Печорина

Глава 1. Юлия Нарышева

    Жюли проснулась слишком рано для того, чтобы тревожить сонное спокойствие дома, в котором она гостила, своим неугомонным беспокойством. К тому же Тата, что мирно сопела на соседней кровати, вовсе и не собиралась вставать, а что-либо делать без надзора степенной старшей сестры Юле теперь было нельзя.

    Юля собрала длинные золотистые локоны в простой хвост, сетуя на то, что рядом нет Сони, ее жаворонка-горничной, которая, в какое бы время ни пробудилась Жюли, уже давно была на ногах. И работа у нее спорится. Таких служанок, пожалуй, одна на миллион, учитывая то, что и на доносы она не способна, даже если это действо сулит ей очевидную выгоду. Зато mademoiselle Новицкая, оказывается, способна не только на донос, но и на откровенную клевету, не смотря на то, что Жюли считала Машу своей подругой.

    Но нынче жаловаться и сетовать – поздно. Остается только жить, как установлено и ждать, когда и ее звезда сверкнет на этом беспросветно темном полотне неба. А по понятиям времени это тогда, когда она выйдет замуж. Выйти замуж, собственно, не проблема для Жюли, только вот выходить за того, кто ей не только не симпатичен, но и не перспективен и скучен, она не желала. И ее матушка, Елена Васильевна, хотя Жюли во многом и не поддерживала, в этом была с нею все же согласна.

    Жить как установлено… Жюли села в кровати, тяжело выдохнув, так что стенам этого старинного дома на Мойке показалось, что за плечами этой юной восемнадцатилетней девушки жизнь, полная горечей и разочарований. Что ж, так фактически и было.

    Как установлено… Тяжело и больно вспоминать то время, десять лет назад, когда ее, влюбленную в свою строгую чопорную мать, отцепили от ее юбки и поместили в холодные стены Смольного из которых она вырвалась спустя десять лет плена и за эти десять лет полной изоляции от окружающего мира, успела испытать на себе все его тяготы. А выйдя из одного плена, она попала в не менее жестокий, чего она, разумеется, не ожидала. Ей казалось, что там, за пределами Смольного, ее ждет другая жизнь, жизнь, где она сможет забыть все то, что пришлось ей пережить. Но матушка встретила ее ледяным радушием безразличной и отчужденной дальней родственницы, а отец – хмурым взглядом, по обыкновению уткнутым в бумаги. И ощущение полнейшей непричастности ко всему происходящему поселилось теперь в душе ее и прочно, словно вошь, ухватилось за ее уставшую, измотавшуюся душу. Злиться, ненавидеть и рыдать не было уже сил или, возможно, было слишком много мыслей, из роя которых абсолютно невозможно выбрать одну, чтобы думать о ней снова и снова, беспокоя душу и доводя себя до слез. Мыслей о будущем, чаще всего. Ныне, когда она, вне своих планов, что строила в Смольном, отправилась со старшей сестрой в Петербург, она понимала, что все ее планы слишком шатки для того, чтобы быть актуальными и завтра. Каждый день сулил ей новое открытие в себе, новое разочарование или новую надежду и, что бы это ни было, нужно было продолжать жить и дальше. Ждать.

    Жюли подошла к туалетному столику и, оперевшись о него локтями, критически рассмотрела свое отражение в начищенном до блеска зеркале. Она. В той глуши, откуда она родом на самом деле, не было ни одного малого, что устоял бы перед невинно-дикой красотой Юлии, но сама Юля никогда не задумывалась об этом. Теперь же, после ее роковой встречи с Онегиным, оставаться прежней было невозможно. Хотелось чего-то, что дало бы ей твердую уверенность в том, что былое благородство ее души получит справедливость. И хотя теперь Жюли была уверена, что справедливости в мире нет, именно ее она возносила ныне и ее ныне жаждала больше, чем любви. Справедливости или... мести?

    Она прикоснулась к лицу руками, как бы вертя его перед зеркалом и следя за отражением, своими большими влажными глазами цвета первой весенней травы, рассматривала свои тонкие длинные пальцы, ледяными кольями впившиеся в ее лицо, но она была к себе равнодушна - будто она и не человек для себя, а, прежде всего, вещь. Нужная вещь. Наверное, по рукам можно не только определить будущее, но и узнать прошлое. Моешь ли ты посуду? Нет – значит, не служанка. Аристократичен ли твой род? Тонкие запястья, маленькие руки – да. Если они гладки и мягки, то род этот до сих пор богат, если же шершавы – род давно обеднел. Что ж, пожалуй эти признаки пригодились бы, если бы барышня вдруг оказалась в платье среднего класса и без замысловатой прически. Хотя в Смольном ходили слухи, что бывают аристократичные куртизанки…

    Смольный... В одном этом слове столько ассоциаций! И едва ли хоть одна из них - приятна. Она помнила тот день. День, когда ее разлучили с матерью и стены в которые ее заточили, как птицу, желтые неровные стены темных прохладных коридоров и яркие комнаты, освещенные весенним майским солнцем, где-то в недостижимой дали. Это потом в этих "недостижимых" комнатах она училась играть на скрипке - одинаковая, как и все смолянки, белоснежная затерявшаяся человеческая тень, словно запутавшаяся в рядах пюпитров. Помнила все в тот день. Начиная с утра.

    Яркий солнечный свет бил в лицо. Невесомые занавески с ароматом ландышей кружились на окне. Она хотела в тот день снова сходить к пруду, но в спальню вошла Бонна. Ее няня и гувернантка, обучившая ее итальянскому и немецкому, была пухлой светлой женщиной с хромой походкой и громадными, как казалось Юле, размерами необъятных платий. В тот день хоть Бонна и улыбалась, что-то в ее голосе и серых глазах выдавало тревогу. Такую же тревогу, на которую была похожа мелодия, которую учили смолянки на скрипке - и то ли та мелодия действительно была грустной, то ли это просто мелодия, которую Жюли ненавидела... Юлю усадили, нарядили в накрахмаленное платье, туго затянули идеально заплетенные косички так, что они как-то неестественно стояли - Юля смотрела на себя в зеркало и была недовольна, но возмущаться было не к месту. Все говорили с нею как-то странно, неохотно, тревожно. Но нет, суматохи не было. Мать кротко поцеловала ее в щеку, ничего не сказав. Сестра забрала из рук игрушку, а по щеке Бонны скатилась скупая слеза. И с тех пор о ней больше никогда и никто не плакал. А ей и не нужно это было...

Глава 2. Происшествия у Озерцовых

Mademoiselle Китти сидела уже за столом, устланным белоснежной, как первый снег, скатертью, когда готовые к завтраку, причесанные и опрятные, mesdams Нарышевы спустились в столовую. Она покосилась на них своими голубыми глазами с по-татарски хитрым разрезом, словно зная все их проступки и явно их не поощряя.

- Bonjour, mademoiselle Жюли, Тани (“Доброе утро, мадемуазель” – франц.),- Китти даже встала из-за стола, чтобы сделать книксен. Жюли, стоявшая за старшей сестрой нервически присела, незаметно скорчив рожицу, тогда как Татьяна, преисполненная благодарности за то, что Озерцовы приютили их у себя, вежливо поклонившись проворковала:

- Merci, mon cher, et bonjour à toi ! («Спасибо, моя милая, и тебе доброе утро!» - франц.) – Татьяна прошла на свое место возле Китти. - Vous avez des lits merveilleux (“У вас замечательные кровати”, – франц.)

- Vraiment? («Правда?» - франц.) Надеюсь, что всем они пришлись по вкусу, - Китти прожгла взглядом Жюли и та, понимая свое положение гостьи, сделала робкий вид, опустив ресницы и рассматривая начищенный паркет, к которому жалко даже прикасаться каблуками своих домашних туфель из боязни поцарапать его идеально полированную поверхность.

Жюли понимала, что Катя относит этот упрек именно к ней, так как считает ее неблагодарной. Но как бы ни старалась Жюли возродить в душе своей былое возмущение и ненависть к дочке подруги матери, ей было просто все равно. Благодарить и считать себя содержанкой – увольте, ведь ее родители еще живы! Хотя, даже недовольство Кати можно было понять.

Жюли, не поднимая глаз, села за стол напротив сестры. Служанка по имени Мила быстро прошмыгнула к столу, принеся серебряный поднос. Жюли кивком и невнятным бормотанием поблагодарила ее за принесенные приборы и принялась вслушиваться в разговор Таты и Китти.

- Граф Бахметьев почтит своим присутствием бал у Валентьевых. Надеюсь, мы тоже получим приглашение, - Китти периодически оглядывала комнату своим надменным взглядом из-под полуопущенных век. Она явно ощущала себя хозяйкой положения и, вне всякого сомнения, этой гостиной.

- Да, очень хотелось бы. Ваша матушка несомненно его получит, - сказала Тата и уткнулась в рассматривание приборов.

- Надеюсь, - выдохнула Китти. – А вот и она.

Все девушки одновременно поднялись, приветствуя легким реверансом мадам Озерцову.

Ирина Озерцова была женщиной сорока лет. Элегантная и изящная, она обладала грацией кошки и достоинством королевы. На лице ее, казалось, не было ни одной морщинки, хотя они бы вряд ли испортили величественно-аристократичную красоту мадам, которая своими глубокими бархатными карими глазами и длинными ресницами пленила не одно сердце и растопила даже ледяную душу князя Озерцова, превратив сурового мужчину в веселого и беззаботного старичка.

- Сидите, дорогие, - сказала княгиня и прошла к стулу во главе стола. – Китти, где же Серж?

- Mon cher еще в своей комнате, maman (“Мой дорогой…, мама” – франц.).

- Отлично, - выдохнула мадам и расправила салфетки, разложенные на скатерти. – Нынче вечером приедут Шаховские. Ольга будет. Ma chere, ты понимаешь о чем я.

- Qui, maman (“Да, мама” – франц.). Сержу давно пора жениться.

Жюли отвела озорной понимающий взгляд, поняв о чем речь и уставилась на сестру. Та была огорчена, наверное, тем, что еще один потенциальный жених канул для нее в Лету. Но Жюли было все равно. На завтрак подали œuf poché (яйцо “пашот”), бекон и булочку – из подражания настоящим французским завтракам. Жюли терпеть не могла яйца раньше – в детстве ее гувернантка вовсе не могла впихнуть в нее ни кусочка яйца, но нынче, после Смольного с его рационом, Жюли не была особо привередливой. Завтрак начался в полном молчании, так как обсуждать начатое с Татой Китти не хотела, а мадам Ирина не находила нужным о чем-либо говорить.

Мила суетилась у стола, поправляя салфетки, поворачивая форфоровую белоснежную вазу с нарциссами, которые достать было очень затруднительно в зимнем Петербурге. И Жюли начало казаться, что Мила похожа на Соню – преданная служанка, которая и не подумает доносить. Это сразу было видно. Темно-синие, почти черные глаза смотрели слегка испуганно и особенно часто падали на лицо мадам Ирины, ища в ее чертах недовольство или одобрение. Длинная черная коса шла до пояса и Мила ее постоянно недовольно откидывала, увлеченно занимаясь хлопотами по дому. Ее можно было видеть, пожалуй, в любое время дня в любом уголке дома – то протирающую пыль на статуях из гипса, то натирающую паркет, то затапливающую очаг или же камин в столовой. Даже завтрак в столовой подает она. Создается такое впечатление, что у Озерцовых только одна служанка. Хотя на самом деле их целая свита! Иначе как может такая маленькая молоденькая девушка все успевать, да еще и впрок?

- Мадам, вам письмо, - Мила присела в легком реверансе и подала княгине Озерцовой письмо. Та неспешно сложила салфетку с груди на колени, оставила трапезу и принялась неспешно-аккуратно распечатывать письмо. Она все делала неспешно, даже не смотря на то, что ее дочь Китти так прожигала ее любопытным взглядом, что даже Юля бы смутилась и распечатала письмо побыстрее.

Китти уставилась на мать, но, заметив лукавый взгляд Жюли, уткнулась в тарелку с едой. Тата, безразличная ко всему происходящему, наслаждалась завтраком.

- Mon amis (“Мои друзья” – франц.), нас приглашают на бал Валентьевы. Чудо, что за день! Срочно нужно сшить платья, мои дорогие. Сию минуту… После завтрака сразу напишу Валентьевым. Такая Петербургская знать и зовет! Дорогие мои, это будет грандиозно! И кто им сказал, что дорогие Нарышевы гостят у нас? Да, да, милочка, они и вас пригласили. Какие молодцы! Ой, нет, я не могу есть. Срочно напишу ответ.

Глава 3. У Валентьевых

Часы пробили пятнадцать минут первого и в залу слетелись прелестные бабочки Нарышевых и Озерцовых. Мадам Ирэн, патронируя юных дам, цель жизни и смерти которых – составить удачную партию (“В вист!” - так часто цинично шутила Юля, разумеется, про себя), провела их к хозяевам торжества – мадам и мсье Валентьевым, рядом с которыми стояла их миниатюрная дочь – мадемуазель Светлана Валентьева.

Все приветливо раскланялись, князь Валентьев на секунду дольше задержал руку Жюли и сказал ей, что помнил ее еще совсем ребенком и надеется увидеть ее маменьку и папеньку на следующем балу. Непременно, когда приедут они из Мимозы в Петербург, пусть заезжают к ним – они всегда рады старым друзьям! Разумеется, она обещает, что они приедут. Тата неодобрительно покачала головой и Юля только больше утвердилась в том, что ведет себя правильно. То, что не нравится женщинам – нравится мужчинам и наоборот, как бы трудно вам не было это признать.

Великолепие бала было для Жюли чем-то новым и вначале она даже было увлеклась. Великолепные бра и люстры с тысячами свечей, французские окна в пол, сквозь которые, среди обрывочных отблесков зала, видны белоснежные сугробы снега и мощные стволы деревьев. Начищенный паркет, резные потолки и своды, чудесные позолоченные двери ручной работы и ажурные галтели. Все это богатое великолепие дома приводило в восторг, но не настолько сильный как у Китти, буквально задыхающейся от его переизбытка.

Жюли прошла к своему месту, держа в ридикюле заранее подготовленную к балу книжечку. Случилось так, что она села у дамы, что благоухала ароматом едва ли терпимым, причем обильно облитым, видимо, и на платье, и на волосы, и даже, - о Боже! – за уши! Жюли поднесла к носу букет флердоранжа, который согласно моде теперь требовалось носить с собой, и принялась оглядываться по сторонам. Пока взгляд ее, кокетливо перекрытый веером из цветов не упал на стоящего в дверях П… Черт, она не может вспомнить его имени, но он абсолютно явно смотрит на нее!

- Княжна, позвольте представить вам, мой сослуживец, юнкер Соколов Василий Николаевич, - послышался голос Сержа и Юля почтительно встала.

- Bonjour, - она присела в реверансе. Застенчивый молодой человек постоянно убирал прядь каштановых кудрявых волос с потного лба и смотрел дикими темными глазами, казалось, раскрасневшимися, как и щеки, после танцев.

- Очень приятно познакомиться с вами, княжна, - юнкер пожал ее руку, не осмелившись поцеловать.

- Moi aussi (“Мне тоже” – франц.), - она лукаво сверкнула глазами в сторону Соколова, не забыв приметить как заходили у Сержа жевалки и как сжались его руки в кулаки. Это укрепило ее в сознании силы, которой она обладала над ним.

- Позвольте мне иметь удовольствие пригласить вас на кадриль, mademoiselle, - Соколов сделал усердный кивок головы, словно желая заставить Юлию дать положительный ответ, и заложил одну руку за спину в готовности к танцу. Юля улыбнулась и посмотрела на Сержа.

- Qui, но этот танец я уже обещала мсье Озерцову, - сказала Юля и прожгла взглядом князя. Тот поднял на нее взгляд, просияв. Несомненно, юноша был красив – выдающиеся скулы, густые русо-каштановые волосы и медовые глаза. Но что-то в Жюли хотело справедливости. Все той же, что не хватило ей в Смольном. По сути, она только что совершила непростительное – пригласила мужчину на танец: сказала, что Сергей пригласил ее, хотя он этого не делал и теперь, по причине своей джентельменовости, князь Озерцов будет танцевать с ней. Но кто узнает об этом еще, кроме нее и Сержа? Никто. А тайны сближают людей. Пусть они имеют даже просто одинаковое их количество, пусть даже они у каждого свои.

- Да, mon amie, мадемуазель уже обещала этот танец мне, - он нетерпеливо смотрел на Жюли, стыдливо отводящую глаза в сторону, при этом прячась за веер флердоранжа.

- Что ж, пардон, - сказал Василь и думал уже, отверженный и поникше-злой, повернуться на каблуках и уйти в сторону, как Жюли остановила его, положив руку на лацкан его темного пиджака. Невесомое прикосновение - великолепный результат. Соколов резко обернулся и посмотрел ей прямо в глаза. В них сверкала уже смягченная обида, а не свирепая ярость.

- Но я могу предложить вам… вальс, - она приветливо улыбнулась и ему хватило такой огромной награды за смирение.

- Благодарю, - пожалуй, Жюли впервые и в последние слышала в своей жизни слово, сказанное в ее адрес настолько искренне.

Грянула кадриль. Юля улыбалась и была весела как никогда. Серж бывал то угрюм, то, глядя на свою партнершу, весел. Она успела разглядеть в его взгляде упрек. Вероятно, он обижен, что она дала шанс Соколову. Но, к сожалению или к счастью, такового требовали правила. А она ни за что от них не отступится. И потом, кому как не юношам знать, что именно дамы обладают привилегированной возможностью выбирать? Она и выбирает. У нее такой возраст. У нее такой стиль.

Затем были танцы еще и еще. Весь вальс она кокетничала с юнкером Василем Соколовым и они успели отлично подружиться. И не смотря на то, что за три тура она не начала задыхаться, Жюли попросила отдыха и они с Соколовым встали у окна. Он пил шампанское, скорее всего, для храбрости. Мазурку она танцевала с Пьером Анненковым, статным офицером, правда, абсолютно лишенным мозгов. Что, к сожалению, Юле все же пришлось признать. Затем она отдыхала с Китти, пока Тата танцевала вальс с каким-то поручиком, с которым их успела познакомить мадам Озерцова.

Китти на кавалеров не везло. Все они ей не нравились (она не умела принимать мужчин такими, какие они есть и каждый раз бывала в них разочарована - что ж, такова участь романтичных девиц) и голова у нее сегодня кружилась. Она с интересом поведала Жюли, усердно обмахивающейся веером, что некий Ржевский, который знаком с Тумановыми, познакомил Быстровых с Печориным, а старая мадам Быстрова познакомила с Григорием Александровичем и ее, Китти. Да, кстати, звать Печорина Григорием. На редкость обаятельный человек.