Пепел - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Орлов Алексей Валентинович (самиздат)

Глава 1. Илья. Инцидент на городском пляже

Настоящее время. Южный город, побережье. Полдень.

Знаешь, что самое смешное в бессмертии? Оно не делает тебя счастливым. Совсем. Оно просто даёт тебе бесконечное время на то, чтобы думать о том, каким идиотом ты был при жизни.

Я сижу на раскладном стульчике — стареньком, ещё с довоенных времён, — и делаю вид, что читаю газету. На самом деле я уже давно её прочитал, от корки до корки, включая объявления о пропаже кошек и рекламу зубной пасты. Просто газета — это хороший щит. Опустил глаза — и ты не смотришь на людей. И люди не смотрят на тебя. Все счастливы.

Солнце печёт нещадно. Июль, суббота, городской пляж забит до отказа. Тела, тела, тела — молодые, старые, красивые, не очень. Дети орут, музыка орёт из чьих-то динамиков, пахнет шашлыком, потом и морем. Обычный день. Прекрасный день.

Я люблю море. Оно солёное, бесконечное и ему плевать на твои проблемы. Тысячу лет назад, тысячу лет вперёд — ему всё равно. Волны будут так же биться о берег, так же шуршать галькой, так же уносить в себя всё, что ты в неё бросишь. Мысль успокаивает. Особенно когда внутри тебя живут тысячи мёртвых, которые хотят задавать вопросы.

Я как раз дошёл до раздела спорта — очередная победа наших футболистов, очередные разборки болельщиков, — когда услышал её.

Душ на этом пляже — отдельный вид искусства. Ржавая конструкция с несколькими лейками, вода течёт чуть тёплая, чуть солёная, но народ ломится туда после купания, чтобы смыть с себя песок и соль. И сейчас там стояла девушка.

Я поднял глаза — чисто механически, на звук воды. И замер на секунду.

Она была... заметной. Молодая, длинноногая, в открытом купальнике, который скорее подчёркивал, чем скрывал. Она мылилась, извивалась, подставляла лицо воде и делала это абсолютно естественно, будто вокруг не было никого. Ноль стеснения. Ноль мысли о том, что кто-то смотрит. Просто наслаждение моментом.

Я смотрел на неё пару секунд. Потом перевёл взгляд обратно на газету. И вдруг — вырвалось.

— Как же задолбали эти шлюхи...

Тихо. В пространство. Просто мысль вслух. Я даже не понял сразу, что сказал это вслух. Просто усталость, наверное. Или возраст. Или и то, и другое. Я не хотел никого оскорбить. Я просто... выдохнул.

И тут же услышал за спиной топот. Тяжёлый, злой, стремительный.

— Ты кому это сказал, баран?!

Я поднял глаза. Передо мной стоял молодой человек. Лет двадцать пять — двадцать семь, загорелый до черноты, в дорогих плавках, с золотой цепью на шее толщиной в палец. Глаза налиты кровью, кулаки сжаты, челюсть ходит ходуном. Классический мажор, каких я видел тысячи. Деньги, власть, безнаказанность — и полное отсутствие тормозов.

— Я это в пространство сказал, — ответил я спокойно. — Извините, если задел.

— В пространство?! — заорал он так, что на нас начали оглядываться. — Ты мою девушку шлюхой назвал! Ты вообще знаешь, кто я такой?!

Я вздохнул. Глубоко, устало. Опять. Вечно одно и то же. Кто-то всегда хочет доказать, что он главный. Что его надо бояться. Что он — пуп земли.

— Понятия не имею, — честно ответил я. И это была правда. Я давно перестал следить за местными знаменитостями. Мне хватало своих демонов.

— Я сын Крейна! — выпалил он. Имя прозвучало гордо, со смаком, будто он объявлял себя императором Вселенной. — Барона Крейна! Из южной коалиции!

Я знал это имя. Крейн. Южный магнат. Нефть, газ, транспорт, политика. Один из тех, кто развязал ту войну два года назад. Один из тех, кто прятался в бункере, пока другие гибли. Один из тех, чьи приказы превратили тысячи людей в пепел. В мой пепел.

— О, — сказал я. — Приятно познакомиться.

Мой тон, видимо, его добил. Он рванулся ко мне, и я уже приготовился к самому скучному — объяснять, почему бить меня бесполезно. Но тут из-за его спины бесшумно выросла фигура.

Охранник. Я заметил его только сейчас, хотя должен был сразу. Профессионал высокого класса. Высокий, сухой, с глазами-щелками и лицом, на котором не отражалось ничего. Он перехватил руку мажора в миллиметре от моего лица. Перехватил жёстко, но аккуратно, чтобы не сломать, но чтобы понял: шутки кончились.

— Тихо, — сказал он одними губами, наклоняясь к уху парня. — Прекрати немедленно. Это Пепел.

Мажор застыл. Я видел, как меняется его лицо — от гнева к недоумению, от недоумения к узнаванию, от узнавания к животному, ледяному ужасу. Это было забавно. В такие моменты я всегда вспоминаю, что, несмотря на всё, что я сделал, люди всё ещё способны удивляться.

— Что?.. — переспросил он севшим голосом. Губы побелели, кадык заходил ходуном.

— Извиняйся, — сквозь зубы процедил охранник. — Быстро. И уходим.

Мажор сглотнул. Раз. Другой. Третий. Я видел, как в нём борются страх, гордость и непонимание. Потом страх победил.

— Я... — голос сорвался. Он прочистил горло. — Простите. Я не знал. Не хотел беспокоить. Ошибся. Всего доброго.

Он попятился, наступил на чей-то пляжный коврик, споткнулся, развернулся и почти побежал, врезаясь в людей, не замечая ничего. Охранник задержался на секунду, коротко поклонился мне — профессионально, без подобострастия — и исчез в толпе.

Глава 2. Илья. Два года до этого.

Северный фронт. Зона боевых действий. Два года назад.

Знаешь, говорят, в момент смерти вся жизнь перед глазами пролетает. Враньё чистой воды. Ничего не пролетает. Только одна мысль, самая дурацкая, самая нелепая, которая застряла в голове, как заноза.

У меня это был термос.

Обычный армейский термос, трофейный. Достался мне ещё в первую неделю мобилизации от убитого офицера. Хороший термос, толстые стенки, держит тепло по двенадцать часов. Я его берёг как зеницу ока. Чистил, протирал, носил с гордостью.

И вот я нёс его в штабную землянку, где заседало начальство. Кофе, свежий, горячий, с сахаром — роскошь по нынешним временам. Я его сам сварил, на костре, тайком от всех. Гордился собой. Думал: похвалят, может, премию дадут или отпуск.

Я был писарем. Штабная крыса с брюшком, одышкой и хроническим недосыпом. Мобилизовали меня, сорокадвухлетнего, потому что всех, кто мог держать винтовку, уже положили в мясорубке южных болот. Моим оружием была авторучка. Моим полем боя — стол, заваленный сводками, нарядами, донесениями и похоронками, которые я перепечатывал на бланки.

Я ненавидел войну. Не как пацифист, не как идейный противник насилия. Я ненавидел её как завхоз, который ненавидит бардак. Грязь, хаос, бессмысленность, разгильдяйство — вот что такое война. Люди гибли не красиво, не героически, а глупо. Поскользнулся в грязи — сломал шею. Заснул на посту — замёрз. Получил письмо от жены, что она ушла к другому — пустил пулю в лоб.

И только иногда, очень редко, война показывала свою истинную сущность — безжалостную, равнодушную, механическую. Как огромная мясорубка, которая перемалывает всех без разбора.

Тот день был серым, как стираная портянка. Моросил дождь, мелкий, противный, перемешанный с сажей и пеплом от сгоревшего неделю назад леса. Небо висело низко, давило на плечи. Я вышел из своего блиндажа, прижимая к груди драгоценный термос, и зашагал по хлипким мосткам к штабной землянке.

Вокруг суетились люди, бегали связные, где-то вдалеке ухала артиллерия — своя, чужая, уже не разобрать. Кто-то кричал, кто-то матерился, кто-то тащил ящики с патронами. Обычный день на войне. Обычный, серый, промозглый день.

Я шёл и думал о том, что после войны, если выживу, куплю себе маленький домик у моря. Буду сидеть на веранде, пить чай, читать газеты и ни о чём не думать. Ни о сводках, ни о похоронках, ни о том, кто сегодня не вернулся.

Я дошёл уже до половины пути, когда небо завыло.

Это не был вой снаряда — я слышал их сотни, они свистят по-другому, тоньше, злее. Это не был гул самолётов — те гудят басовито, тяжело. Это был надрыв, треск, будто само мироздание решило сходить по нужде. Звук нарастал, заполнял собой всё пространство, проникал в кости, в мозг, в душу. Я физически чувствовал его — вибрацией в зубах, холодом в позвоночнике, дрожью в коленях.

— Воздух! — заорал кто-то рядом. — Воздух! Ложись!

Я не побежал в укрытие. Не было смысла. Я просто упал лицом в грязь, в эту холодную, жирную, воняющую порохом и смертью жижу. Инстинкт самосохранения, выработанный миллионами лет эволюции, заставил меня зарыться носом в землю, прикрыть голову руками. Термос я прижал под себя, под живот. Привычка беречь своё имущество.

Дурак.

А потом пришёл свет.

Он не был белым. Белый свет — это для лампочек и для детских книжек про рай. Этот свет был цвета расплавленного металла, жидкого солнца, которое вдруг решило пролиться на землю, чтобы сжечь всё живое. Он проникал сквозь закрытые веки, сквозь руки, сквозь череп. Я видел свои кости, свои сосуды, свой мозг — всё просвечивало, будто я стал рентгеновским снимком самого себя.

Жар был такой, что я слышал, как закипает вода в лужах вокруг меня. Как шипит и испаряется грязь. Как лопаются камни. Как плавится металл. Ударная волна прошла надо мной, срывая одежду, выдирая волосы, сдирая кожу, но... не убивая.

Почему? Я не знаю до сих пор. Может, потому что я упал в какую-то складку местности. Может, потому что термос сыграл роль щита. Может, просто повезло. Или не повезло — с какой стороны посмотреть.

Боль была всеобъемлющей. Не было ни одной клетки моего тела, которая не горела бы в этот момент. Каждая клетка плавилась, умирала и возрождалась за долю секунды. Я не кричал — у меня не было рта, чтобы кричать. Я не дышал — лёгкие спеклись в один комок. Я не думал — мозг кипел в черепной коробке. Я был просто сгустком агонии, висящим в центре ядерного ада, и эта агония длилась вечность.

А потом всё кончилось.

Тишина. Звенящая, абсолютная, вакуумная тишина. Даже дождь перестал — он просто испарился, не долетев до земли.

Я попытался пошевелиться. Сначала подумать — могу ли я пошевелиться. Потом дать команду мышцам. Потом почувствовать, что мышцы есть.

Я пошевелился. Я встал.

Мир вокруг был другим.

Я стоял на дне огромной воронки. Её края терялись где-то далеко и вверху, в мутном, затянутом пылью и паром небе. Диаметр — метров триста, не меньше. Глубина — как пятиэтажка. Земля под ногами была спекшейся коркой, похожей на чёрное стекло. Гладкое, блестящее, ещё дымящееся. Оно стыло, потрескивало, и эти звуки были единственным, что нарушало тишину.

Глава 3. Владимир. Два года до этого. Решение

Северные земли. Замок Владимира Мудрого. Два года назад.

Я не люблю, когда мне докладывают о чудесах.

Чудеса — это обычно то, чего не может быть. А если чего-то не может быть, значит, кто-то врёт, ошибается или недопонимает. И моя работа — разобраться, что именно.

Поэтому когда начальник разведки доложил мне о "неуязвимом человеке", который появился в зоне боевых действий и превращает солдат противника в пепел, я сначала отправил запрос на проверку. Потом второй. Потом третий. Потом послал своих людей.

Результаты были одинаковыми: слухи подтверждались. Неуязвимый существовал. Он действительно превращал людей в пепел. И с каждым днём слухи о нём становились всё страшнее.

— Он уничтожил отряд особого назначения, — докладывал начальник разведки, нервно теребя пуговицу мундира. — Двадцать человек, лучшие из лучших. Все превратились в пепел за минуту.

— Наши? — спросил я.

— Наши, — он побледнел. — Послали ликвидировать.

Я молчал, переваривая информацию. Своих же послали. Идиоты.

— Кто приказал?

— Генерал Потапов. Самостоятельно, без согласования.

— Потапова — под арест, — сказал я спокойно. — За самодеятельность. Дальше.

— Противник тоже посылал отряды. Три раза. Никто не вернулся. Только пепел на месте их встречи.

Я встал, подошёл к панорамному окну. За стенами замка раскинулся город — мой город, мои люди, моя ответственность. Небоскрёбы делового центра, жилые кварталы, порт с огромными контейнеровозами, вертолёты, снующие над крышами. Современный мир, двадцать первый век, несмотря на войну.

Где-то там, в выжженной зоне, ходил человек, который одним взглядом мог превратить армию в прах.

— Что о нём известно? — спросил я, не оборачиваясь.

— Имя — Илья. Возраст — около сорока. Штабной писарь, гражданская специальность — бухгалтер. Никаких магических способностей ранее не проявлял. Попал в эпицентр ядерного взрыва, выжил, приобрёл способности. Сейчас находится в ничейной зоне, перемещается хаотично, контактов не ищет.

— Писарь, — повторил я. — Обычный бухгалтер.

— Так точно.

Я обернулся.

— Что он делает сейчас? Ну, кроме того что превращает людей в пепел?

— По наблюдениям... — разведчик замялся. — Чистит картошку.

— Что?

— Чистит картошку, ваше величество. Сидит на крыльце разрушенной хаты, чистит картошку и смотрит на закат. Может сидеть часами. Наши дроны засекли, — добавил он, видя моё удивление. — Беспилотники работают в зоне, несмотря на помехи.

Я неожиданно для себя усмехнулся. Бухгалтер, переживший ядерный взрыв, неуязвимый, страшный, превращающий людей в пепел — и чистящий картошку на закате.

— Оставьте меня, — сказал я. — И пришлите спутниковые снимки зоны.

---

Я думал три дня.

Три дня я прокручивал варианты, взвешивал риски, просчитывал последствия. Моя работа — думать. За это меня и прозвали Мудрым. Не за то, что я умнее всех, а за то, что я умею видеть на несколько ходов вперёд.

Вариант первый: послать армию. Захватить, уничтожить, изолировать. Риски: армия превратится в пепел. Потери — колоссальные. Результат — никакой.

Вариант второй: игнорировать. Пусть живёт сам по себе, никого не трогает. Риски: рано или поздно его найдут враги и используют против нас. Или он сам, устав от одиночества, начнёт мстить всем подряд.

Вариант третий: договориться. Попытаться установить контакт, предложить союз, убедить, что мы не враги. Риски: он может убить и меня. Но если получится — мы получим союзника, которого не победить.

Я выбрал третий. Потому что только в нём был шанс на мир. А мир — это то, ради чего я работал двадцать лет.

Я никому не сказал о своём решении. Ни Совету, ни министрам, ни даже ближайшим советникам. Вызвал начальника личной охраны, приказал готовить внедорожник с усиленной защитой и запасом топлива.

— Ваше величество, куда мы едем? — спросил он.

— На юг, в зону отчуждения, — ответил я спокойно.

Он побледнел. Зона отчуждения была местом, откуда не возвращались. Там хозяйничал Пепел.

— Но...

— Мы доедем до границы зоны. Дальше я пойду один.

— Ваше величество, это безумие, — сказал он. — Он же убивает всех, кто приближается с оружием.

— А я еду без оружия, — ответил я. — И без охраны. Вы только довезёте.

— Но...

— Приказ.

Он подчинился. Хороший солдат.

Дорога заняла один день. Мы мчались по скоростной трассе, потом свернули на разбитые военные дороги, потом пошли по бездорожью. Внедорожник справлялся — хорошая машина, усиленная подвеска, броня.

Глава 4. Илья. Два года до этого. Встреча

Зона отчуждения. Разрушенная деревня. Два года назад.

Я сидел на крыльце и чистил картошку.

Картошка была последней. Я нашёл её в подвале полуразрушенной хаты — чудом уцелела, не сгорела, не засохла. Целый мешок. Для меня тогда это было богатством. Еда, привычное дело, ритуал. Когда чистишь картошку, не думаешь о том, сколько людей ты превратил в пепел. Не думаешь о том, что будет завтра. Просто чистишь, и всё.

Закат был красивым. Даже здесь, в мёртвой зоне, закаты остались красивыми. Солнце садилось в тучи, окрашивая небо в багровые тона — под цвет того, что творилось у меня внутри.

Я уже сбился со счёта, сколько дней прошло после взрыва. Неделя? Две? Месяц? Время здесь текло иначе. Не было ни расписания, ни обязанностей, ни людей. Только я и тишина. И призраки, которые приходили по ночам.

Я знал, что за мной следят. Дроны жужжали в небе, спутники щёлкали снимками, разведгруппы прощупывали границы. Я их не трогал, пока они не лезли. Пусть смотрят. Мне нечего скрывать.

Но когда они приходили с оружием — приходилось убирать. Я не хотел. Правда, не хотел. Но они не оставляли выбора. Агрессия требовала ответа. И я отвечал.

В тот день я чувствовал что-то необычное. Беспокойство, которое не мог объяснить. Будто что-то должно было случиться. Я чистил картошку и ждал.

И дождался.

Сначала я услышал шаги. Не крадущиеся, не скрытные — обычные, спокойные, неторопливые. Кто-то шёл прямо ко мне, не таясь. Я не обернулся. Продолжал чистить.

Потом шаги стихли. Кто-то стоял за спиной, метрах в двадцати. Я чувствовал его взгляд — не агрессивный, не враждебный. Просто любопытный.

Я молчал. Он молчал.

Потом шаги возобновились. Медленные, спокойные. Человек подошёл к крыльцу, остановился.

— Можно? — спросил он.

Голос был незнакомый. Спокойный, уверенный, без страха.

Я поднял голову.

Передо мной стоял мужчина лет пятидесяти, в лёгком защитном костюме, со шлемом в руке. Лицо умное, усталое, но не злое. Глаза внимательные, изучающие, но без той хищной искры, которую я видел у всех, кто приходил убивать.

— Садись, — сказал я.

Он снял шлем, сел рядом на ступеньку. Просто сел, будто мы соседи, встретившиеся у колодца. Будто вокруг не было мёртвой зоны, радиации и тысяч призраков.

— Здравствуй, Илья, — сказал он. — Картошку чистишь?

Я замер. Откуда он знает моё имя? Я никому его не называл. Ни одному из тех, кто приходил.

— А ты кто? — спросил я, не глядя на него.

— Владимир. Правитель северных земель.

Я усмехнулся. Правитель. Здесь, в мёртвой зоне, один, без охраны. Либо безумец, либо самоубийца.

— Далеко забрался, правитель. Тут опасно. Радиация, между прочим.

— Знаю. Костюм защищает.

— А если я тебя убью?

— Зачем? — он пожал плечами. — Я без оружия. И без охраны. Просто пришёл поговорить.

Я посмотрел на него. Долго, внимательно. Искал ложь, скрытую угрозу, какой-то подвох. Не нашёл.

— Откуда знаешь моё имя?

— Разведка доложила, — честно ответил он. — Я правитель, мне положено знать.

— И про картошку тоже?

— И про картошку тоже.

Я хмыкнул. Честный, гад. Не врёт.

— И чего ты хочешь?

— Поговорить. О жизни. О том, что дальше. Ты всех сжечь хочешь? Или может, вместе подумаем, как дальше жить?

Я отложил нож. Повернулся к нему. Впервые за долгое время — посмотрел человеку в глаза.

— А ты не боишься?

— Боюсь, — ответил он. — Но страх — не повод не делать то, что нужно.

— Что нужно?

— Остановить войну. Ты уже начал, между прочим. Без тебя она бы ещё год длилась. А теперь все боятся. И это хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. Потому что страх заставляет думать. А когда люди думают, они реже убивают.

Я задумался. Странная логика. Но в ней что-то было.

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? — спросил я.

— Верю, — ответил он. — Я двадцать лет этим занимаюсь. Убеждаю людей не убивать друг друга. Иногда получается.

— А когда не получается?

— Тогда начинается война. Как эта.

Я посмотрел на закат. Красное небо, чёрная земля, тишина.

— Я не хотел убивать, — сказал я тихо. — Они сами приходили.

— Знаю. Я потому и пришёл один. Без оружия. Чтобы ты понял: я не враг.

— А кто ты?

— Друг, — просто ответил он. — Если захочешь.

Глава 5. Тимур. Жизнь до

Южный город. Особняк Крейна. Неделя до встречи на пляже.

Меня зовут Тимур. Мне двадцать шесть лет. Я сын барона Крейна, одного из богатейших людей южной коалиции. У меня есть всё, что можно купить за деньги: машины, квартиры, девушки, друзья, уважение. Всё, кроме одного — смысла.

Просыпаюсь я обычно в полдень. Не потому что не могу раньше, а потому что не зачем. Дел нет, обязанностей нет, ответственности нет. Отец давно махнул на меня рукой — лишь бы не позорил фамилию. А я и не позорю. Я просто существую.

Сегодняшний день не отличался от вчерашнего. Завтрак из трёх блюд, который готовит личный повар. Кофе, привезённый из Колумбии. Свежая пресса, которую я пролистываю по диагонали. Потом звонки, встречи, тусовки.

— Тимур, — сказал отец, когда я спустился в столовую. Он сидел во главе стола с неизменным виски в руке. — У меня к тебе разговор.

Я внутренне напрягся. Разговоры с отцом обычно заканчивались скандалами.

— Слушаю.

— Через неделю приём в честь южных магнатов. Ты должен быть. И должен привести туда нормальную девушку, а не очередную модель с обложки.

— А что не так с моделями?

— То, что они думают только о деньгах, — отец поморщился. — Мне нужна репутация, Тимур. А ты своими выходками её портишь.

Я промолчал. Спорить бесполезно.

После завтрака я поехал к друзьям. У нас была своя компания — такие же мажоры, как я, дети богатых родителей. Мы собирались в закрытых клубах, пили дорогое виски, обсуждали тачки и телок, иногда нюхали кокс. Весело, пусто, бессмысленно.

— Слышал, твой батя опять наезжает? — спросил Руслан, мой приятель с детства.

— А когда он не наезжал? — я пожал плечами. — Ему всё не так.

— А ты плюнь. Скоро сам будешь рулить.

— Когда?

— Ну... — он замялся. — Когда-нибудь.

Я усмехнулся. Когда-нибудь. Это "когда-нибудь" длилось уже десять лет. Отец не собирался отдавать бразды правления. Я был для него просто декорацией, наследником, который должен ждать.

— Ладно, поехали на пляж, — предложил кто-то. — Жара, девки, музыка.

Мы поехали.

---

Городской пляж был забит до отказа. Суббота, солнце, море — всё как положено. Мы заняли VIP-зону, разлеглись на шезлонгах, заказали выпивку. Руслан сразу начал клеить каких-то девчонок, остальные обсуждали последние новости.

А я смотрел на море и думал о своём.

О том, что мне двадцать шесть, а я ничего не сделал в этой жизни. О том, что отец прав — я пустышка. О том, что даже девушка моя, Карина, нужна мне только для того, чтобы было с кем появляться на людях.

Карина... Она была красивой. Длинноногой, холёной, с идеальной улыбкой и пустыми глазами. Мы встречались полгода, и за это время я ни разу не спросил, о чём она думает. Мне было всё равно. Ей, кажется, тоже.

Сейчас она плескалась в море, потом пошла под душ — смывать соль. Я смотрел на неё без всякого интереса. Просто объект. Просто картинка.

И тут я услышал.

— Как же задолбали эти шлюхи...

Я обернулся. Метрах в десяти сидел на раскладном стульчике какой-то мужик. Полноватый, в семейных трусах, с газетой в руках. Обычный пенсионер, каких на пляже сотни. Но сказал это именно он.

— Ты кому это сказал, баран?! — я вскочил и рванул к нему. Во мне вскипела злость. Не потому что я защищал Карину, а потому что он посмел. Посмел сказать то, что я сам часто думал, но вслух не произносил. Это было моё право — думать плохо о своей девушке. А его — нет.

Мужик поднял на меня глаза. Спокойные, усталые, равнодушные.

— Я это в пространство сказал, — ответил он. — Извините, если задел.

— В пространство?! — заорал я. — Ты мою девушку шлюхой назвал! Ты вообще знаешь, кто я такой?!

— Понятия не имею.

— Я сын Крейна! Барона Крейна! Из южной коалиции!

Я думал, он испугается. Имя отца работало безотказно. Но мужик только усмехнулся.

— О, — сказал он. — Приятно познакомиться.

Я рванул к нему, сжимая кулаки. И тут из-за моей спины выросла фигура.

Мой охранник. Он перехватил мою руку в миллиметре от лица этого типа.

— Тихо, — прошептал он мне на ухо. — Прекрати немедленно. Это Пепел.

Я застыл. Пепел? Тот самый? Легенда? Чудовище, которое уничтожает армии?

— Что?.. — переспросил я севшим голосом.

— Извиняйся, — процедил охранник. — Быстро. И уходим.

Я сглотнул. Посмотрел на мужика. Обычный, полноватый, с газетой. Ничего особенного. Но если это правда...

— Простите, — выдавил я. — Я не знал. Не хотел беспокоить. Ошибся. Всего доброго.

Глава 6. Илья. Ученик

Дом Ильи на окраине. Раннее утро. Настоящее время.

Я проснулся до рассвета. Привычка, выработанная за два года мирной жизни — вставать с солнцем, пить чай на веранде, слушать птиц. В зоне отчуждения я тоже вставал рано, но там было тихо. Мёртво тихо. А здесь птицы пели, и это было прекрасно.

Я сидел с кружкой чая, смотрел, как небо светлеет, и думал о вчерашнем. О сыне Крейна. О его глазах, когда охранник прошептал моё имя. Страх — это нормально. Все боятся. Но в его глазах было что-то ещё. Что-то, что заставило меня сказать охраннику: "Пусть приходит".

Я не сразу понял, что именно. Только ночью, когда призраки пришли с очередными вопросами, меня осенило.

В его глазах была пустота.

Та самая пустота, которую я носил в себе после взрыва. Когда всё, что было раньше, сгорело, а нового ещё не появилось. Когда не знаешь, зачем просыпаться по утрам. Когда деньги, девушки, тусовки — только способ заглушить эту пустоту.

Я узнал её. Потому что сам через это прошёл.

— Интересно, — сказал я вслух. — Очень интересно.

В семь утра скрипнула калитка.

Я поднял глаза. Он стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу, и сжимал в руках огромный арбуз. Тот самый мажор. Тимур. Без золотой цепи, без понтов, без охраны. Один.

— Я пришёл, — сказал он.

— Вижу, — ответил я. — Проходи. Арбуз на стол, сам на табурет.

Он зашёл на веранду, огляделся. Увидел старую мебель, горы газет, простую обстановку. Удивился, но смолчал. Поставил арбуз на стол, сел на табурет. Руки положил на колени, как примерный школьник.

Я молчал. Просто смотрел на него. Он не отводил взгляд, хотя видно было, что ему страшно. Сидел и ждал.

— Зачем пришёл? — спросил я наконец.

— Извиниться, — ответил он. — За вчерашнее.

— Извинился уже. Арбузом.

— Мало, — он мотнул головой. — Я... я нагрубил. Не разобравшись. Это неправильно.

Я усмехнулся. Неправильно. Хорошее слово. Редко слышу от молодёжи.

— А если бы я был просто толстым мужиком? — спросил я. — Врезал бы?

Он помолчал. Потом кивнул.

— Врезал бы.

— Честно. Хорошо. А теперь скажи правду: зачем ты на самом деле пришёл?

Он сглотнул. Посмотрел мне в глаза. И я снова увидел эту пустоту. Глубокую, чёрную, как воронка после взрыва.

— Я хочу... — начал он и запнулся. — Я хочу научиться. Быть сильным. Таким, как вы. Чтобы меня уважали. Чтобы я сам решал, кто прав, кто виноват.

Я смотрел на него и видел не мажора. Не сына богатого папы. Я видел мальчишку, которому всю жизнь давали всё, кроме одного — смысла. Деньги есть, девушки есть, власть есть. А счастья нет. И он ищет. Тянется к тому, что кажется ему силой.

— Глупый, — сказал я. — Молодой, глупый, самоуверенный щенок. Ты думаешь, сила — это когда тебя боятся?

— А разве нет?

— Нет. — Я наклонился к нему. — Сила — это когда ты можешь превратить человека в пепел одним взглядом. Когда ты неуязвим для пуль и огня. Когда ты бессмертен. И при этом ты каждый день заставляешь себя просто чистить картошку, ходить на этот дурацкий пляж и читать газету. Сила — это контроль. Это умение не нажимать на курок, когда палец уже на спусковом крючке.

Он смотрел на меня, и в глазах его что-то менялось. Страх уходил, уступая место пониманию.

— А вы... — начал он. — Вы много... нажимали?

— Достаточно, чтобы завалить этой золой небольшое государство, — ответил я спокойно. — И каждый из них сначала хотел убить меня. Или тех, кто рядом. Агрессия шла от них. Я просто забирал её. Вместе с ними.

Он молчал. Переваривал.

— Скажи, — спросил я. — Ты хоть раз в жизни прощал? По-настоящему?

— В смысле?

— В прямом. Тебя унижали, били, предавали. А ты взял и простил. Не из слабости, а потому что понял: человек ошибся, осознал. Ты можешь так?

Он задумался. Долго, мучительно. Я видел, как он перебирает в памяти случаи, ищет, хватается — и не находит.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Наверное, нет. Обычно я мстил. Или отец мстил за меня.

— Вот. — Я поднял палец. — А без этого — никуда. Дар, который во мне живёт, он не про гнев. Он про справедливость. Но справедливость без милосердия — это просто месть. А месть — бесконечная дорога в никуда.

Он сидел, смотрел в пол. Руки его дрожали.

— Я устал, — сказал он вдруг тихо. — Устал от всего. От денег, от тусовок, от пустых разговоров. У меня есть всё, а счастья нет. Вы... вы понимаете?

Я понимал. Очень хорошо понимал.

— Понимаю, — ответил я. — Потому что сам через это прошёл. Только у меня не было денег. Была война и смерть.

— И что? — он поднял на меня глаза. — Что помогло?