Пепел доверия: Голый контракт

ПРОЛОГ. СГОРЕВШИЙ МОСТ

Я всегда знал, что однажды они меня найдут.

Не потому, что я плохо прятался. Я прятался отлично. Четыре года без единого прокола, три подставные фирмы, два фальшивых паспорта, один могильник с документами в арендованном гараже на окраине и бывшая девушка, которая до сих пор считает, что я торгую запчастями для иномарок. Я был невидимкой. Тенями на асфальте. Тем шорохом в переулке, на который никто не оборачивается, потому что все боятся, что там — маньяк или бомж, а не обычный парень в кедах, который просто хочет, чтобы его оставили в покое.

Я был хорош.

Я был так хорош, что поверил в свою неуязвимость.

А это, как учил меня отец — царство ему небесное, хотя он не верил ни в какие небеса, — это самая опасная иллюзия. Когда ты начинаешь верить, что тебя не поймают, ты уже пойман. Просто ещё не знаешь об этом.

Отец говорил это про карты. Он был шулером, но из тех старых, которые работают пальцами, а не технологиями. Он мог сдать себе короля из середины колоды так, что камера не заметила бы, а человек напротив — тем более. Он научил меня всему. Игре в покер по взгляду. Чтению микро-жестов. Искусству проигрывать ровно столько, чтобы тебя не заподозрили, а потом забирать всё одной ставкой.

Отец умер, когда мне было семь. Его зарезали в подъезде. Не за долги — он всегда платил вовремя. За то, что обыграл не того человека на не той сумме. Тот человек не простил. Такие не прощают никогда.

Я тогда поклялся, что не повторю его ошибок.

И я не повторял. Целых пятнадцать лет.

А теперь лечу вниз с пятого этажа и думаю: «Какая же это всё-таки...».

Всё началось с «МММ».

Нет, не с того, которое Леня Голубков. С другого. Мне было тринадцать, я жил с матерью в панельной девятиэтажке на юго-западе Москвы, и однажды к нам в подъезд пришёл дядька в дешёвом костюме и с кейсом. Он говорил про «финансовую свободу», «пирамиду потребления» и «ранний выход на пенсию». Мать дала ему тысячу рублей. Через месяц ей вернули две. Через два — пять.

Я смотрел и не понимал, как это работает. А потом понял.

Никак.

Это не работало. Это был обман. Просто очень красивый, очень гладкий и очень вовремя рассказанный.

Мать потеряла всё через полгода. И квартиру тоже — потому что влезла в ипотеку под эти «гарантированные проценты». Мы переехали в коммуналку на Каширке. Она спилась через два года. Я не виню её. Она была не глупой. Просто хотела верить.

А вера — это самая дешёвая валюта в мире. Её можно печатать бесконечно, потому что люди всегда готовы купить ещё.

Я решил, что буду не покупателем. Продавцом.

Первая схема была смешной.

Мне шестнадцать. У меня есть старый ноутбук, доступ в интернет и желание не жить в коммуналке с тётей Зиной, которая хранит солёные огурцы под кроватью и каждое утро орёт, что я «вор и проходимец» (она ещё не знала, как права).

Я создал фальшивый сайт по продаже айфонов. Не новых — подержанных. Цены на треть ниже рыночных. Ничего криминального — просто фото с Avito, чуть приукрашенные описания и предоплата пятьдесят процентов.

Пятьдесят процентов — это гениально. Потому что человек думает: «Ну, половину я рискую, но если всё честно — сэкономлю кучу денег». Он не думает, что эта половина — его последние деньги. Он думает, что он умный. Что он просчитал риск.

Люди обожают считать себя умными. Это их главная уязвимость.

Первый клиент перевёл мне три тысячи рублей. Я исчез. Удалил сайт, сменил номер, залёг на дно на месяц.

Второй — пять тысяч. Третий — десять.

За полгода я поднял около двухсот тысяч. В шестнадцать лет это были бешеные деньги. Я купил себе новый ноутбук, хорошую одежду, снял комнату в общаге на окраине и уехал от тёти Зины. Мать к тому времени уже не узнавала меня, когда я приходил. Она смотрела сквозь, будто я был окном, за которым идёт дождь.

Мне было плевать.

Или я убедил себя, что плевать. Разница не так велика, как кажется.

Потом были другие схемы.

Фальшивые лотереи. «Нигерийские письма» — классика, но адаптированная под русскую ментальность. Я продавал курсы «как заработать на крипте», не имея ни малейшего понятия о крипте. Я создавал группы в соцсетях, где десять моих подставных аккаунтов кричали о том, как они разбогатели на моём методе.

Метод был прост: ты платишь мне пять тысяч, я присылаю тебе PDF-файл с надписью «не бойся, ты сможешь». В файле — одна фраза: «Продавай этот файл другим за пять тысяч».

Да, это была пирамида. Самая примитивная. Но знаешь, что смешно? Она работала. Три месяца. Пока какой-то умник не запостил скрин в открытый доступ.

К тому моменту у меня уже было полмиллиона.

Я не чувствовал вины. Никогда. Это не потому, что я психопат — я проходил тесты, у меня всё в порядке с эмпатией. Просто я разделил мир на две части: те, кто знает правила, и те, кто не знает. Я знал. Они — нет. Если ты не знаешь правил игры, ты проиграешь. Не мне — кому-то другому. Так какая разница?

Отец учил: «В картах нет несправедливости. Есть тот, кто смотрит, и тот, кто видит. Остальные — просто платят за зрелище».

Я видел.

Настоящие деньги пришли, когда я познакомился с Глебом.

Глеб был из тех парней, которые носят очки без диоптрий, потому что «так интеллектуальнее». Он закончил какой-то престижный экономический, работал в банке, знал все модные слова — «хеджирование», «диверсификация», «облигации федерального займа». Он был идеальной жертвой. Умный ровно настолько, чтобы переоценивать свой ум.

Мы встретились в баре на Патриках. Он жаловался, что работа в банке — это рабство, а он достоин большего. Я слушал. Кивал. Подливал ему виски.

— А ты чем занимаешься? — спросил он, когда мы уже были на третьем стакане.

— Инвестициями, — сказал я. — Частные венчурные проекты. Высокорисковые, высокодоходные.

Это была ложь. Абсолютная. Я не занимался ничем, кроме мелких скамов. Но звучало красиво.

Глаза Глеба загорелись. Он сам был банковским клерком, но мечтал о роли инвестора. О роли того, кто даёт деньги, а не считает чужие.

ГЛАВА 1. ГОЛЫЙ У ОБОЧИНЫ

Я открыл глаза.

Это было уже второе открывание за последние — не знаю сколько, — но в этот раз я был уверен, что не умер. Потому что мёртвые не чувствуют холода. А я чувствовал. Везде. Каждым сантиметром голой кожи, которая соприкасалась с чем-то мягким, влажным и очень холодным.

Трава.

Я лежал на траве.

Небо надо мной было не московским. Не питерским. Не темно-синим из рекламы «Билайн». Оно было серо-зелёным, как старая армейская палатка, которую мой дед — тот, что воевал в Афганистане, — хранил на даче до самой смерти. Сквозь кроны деревьев пробивались толстые лучи света. Не жёлтые, не рассветные, а какие-то густые, живые, будто сам воздух был чуть вязким, как кисель.

Я сел.

Голова закружилась, но не сильно — так, будто я выпил накануне литр пива, а не упал с пятого этажа. Я провёл рукой по лицу. Щетина. Дня три, может, четыре. Волосы спутались, в них была земля и мелкие сухие листья.

Я посмотрел на свои руки. Те же самые. Худые, жилистые, с длинными пальцами — пальцами шулера, как говорил отец. Сбитые костяшки. Вечная грязь под ногтями, которую не отмыть, потому что ты постоянно трогаешь деньги. А деньги — они грязные. Всегда. Даже новые, из банкомата, пахнущие краской и чужими карманами.

Я опустил взгляд ниже.

Голый.

Абсолютно, полностью, до неприличия голый. Ни часов, ни трусов, ни даже носков, которые я, будучи параноиком с шестнадцати лет, всегда носил с зашитым внутрь запасным номером телефона и фальшивой пятидесятидолларовой купюрой. Ничего. Только кожа, родимое пятно на левом плече, похожее на карту Австралии, и старый шрам на правом предплечье — память о том, как я в шестнадцать лет решил, что умею резать хлеб профессиональным ножом.

Не умел.

Я сидел на земле, обхватив колени руками, и пытался собрать мысли в кучу. Это было сложно, потому что мысли, как тараканы, разбегались в разные стороны.

Факт первый: я жив. Это уже странно, потому что падение с пятого этажа обычно не оставляет тебя в живых. И уж точно не переносит в лес с серо-зелёным небом.

Факт второй: я не в Москве. Я даже не в Подмосковье. Я, чёрт возьми, даже не в России, потому что в России не бывает такого воздуха — чистого, сладковатого, с запахом мёда и прелых листьев одновременно. В России воздух пахнет бензином, выхлопными газами и жареной курицей из ларька у метро.

Факт третий: я голый. И если я не найду одежду до заката, то ночью просто отключусь от переохлаждения. А если отключусь — не факт, что проснусь. Второй раз может не повезти.

Я закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Выдохнул.

Правило номер один, которое я выучил ещё на первой сделке в шестнадцать лет: никогда не двигайся без плана. Даже если ты голый, в чужом лесу, и вокруг нет ничего, кроме деревьев и подозрительно сладкого воздуха. Паника — это инструмент, которым пользуются только те, у кого нет других. У меня всегда были другие.

План.

Что у меня есть? Тело. Худое, жилистое, не слишком сильное, но быстрое. Я никогда не умел драться — отец говорил, что умный бьёт один раз, и не кулаком, а словом, — но я всегда умел бегать. И уворачиваться. И падать так, чтобы не сломать ничего лишнего.

Голова. Вот это — главное оружие. Я умею считать, умею врать, умею смотреть человеку в глаза и говорить то, что он хочет услышать. Я умею делать так, чтобы человек сам предложил мне то, что я собираюсь у него украсть. Это не талант. Это навык. И его у меня не отнять, даже если сжечь всю одежду и стереть память.

Что у меня нет? Всё остальное. Еда, вода, одежда, оружие, документы, деньги, связи. Абсолютный ноль. Я — стартап без инвестиций. Я — бизнес-план на салфетке. Я — голый программист, который пытается продать «идею» венчурному фонду, но у него даже ноутбука нет.

Я открыл глаза.

Ладно. Будем считать, что я только что родился. И у меня есть преимущество, которого не было при первом рождении: я знаю, что люди — идиоты.

Я пошёл.

Не потому, что знал куда. А потому, что стоять на месте — это единственный способ гарантированно умереть. Замёрзнуть. Умереть от жажды, потому что в этом лесу не было слышно ни ручья, ни даже капели. Или быть съеденным — я не знал, есть ли здесь волки, но в таком лесу они должны быть. В старом, густом, почти нетронутом лесу всегда есть хищники.

Шаг. Ещё шаг.

Ноги утопали в мягком мху, который пружинил под пятками, как дорогой ковёр. Холод поднимался от земли к коленям, от коленей к бёдрам, и я понял, что если не найду что-то тёплое в ближайший час, то начну трястись. А когда человек трясётся, он не может думать. А когда он не может думать, он умирает.

Я шёл, прислушиваясь к лесу.

Здесь было тихо. Не так, как в городе, где тишина — это просто отсутствие звуков, потому что все они заглушены бетоном, стеклом и вечным гулом машин. Здесь тишина была… полной. Я слышал своё дыхание. Я слышал, как кровь стучит в висках. Я слышал, как трава трётся о мои голые лодыжки, и каждый шаг отдавался в позвоночнике, потому что не было ни обуви, ни носков, ничего, что могло бы смягчить удар.

Лес вокруг был огромным. Дубовые стволы в три обхвата, с корой, покрытой зелёным мхом, как борода старого волшебника из дешёвых фэнтези-книг. Папоротники в человеческий рост — я никогда не видел таких больших, даже в ботаническом саду. Земля была чёрной, жирной, похожей на ту, что показывают в документальных фильмах про джунгли Амазонки.

Я остановился на секунду, чтобы перевести дыхание, и тут услышал голоса.

Очень далеко. Слева.

Я замер, пригнулся, хотя пригибаться было нечем — я и так был голый и незаметный, как червяк на асфальте. Сердце забилось быстрее, но не от страха. От азарта.

Голоса были мужские. Грубые. Они говорили на языке, которого я не понимал, но интонации были знакомы — это был спор. Кто-то кого-то убеждал. Кто-то кому-то угрожал. Я не знал слов, но знал музыку. Я слышал её сотни раз в переговорных, на кухнях, в подворотнях. Это был спор между тем, у кого есть сила, и тем, у кого есть страх.

ГЛАВА 2. КОСТИ ПОЮТ

Деревня называлась Гнилые Корни.

Я узнал это название, когда мы въехали в неё через час после того, как я устроил своё театральное представление с волками. Влас — тот, что с бородой и красным лицом, — буркнул что-то Добромиру, а Добромир перевёл для меня:

— Он говорит, что ты либо очень смелый, либо очень глупый. Или колдун. Но колдуны так не пахнут.

— Как пахнут колдуны? — спросил я.

— Серой, — ответил Добромир серьёзно. — И мёртвой водой.

Я понюхал себя. Пахло потом, лесом и холодом. Серой не пахло. Значит, колдуном меня пока не считали. Только дураком.

Гнилые Корни оказались десятком кривых деревянных домов с соломенными крышами, разбросанных вдоль единственной улицы, которая была такой же грязной, как и всё вокруг. Улица заканчивалась колодцем с журавлём и большим бревенчатым зданием с вывеской — на ней была нарисована кружка с пеной и непонятные закорючки.

— Трактир, — сказал Добромир, перехватив мой взгляд. — «У Пса». Хозяин — Михей. Злой, как чёрт, но кормит хорошо.

— А где вы берёте одежду? — спросил я, потому что замёрз уже до состояния, когда зубы выбивали дробь, а пальцы на ногах превратились в чужие, не принадлежащие мне куски мяса.

— У Михея, — усмехнулся Влас. — У него и одежда есть. Заплатишь — отдаст.

— А если нет денег?

— Отработаешь.

Я слез с воза и, стараясь не обращать внимания на холод, пошёл к трактиру. Влас и Добромир остались с конём — им нужно было разгрузить товар, какой-то мешки с мукой и бочонки с мёдом, как я разглядел.

Дверь трактира была тяжёлой, дубовой, с железной ручкой в виде волчьей головы. Я толкнул её и вошёл.

Внутри было темно, тепло и пахло жареным мясом, хлебом и чем-то кислым — может, квасом, может, просто людьми, которые не мылись по несколько дней. В углу горел очаг, над ним висел котелок, в котором что-то булькало. Вдоль стен стояли грубые деревянные столы и скамьи. На стенах — рога, копыта и несколько пожелтевших бумажек с рунами, которые, наверное, должны были защищать от злых духов.

За стойкой стоял мужчина. Низкий, лысый, с густыми бровями, которые нависали над глазами, как крыши над окнами. Он вытирал глиняную кружку грязной тряпкой и смотрел на меня.

— Ты кто? — спросил он. Голос был низким, скрипучим, как несмазанная дверь.

— Путник, — сказал я. — На меня напали. Мне нужна одежда и еда. Я заплачу.

— Чем?

Я замялся. У меня не было ничего. Даже завалящей монеты. Но я знал одно правило: никогда не показывай, что у тебя пусто. Люди не помогают нищим. Люди помогают тем, у кого есть что-то, что они могут получить взамен.

— У меня есть кое-что, — сказал я, стараясь говорить уверенно. — Но мне нужно время. Я отработаю.

Михей — а это, конечно, был он, — усмехнулся. Не зло, скорее, устало.

— Отработаешь? Чем? Ты голый, как червяк. Ты даже дрова порубить не сможешь — замёрзнешь на второй минуте.

— Я могу играть, — сказал я.

— Во что?

— В кости. В карты. Во что угодно.

Михей прищурился.

— Здесь играют по ночам. Мужики из деревни, проезжие купцы. Ставят серебро. Иногда — больше.

— Я сыграю, — сказал я. — Дай мне одежду и ужин в долг. Я отыграю и заплачу тебе в два раза.

Михей молчал несколько секунд. Потом хмыкнул, полез под стойку и вытащил серую льняную рубаху, чёрные штаны из грубой шерсти и лапти — те самые, из бересты, которые я видел только в музеях и фильмах про русскую старину.

— Держи, — сказал он, бросая всё это на стойку. — За одежду — пять серебра. За ужин — два. Если не отдашь завтра к вечеру — сделаю так, что пожалеешь, что родился.

Я кивнул, взял одежду и отошёл в угол, чтобы одеться. Рубаха была велика на два размера, штаны — коротковаты, лапти — жали, но я был в тепле. Впервые за последние несколько часов. Это было почти счастье.

Ужин был простым: миска горячей каши с куском сала, краюха чёрного хлеба и кружка тёплого кваса. Я ел медленно, стараясь не показывать, как я голоден. Голод — это слабость. А слабость — это то, что другие люди используют против тебя.

Пока я ел, я наблюдал.

В трактире было человек десять. Мужики в тулупах и лаптях, двое в более дорогой одежде — наверное, купцы, — и один парень в кожаном жилете, с ножом на поясе и серьгой в ухе. Он сидел в углу и тасовал карты. Не играл. Просто тасовал. Смотрел на меня.

Я отвёл взгляд.

К полуночи трактир наполнился. Пришли мужики из деревни — уставшие, пахнущие конским потом и дымом. Пришёл ещё один купец, с большим мешком. Пришли двое парней, которые выглядели как местные шулера — слишком чистые, слишком спокойные, слишком внимательные.

И началась игра.

Они играли в кости. Самую простую версию — бросаешь две, у кого сумма больше, тот и выиграл. Я видел такие игры сотни раз. В подворотнях, на рынках, в дешёвых казино. Правила не меняются никогда. Меняются только лица.

Я подошёл к столу.

— Можно? — спросил я, кивая на свободное место.

Мужики переглянулись. Потом один из них — низкий, коренастый, с обрубком пальца на левой руке — кивнул.

— Садись, проезжий. Только денег у тебя есть?

— Есть, — соврал я. — Немного.

Я поставил на стол одно серебро — его дал мне Михей в счёт будущего долга, с условием, что верну три. Я согласился. Процент был грабительский, но выбора не было.

Первый бросок.

Я взял кости. Они были деревянными, старыми, с потёртыми гранями. Но когда я поднёс их к уху, я услышал… звук. Тонкий, едва уловимый, как комар над ухом. Что-то внутри костей вибрировало.

Я замер.

Магия.

Я не знал, как это объяснить — я никогда не верил в магию, даже в детстве, когда читал сказки про Бабу-Ягу и Кощея. Но здесь, в этом мире, магия была реальной. Я чувствовал её кончиками пальцев. Лёгкое покалывание. Как статическое электричество, только глубже.

Кости «пели».

Они были заговорены. Не на победу — на поражение. Тот, кто брал их впервые, проигрывал. Всегда. Местные знали об этом. А новички — нет.

ГЛАВА 3. МЕДОВЫЙ АМУЛЕТ

На третье утро в Гнилых Корнях я проснулся от того, что кто-то громко и протяжно стонал за тонкой дощатой стеной.

Я лежал на лавке в общем зале трактира — Михей разрешил спать здесь за одно серебро в неделю, что было грабежом чистой воды, но выбора у меня не было. Вокруг на полу, на скамьях, прямо на грязных досках спали ещё с полдюжины постояльцев: купцы, возчики, какой-то странный старик в рваном плаще, от которого пахло болотом и чем-то кислым.

Стонал старик.

Я сел, потёр лицо ладонями. Щетина стала жёстче — три дня, может, четыре. Надо будет попросить у Михея бритву. Или хотя бы нож.

Старик сидел на лавке напротив, согнувшись пополам, и держался обеими руками за поясницу. Лицо у него было красным, мокрым от пота, хотя в трактире было прохладно — Михей экономил дрова и топил печь только по вечерам.

— Старый, — сказал кто-то из купцов, не открывая глаз. — Спину прихватило. Каждое утро так.

— А вылечить нельзя? — спросил я.

— К знахарке бы сходить, да денег нет. А травы не помогают. Гнилой он уже, как корень. Скоро в землю.

Купец зевнул, перевернулся на другой бок и затих.

А я посмотрел на старика и подумал.

Я не был врачом. Я вообще ничего не знал о медицине, кроме того, что рану нужно промыть водкой, а зубы — лечить у стоматолога, пока не поздно. Но я знал кое-что другое. Я знал, как люди покупают надежду.

Боль — это отличный товар. Он не выходит из моды. Всегда есть спрос. И всегда есть предложение — в виде чудо-таблеток, чудо-амулетов, чудо-заговоров. Разница только в цене.

Я встал, натянул штаны и рубаху — серую, мешковатую, но тёплую, — и подошёл к старику.

— Здравствуй, дед, — сказал я, присаживаясь рядом. — Как звать-то?

Старик поднял на меня мутные, слезящиеся глаза. Глаза были голубыми, выцветшими, как старая джинсовая ткань.

— Кузьма, — прошамкал он. — А ты кто такой?

— Путник, — улыбнулся я. — Издалека. Вижу, спина болит. Давно?

— Да уж год, — Кузьма сплюнул на пол. — А то и больше. Скручивает так, что не разогнуться. Знахари говорят — сглазил кто-то. А кто — не знают.

— Сглазил, говоришь, — я сделал вид, что задумался. — А ты веришь в сглаз?

— А то нет, — Кузьма перекрестился странным жестом — два пальца ко лбу, потом к сердцу, но не слева направо, а справа налево. Я уже видел такой жест у Власа на дороге. — Здесь без веры никак. Злые духи вокруг, злые люди. Кто не верит — тот и болеет.

Я кивнул.

Вот он — ключ. Вера. Человек не хочет лечиться. Он хочет, чтобы его спасли. Есть огромная разница.

— Знаешь, Кузьма, — сказал я, понижая голос. — Я в своих странствиях видел многое. И кое-чему научился. Есть у меня один амулет… Только я его не продаю. Он для себя.

Глаза Кузьмы заблестели.

— Амулет? Какой?

— От сглаза, — сказал я. — И от боли в спине. Особый. Сильный. Мне его один монах дал, в дальних землях.

Это была ложь. Полная, абсолютная, от начала до конца. Никакого монаха не было. Никакого амулета — тоже. Но голос у меня был убедительным. Я много лет тренировал его. Говорить так, чтобы люди верили — это искусство. Как играть на скрипке. Или как подтачивать кости.

— Покажи, — попросил Кузьма.

— Не могу, — я развёл руками. — Он при мне, но я его не снимаю. Сила уйдёт.

Я видел, как работает эта схема. Запретный плод сладок. Чем больше ты отказываешь, тем сильнее человек хочет. Сделай вид, что тебе жалко расставаться с вещью — и покупатель сам предложит цену в два раза выше.

— А продашь? — спросил Кузьма, и в его голосе была такая тоска, что мне почти стало жаль его. Почти.

— Да не знаю, — я сделал паузу, почесал затылок. — Вещь ценная. Мне самому нужна.

— Пять серебра, — сказал Кузьма.

— Что? — я сделал вид, что не расслышал.

— Пять серебра, говорю. Дам. У меня есть, в кринке под печкой лежат. На похороны копил, да, видно, раньше время пришло.

Я молчал ровно три секунды. Пауза. Самая важная часть любого торга. Ты никогда не соглашайся сразу. Иначе покупатель подумает, что его обманули. Даже если не обманули. Особенно если обманули.

— Восемь, — сказал я. — Амулет сильный. Монах за него десять брал, я отбил.

— Шесть, — сказал Кузьма.

— Семь, — сказал я. — И по рукам. Иначе не надо. Самому пригодится.

Кузьма посмотрел на меня долгим взглядом. Я выдержал его. Я всегда выдерживал. Потому что знал: в глазах покупателя всегда есть сомнение. Вопрос в том, кто моргнёт первым.

— Семь, — сказал Кузьма. — Давай сюда свой амулет.

Я отошёл в угол трактира, где висела старая рогожа, прикрывающая вход в чулан. Зашёл внутрь. Темно, пахнет мышами и гнилой соломой.

Мне нужно было сделать амулет.

Настоящий артефакт — с магией, с силой — я не умел делать. Я вообще не умел колдовать. Но мне и не нужно было. Мне нужна была иллюзия.

Я огляделся. На полке стояла глиняная миска с мёдом — Михей использовал его для медовухи. Рядом — пучок сушёной крапивы, висел на гвозде. Я взял несколько листьев, растёр их в пальцах до кашицы, смешал с мёдом. Получилась липкая, пахучая масса — жгучая и сладкая одновременно.

Дальше — основа. Нужна была деревяшка. Я нашёл на полу щепку, отколотую от дров, — кривую, шершавую, с острыми краями. Очистил её от трухи, подровнял ногтями. Получилась плоская пластинка размером с ладонь.

Я намазал её смесью мёда и крапивы. Потом провёл пальцем несколько линий — не рун, нет, просто хаотичных царапин, которые должны были выглядеть как письмена. Потом подул на них, делая вид, что шепчу заклинание.

Амулет был готов.

Я посмотрел на деревяшку в своей руке. Кривая, шершавая, покрытая липкой коричневой кашицей. В любом другом месте это был бы просто мусор. Здесь — товар.

И тут я это увидел.

Не глазами — нет. Другим органом чувств, которого у меня раньше не было. Будто кто-то включил в моей голове маленькую лампочку, и свет упал на пустой угол, которого я раньше не замечал.