Печать Бездны: Шрам на Атласе

Глава 1 Цена Молчания

Поместье Вальмонт умирало. Это не была величественная смерть древнего рода, это было гниение заживо под аккомпанемент сквозняков. В холле пахло застарелой сыростью и пылью, которая осела на некогда бесценных гобеленах серым саваном. Стены, изъеденные грибком, казались больными, а портреты предков в позолоченных рамах смотрели на меня с немым упреком, словно обвиняли в том, что я — последняя, кто еще дышит в этом склепе.

— Не вертись, девка! Стой ровно! — прохрипел отец.

Граф Вальмонт стоял позади меня, и я видела в треснувшем зеркале его отражение. Он походил на ожившего мертвеца: кожа на скулах натянулась, как пергамент, приобретя землистый оттенок, а белки глаз были испещрены красными лопнувшими капиллярами. Его пальцы, желтые от дешевого табака, судорожно впились в шнуровку моего корсета.

Я зажмурилась, чувствуя, как от него исходит тяжелый, приторный запах перегара и немытого тела. Этот запах смешивался с ароматом лавандового мыла, которым я пыталась отмыться утром, создавая тошнотворный коктейль. Когда его костяшки случайно коснулись моей голой кожи, по позвоночнику пробежала волна ледяного отвращения. Мне хотелось выпрыгнуть из собственного тела, лишь бы не чувствовать этого прикосновения.

Резкий рывок — и ребра сдавило так, что в глазах поплыли черные пятна.

— Ты должна быть безупречна снаружи, Наира. Слышишь? — он наклонился к самому моему уху, и я ощутила его горячее, зловонное дыхание. — Если наставницы заметят это уродство на спине до того, как золото перекочует в мой карман, я лично скормлю тебя псам.

Мой шрам отозвался мгновенно. Он не просто болел — он пульсировал, словно живое существо, запертое под слоями бархата. Рваная, рельефная ткань рубца тянулась от самого затылка, разрезая лопатки, и уходила вниз, к пояснице. Для отца этот шрам был «порчей имущества», для меня — единственным честным местом на теле, меткой выжившей.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы — длинные, с тонкими аристократическими запястьями — заметно дрожали. На фоне бледной, почти прозрачной кожи вены казались синими реками. Я была высокой, слишком тонкой, почти прозрачной в этом тусклом свете канделябров. Мои волосы, цвета воронова крыла, тяжелым шелком рассыпались по плечам, но даже они не могли скрыть того напряжения, что сковало мои плечи.

— Ты продаешь меня, как кобылу на ярмарке, — мой голос прозвучал удивительно ровно, хотя внутри всё кричало от ярости. — Только кобыл осматривают в зубы, а меня будут вскрывать, как магический сосуд. Ты хоть понимаешь, что они сделают со мной в «Черном Плюще»?

Отец замер. Его лицо исказилось в гримасе, которую он, вероятно, считал усмешкой.

— Тебе повезет, если тебя выберет хотя бы низший бес, — выплюнул он, и я почувствовала, как капля его слюны обожгла мою шею. — С такой спиной ты должна целовать мои сапоги за то, что я вообще нашел тебе применение. Ты — вещь, Наира. Сломанная, бракованная вещь. И сегодня я избавляюсь от хлама.

Он грубо набросил на мои плечи тяжелый плащ из черного бархата. Его прикосновение было сродни удару. В этот момент я почувствовала, как во мне умирает последняя капля жалости к нему. Остался только холод. Такой же холодный и мертвый, как камни академии, в которую меня ссылали.

Мы вышли в холл. Каблуки моих туфель гулко
стучали по щербатому паркету, отсчитывая последние секунды моей свободы. У входа стояла черная карета, похожая на катафалк. Возница, чье лицо скрывал глубокий капюшон, сидел неподвижно, словно ждал именно меня — свою очередную жертву.

— Езжай, — отец толкнул меня к дверце, даже не удостоив взглядом на прощание. — И не смей возвращаться. Для этого дома ты мертва.

«Я мертва для тебя, отец, — подумала я, сжимая зубы так, что челюсть свело судорогой. — Но я обещаю тебе: когда я вернусь, ты пожалеешь, что я не сгнила в этой карете».

Карета тронулась с места, издав надсадный скрип, похожий на предсмертный хрип. Колеса тяжело провернулись в глубокой колее размокшей земли, и я почувствовала, как затылком ударилась о жесткую обивку сиденья. Внутри экипажа пахло старой кожей и плесенью. Единственным источником света была тонкая щель в заколоченном окне, сквозь которую пробивался серый, безжизненный рассвет.

Я прижала ладони к лицу. Кожа была ледяной, а дыхание — рваным.

— Помни, кто ты, Наира, — эхом отозвался в моей голове голос отца, и я невольно содрогнулась от этого воспоминания. — Ты — ничто. Ты — пустое место, которое я заполнил бархатом.

Я опустила руки и посмотрела на свои колени. Юбка тяжелого платья лежала складками, похожими на застывшую лаву. В этом замкнутом пространстве я физически ощущала, как корсет впивается в тело. Каждый вдох был битвой. Я чувствовала, как косточки китового уса давят на ребра, заставляя мой шрам на спине гореть невыносимым, ядовитым жаром.

Этот шрам... он словно обладал собственным сознанием. Сейчас, вдали от отца, он перестал просто болеть. Он начал зудеть. Тягучее, колючее чувство поднималось от поясницы к шее, заставляя меня выгибаться на сиденье. Казалось, под кожей шевелятся тысячи невидимых насекомых.

Я знала, что это значит. Магия Академии, разлитая в воздухе этих земель, уже начала «прощупывать» меня. Она искала трещины в моем щите. И мой шрам был самой глубокой из них.

Внезапно карета резко подпрыгнула на ухабе. Из потайного кармана моей накидки выпал небольшой предмет. Он со стуком ударился о грязный пол. Я наклонилась, превозмогая боль в затянутой талии, и подобрала его.
Это был старый серебряный гребень моей матери. Единственная вещь, которую отец не успел пропить. На нем еще сохранились следы ее запаха — горькой миндалины и сухих цветов. Я сжала его в кулаке так сильно, что зубцы впились в ладонь.

«Ты обещала, что защитишь меня, мама», — прошептала я одними губами, чувствуя, как по щеке скатилась одинокая, обжигающая слеза. — «Но ты просто ушла, оставив меня на растерзание этому стервятнику».

Я открыла ладонь. На нежной коже остались красные точки от гребня. В этот момент я поняла: слезы — это роскошь, которую я больше не могу себе позволить. В Академии «Черного Плюща» соленая влага на щеках лишь раззадорит хищников.