Пепел и Кровь

Скромность, как спасение

Селеста

Тишину в моих покоях прерывает звук открывающейся двери. Не стук - Ариэль никогда не стучит. Она просто входит, как будто её право на любое пространство было абсолютным и неоспоримым.

- О, вот ты где, наша маленькая затворница, - её голос, медовый и в то же время пронизывающий, как зимний ветер, наполняет комнату.

Она не входит полностью, оставаясь на пороге, очерченная ослепительным светом коридора. Это её любимый приём — являться силуэтом, воплощённой безупречностью, на фоне которой всё вокруг казалось блёклым и несовершенным.

- Я принесла тебе… задание. Более чем подходящее для твоего пытливого ума.

Она делает театральную паузу, наслаждаясь вниманием, которого я ей не даю, но которое она требует по умолчанию.

- Архив Забвенных Хроник. Ты знаешь, где это? Конечно, знаешь. На самом краю. Там, где заканчивается благодать и начинается… что-то иное. - Её губы изгибаются в усмешке, лишённой тепла. - Ты изучишь свитки о Первых Падениях. Вникнешь в самую суть греха, в его истоки. Это должно прояснить твоё собственное мышление, посеять в нём здоровые… ограничения. Архангел Ханиэль лично выразил озабоченность твоим излишним интересом к земным материям.

Она бросает выразительный взгляд на глиняный горшок у моего окна, где чахлый полевой цветок цеплялся за жизнь.

- И, Селеста, ради всего святого. Приведи себя в порядок. Твои руки… они выглядят как у служанки. Ты пахнешь пылью и… дикостью. Это неприлично. И запомни, - её голос опустился до ядовитого шёпота, - не опозорь нас. И без того достаточно.

Она повернулась, и свет из коридора окутал её, превращая в сияющий призрак. Дверь закрылась беззвучно, оставив после себя только запах дорогих благовоний и тяжёлый осадок её слов.

«И без того достаточно».
Эта фраза была ключом ко всему.К моей жизни. К нашей «семье».

Семьёй это можно было назвать только в самой жестокой шутке. У нас не было очага. Не было общих воспоминаний, кроме тех, что были отмечены печатью стыда. Была Ариэль - старшая сестра, Ангел Чистоты, и я - её живая обязанность, её вечная проблема.

Об отце я не знала ничего. Его имя было пустым местом в моей истории рождения. Когда-то в детстве я спросила о нём. Ариэль не ответила. Она лишь взяла мой подбородок своими идеальными, холодными пальцами и, глядя мне прямо в глаза, сказала:

- Твоё происхождение - это чистота ангельской крови. Всё остальное - пыль, которую не следует ворошить. Пыль пачкает.

И я поняла, что его отсутствие - не случайность, а ещё одно пятно, которое она отчаянно пыталась оттереть своей безупречностью.

А потом… мама. Серафима Лайла. Ангел-летописец. Мои воспоминания о ней были смутными, обрывистыми, будто смотрящими сквозь туманное стекло. Я не помнила черт её лица. Помнила лишь ощущения. Тепло. Её руки, небольшие и нежные, обвивавшие меня, когда я засыпала. Звук её голоса - негромкого, с лёгкой хрипотцей, читавшего мне не молитвы, а старые, странные стихи о звёздах и море. И запах. Не небесный аромат лотоса и озона, а земной, сложный букет: фиалковые чернила, сушёная лаванда в складках одежд, сладковатая пыль древних свитков и под всем этим - лёгкая, едкая нота чего-то горького. Печали? Тоски? Тогда я не могла этого понять.

Потом её не стало. Мне было лишь четыре световых года, а Ариэль - четырнадцать. Не было прощания, не было объяснений. Однажды она просто исчезла из наших покоев. Ариэль, тогда уже надевшая на себя маску единственной взрослой в нашей разрушенной вселенной, сказала мне с ледяной, отточенной жестокостью:

- Она отошла от ясности. Её путь стал ошибочным. Забудь её, Селеста. Если ты хочешь выжить здесь - забудь. Её имя - твоя слабость. А слабость здесь сжигают.

И я стала забывать. Вернее, я научилась хоронить воспоминания глубоко внутри, под слоями правильного поведения. Но несмотря на жестокие слова Ариэль, я видела, как по ночам она держала в руках фотографию мамы и плакала, но уже утром вновь надевала маску дочери, которая ненавидит свою мать. Я стала идеальной ученицей. Моя улыбка стала ровной и безобидной. Мои ответы - быстрыми и предсказуемыми. Я научилась скрывать дрожь в голосе, когда человеческие истории, которые я должна была хладнокровно записывать, касались слишком больных струн. Внешне я была тихой, послушной Селестой, медленно искупающей грехи своей матери перед лицом системы.

Но внутри тишины рос бунт. Немой, упрямый, отчаянный. Он не выливался в слова или поступки. Он находил выход в моих руках.

Моим спасением, моей единственной правдой стал Сад Забвения. Клочок запущенной, каменистой земли на самой окраине небес, у самого Края, за которым начинался бесконечный туман. Это было не место силы. Это было место забвения, куда сбрасывали всё отжившее и ненужное. Туда я пробиралась тайком. И там, среди обломков и сорняков, я сажала свою жизнь.

Я находила семена: увядшие, полупустые, повреждённые. Подбирала ростки, выброшенные ангелами-садовниками за неидеальность. Я не пользовалась инструментами. Я копала землю руками. Камни царапали кожу, холодная грязь забивалась под ногти, шипы колючих растений оставляли тонкие, красные полосы на моих запястьях и ладонях. Эти шрамы были моими тайными знаками. Они были реальными. Они болели. Они напоминали, что я могу чувствовать что-то, кроме одобрения или неодобрения системы.

В моём Саду пахло не раем. Пахло жизнью. Сырой, влажной землёй после дождя, горьковатой полынью, сладковатым гниением прошлогодних листьев и терпкой зеленью молодых побегов. Там, на коленях в холодной почве, с землёй на руках, я могла дышать полной грудью. Там я не была дочерью падшей серафимы или проблемной сестрой Ариэль. Я была просто собой. Существом, которое, вопреки всем правилам, находило странную, тихую радость в том, чтобы давать хрупкой жизни шанс.

Последний свет

Каэль

Тишина в моих покоях другого свойства. Здесь она не пустая - она густая, тяжёлая, как спрессованный пепел. Её нарушает только шелест моей тени, которая скучает по краю каменного пола, и далёкий, приглушённый вой ветра, гонявшего по Пустошам Ада раскалённый песок.

Мои покои. Тронный зал, если быть точным. Помпезное, мрачное поместье, доставшееся мне по праву крови и ненависти. Чёрный базальт, вырезанный в арках, напоминающих рёбра гигантского зверя. Гобелены, изображающие не сцены славы, а моменты распада - падение звёзд, разложение плоти, ржавление стали. Мой убитый отец, Астарот, когда то обожал подобную эстетику. Он считал, что это внушает страх. Но видимо его метод не сработал , ведь убит он был как раз таки в результате заговора своих же подчинённых. Для меня же эта эстетика была лишь утомительным напоминанием о долге, который я ненавидел.

Я сижу не на троне - этот массивный монолит из обсидиана и застывших криков стоит пустым. Я сидел на широком подоконнике, спиной к залу, лицом к бескрайнему, багровому горизонту. Отсюда, с высоты, мой мир похож на гигантскую, незаживающую рану. Дым, пламя, изломанные скалы. И вечное движение внизу: легионы, готовящиеся к бессмысленным походам; интриганы, плетущие сети; просители, дрожащие от страха. Шум этого ада доносится сюда приглушённым гулом, похожим на шорох насекомых в гниющем дереве.

Моя жизнь функциональная. Цепочка действий, выверенных, как удар клинка. Проснуться. Отряхнуть с крыльев прах вчерашних сражений. Выслушать донесения о новых заговорах - их было столько, что они сливались в монотонный фон. Вершить суд. Каждый приговор я выносил холодно и быстро. Милосердие здесь было слабостью, а слабость вела к мгновенной смерти. Я научился этому рано. Слишком рано.

Мой отец не воспитывал наследника. Он ковал орудие. Холодное, острое, лишённое сомнений. Первый урок: доверие - яд. Второй: любовь - миф для глупцов. Третий: сила - единственный закон. Мать, Лилит-Раэль… её я почти не помнил. Только обрывки: запах озона и расплавленного металла, тихое пение на языке, которого я так и не выучил, и её руки, холодные, как космический вакуум, на моих висках. Потом она растворилась в Пустоте, оставив только имя - «Каэль». Последний свет. Иронично. Её последним бунтом было назвать наследника Преисподней «Светом».

После неё осталась только пустота и Астарот, который смотрел на меня уже не как на сына, а как на потенциальную угрозу. Я рос в атмосфере вежливой, отточенной вражды. Каждое моё действие оценивалось на предмет полезности для его власти. Любое проявление чего-то своего - увлечение древними рунами, странная любовь к хрупким, кристаллическим образованиям, рождающимся в геенарских пещерах - высмеивалось как «сентиментальный мусор».

Я стал тем, кем должен был стать. Принцем Тьмы. Стратегом, чей гнев мог спалить легион. Судьей, чья тень приносила приговор. Моя кожа покрылась шрамами-рунами не от случайных ударов, а от осознанных битв - каждая отметина была уроком, вписанным в плоть. Мои крылья, некогда просто тёмные, проросли алыми прожилками - это случилось в день, когда я впервые подавил мятеж не чужими руками, а своей собственной силой, и кровь врагов испарилась на моих перьях, оставив этот вечный оттенок.

Я правил. Но это не было жизнью. Это был сложный, бесконечный ритуал выживания. Я не чувствовал триумфа от побед - только усталость. Не чувствовал ярости от предательств - только холодное презрение. Даже самые изощрённые наслаждения моих владений - пиры, оргии, кровавые зрелища - казались мне пошлым и шумным бегством от той самой гнетущей пустоты, что была у меня в груди. Я пах гарью, кровью и властью. И ненавидел этот запах.

Моим единственным, тайным убежищем был не уголок, а состояние. Полёт над самыми глухими, безжизненными Пустошами, где не было никого. Только рёв ветра, режущего крылья, и абсолютная тишина внутри. Там я мог не быть принцем. Я мог просто быть. Тенью на фоне багрового неба. Но и это было бегством.

Вынырнув из воспоминаний, я яростно ударяю рукой по подоконнику. Ненавижу думать об этом, но каждый раз возвращаюсь в прошлое. Чтобы отвлечься, я решаю, что самое время "вылезти" к самым границам, туда, где наш мир упирается в туманную преграду, отделяющую нас от Ничто.

Я как обычно, парю над Пустошами. Наслаждаюсь тишиной, лёгкий ветром, наконец сбросив с себя маску жестокого правителя. Находясь в глубоком умиротворение, я вдруг чувствую резкий удар в спину. Обернувшись, я понимаю, что на меня напали.

Не воины, не мятежники. Гончие Бездны - полуразумные сгустки древней злобы, порождения самой хаотичной магии Преисподней. Их было трое. Меньше всего я сейчас хочу биться, но, к огромному сожалению, пришлось защищаться, к тому же как можно скорее, ведь Гончие явно не собирались ждать, пока я соизволю принять решение.

Я рублю, отбиваюсь, моя тень работает как второе оружие, а в голове, отрешённо, думаю о том, как же банально будет - если наследник Трона Теней падёт здесь, на окраине, от клыков тварей, даже не помнящих своего происхождения.

Кровь Гончих Бездны медленно стекает с клинка, шипя и испаряясь на раскалённом камне. Адреналин ещё дрожит в жилах, но мысли уже возвращаются к привычному, циничному руслу. Банально. Умирать от клыков этих бродячих сгустков злобы. Какой позор для наследника Трона. Я встряхиваю крыльями, сбрасывая с перьев чёрную слизь и прах, когда чувствую … взгляд.

Не сканирующий, не оценивающий. Внимательный. Сосредоточенный на мне, как на единственном объекте во вселенной. Он исходит оттуда - из-за мутной, серой стены тумана, что висит между мирами, из-за темного, будто закопчённого окна. Я медленно поворачиваю голову и вижу ее.

Она стоит за стеклом. Ангел. Не сияющее видение, а призрачное пятно в полумраке. Но её глаза… Цвета того утреннего неба, которое никогда не видело мои владения. В них не было ни святой ярости, ни благостного отвращения. Было чистое, незамутнённое потрясение. И глубина. Та самая глубина, которой у ангелов, по моему опыту, быть не должно.

Упрямый сорняк

Селеста

Шаги по бесконечно длинному, сияющему мрамору коридора отбивают в висках один и тот же ритм: он-не-так-стра-шен. Ноги двигаются сами, унося тело прочь от архива, прочь от серой мглы за окном и того взгляда, что прожигал меня насквозь. Но разум остается там, на холодном полу, зажатым между его тенями и моими разбросанными свитками.

Я не чувствую подошв туфель. Ощущаю только ледяной ожог на ладонях - там, где я прижимала их к стеклу. И жар - странный, сковывающий, разлитый по всему телу от звука его голоса. Низкого, с хрипотцой, будто прокалённого дымом и пеплом. Он не просто говорил. Он вкладывал в слова лезвия, и каждое из них находило свою цель.

И всё же… я не убежала. Я сказала ему. Сказала то, о чём даже не думала - слова вырвались сами, будто кто-то другой говорил моим голосом, звонким и острым. «Ты не так страшен, как пытаешься казаться».

Теперь, в безликой чистоте небесных галерей, эта фраза казалась безумием. Кощунством. Он был олицетворением всего, против чего нас воспитывали. Падший. Князь Тьмы. Его крылья были ночью, прошитой кровавыми трещинами, а взгляд обещал уничтожение.

Но в этом обещании не было лжи. В отличие от сладкой, ядовитой речи Ариэль, его слова были… честными. Грубыми, злыми, но честными. И в этой честности была своя, чудовищная притягательность.

Я дохожу до дверей моих покоев на автомате. Рука сама тянется к ручке. Внутри тихо. Не благоговейно, а зловеще. Ариэль может быть где угодно, но её присутствие висит в воздухе, как невидимая паутина.

Она появляется через несколько минут, словно почувствовала моё возвращение. Не входя, остается в проёме.

- Ну? - одно слово, произнесённое с лёгкой, насмешливой интонацией. - Глубины первогреха оказались поучительными?

Черт... Мозг, ещё кипящий от встречи, лихорадочно ищет спасительную ложь. Истину нельзя было произнести никогда.

- Да, сестра, - мой голос звучит ровно, пусто, как и должно быть. - Свитки… очень объёмные. Тексты древние, требуют вдумчивого изучения. Я взяла несколько для работы в покоях. Чтобы ничто не отвлекало.

Я показываю свёрток в руках — первый попавшийся, самый пыльный, который схватила на выходе, даже не глядя.

Её взгляд, холодный и оценивающий, скользит по мне, по свитку, снова ко мне. Он ищет трещину: запах дыма на одежде, следы беспокойства в глазах, дрожь в руках.

- Какой прилежный подход, — она говорит медленно, с лёгким сарказмом. — Надеюсь, это изучение действительно прочистит тебе голову. От всех посторонних мыслей.

Она поворачивается, чтобы уйти, бросив через плечо:

—Ужин тебе нести не будут. Раз уж ты так погружена в… учёбу.

Дверь закрывается. Я замираю, слушая, как её шаги затихают вдали. Только тогда позволяю себе выдохнуть — прерывисто, дрожаще. Ложь прошла. Пока что.

Я вхожу в свою крошечную комнату, щёлкаю замком. Механический звук был слабой защитой, но он отделил меня от всего остального мира. Я прислоняюсь спиной к прохладной стене и скатываясь вниз на пол.

Тишина. Настоящая, своя. Её нарушает только бешеное биение сердца, гулкое, как барабан в пустом зале. Я зажмуриваюсь, но под веками тут же вспыхивает его образ.

Не чудовище. Не абстрактное воплощение зла. Детали. Медный отлив кожи на скулах. То, как алые прожилки на крыльях пульсировали в такт его дыханию. Как его тень… шевелилась. Сама. Живая, отдельная сущность. И глаза. Боги, эти глаза. Золото и рубин. Они горели, но не пламенем разрушения, а… концентрацией. Невыносимой концентрацией на мне. Как будто в тот момент во всей вселенной существовала только я.

Имя. У меня не было его имени. Только титул, звучащий как проклятие: Падший Князь. Принц Тьмы. Оно позволило понять мне, что он Каэль. Тот о ком говорят все: и ангелы, и демоны. Но за этими словами стояло лицо. Существо, которое сражалось с грацией смертоносного шторма и которое смотрело на меня с такой жестокой, обжигающей… искренностью.

Я прижимаю ладони к горящим щекам:

- Что со мной?

Это был ужас. Это должно было быть омерзительно. Так меня учили. Так говорила Ариэль.

Но почему тогда, вспоминая его язвительную усмешку, я чувствую не страх, а… вызов?

Почему его слова«живая игрушка» заставляют сжаться не от унижения, а от горькой, странной обиды — будто он намеренно говорил гадости, чтобы я точно его возненавидела?

Я встаю, подхожу к узкому окошку, выходившему не в Сад, а в глухую, белую стену соседней башни. Здесь нет даже намёка на жизнь. Только камень и свет.

А там, за границей миров, в сердцевине тумана, был он. Существо из багрового огня и живой тени, которое назвало меня «храброй». Не святой, не чистой, не безупречной. Храброй. И в этом одном слове, сказанном с презрением, было больше правды обо мне, чем во всех похвалах наставников.

Он увидел меня. Не Селесту, тихого ангелочка, исправляющего грехи матери. А ту, что осмелилась ему ответить. И этот взгляд, эта искра осознания друг в друге чего-то настоящего, пусть и отталкивающего, была теперь во мне. Как заноза. Как семя. Как тихий, настойчивый вопрос, от которого уже нельзя было отмахнуться.

Я закрываю глаза, и в темноте снова всплывают его глаза - два раскалённых угля, впечатавшиеся в память. Безымянный демон. Мой первый и самый опасный секрет.

Спустя 2 недели

Дни после архива текли, как густой, мутный мёд. Внешне ничего не изменилось. Я выполняла свои обязанности летописца с механической точностью, улыбалась той самой, отработанной улыбкой, слушала колкие замечания Ариэль, кивая в ответ. Но внутри всё было иначе. Тишина теперь была наполнена эхом. Эхом скрежета его клинка и низкого голоса. Белые стены казались иллюзией, за которой прятался настоящий мир - багровый, дымный, живой.

Мой Сад стал не просто убежищем, а единственным местом, где я могла дышать этим воспоминанием, не рискуя быть раскрытой. Земля под пальцами, холодная и плотная, успокаивала жар в крови. Я сажала новые семена с почти религиозным рвением, будто каждый хрупкий росток был тайным посланием, знаком того, что жизнь возможна даже на самой грани. Шрамы от шипов углублялись, и я уже не скрывала их, а смотрела на них с тихим вызовом.

Вселенная взаимного запрета

Селеста

Спустя две недели
Он стал появляться. Не каждый день, но с назойливой, пугающей регулярностью. Как будто моя "Ничья Земля" стала точкой в его маршруте. Сначала он просто стоял в тени, молча наблюдая, отпуская язвительные комментарии о моей "жалкой попытке озеленить пустоту". Потом начал задавать вопросы. Резкие, как уколы: "Почему именно чертополох? Разве лилии не больше подходят ангелу?" или "Что ты будешь делать, когда твой Сад заметят?" Я отвечала сдержанно, но он улавливал каждое слово, каждый оттенок голоса.

Разговоры стали длиннее. Острые шутки с его стороны постепенно уступали место чему-то вроде... диалога. Мы говорили о природе вещей. Он - о вечном горении и силе, рожденной из хаоса. Я - о тихом упорстве жизни, пробивающейся сквозь камень. Он смеялся над моими "сентиментальными иллюзиями", но слушал. Внимательно. Его взгляд, прежде оценивающий, стал изучающим. Он уже не просто смотрел на ангела в грязи - он вглядывался в меня. И в этом взгляде, сквозь привычную маску цинизма, стало проглядывать что-то иное. Уже не узнавание, нет. Что-то более личное, более пожирающее. Интерес, который заставлял мою кровь бежать быстрее, а разум - цепенеть от осознания опасности.

Настоящее время
Он приходит беззвучно, как всегда. Но энергия от него исходит другая - не насмешливая, не провоцирующая. Тихая, сосредоточенная. Я, как обычно, нащупываю пальцами в земле лунку для нового семени, бормоча себе под нос:

- ...и это должно взойти, если корню будет куда расти. Главное — не заглубить слишком...

Я чувствую его взгляд на себе.Тяжелый, почти осязаемый. Он не прерывает, не комментирует. Просто смотрит. Я заканчиваю, стряхиваю землю с рук и, не в силах больше выносить это молчаливое давление, оборачиваюсь.

Он стоит ближе, чем обычно. Его лицо лишено привычной усмешки. Оно... открыто. И от этого — бесконечно более опасное.

- Почему ты так смотришь? - спрашиваю я, и голос звучит тише, чем я хочу.

Он не отвечает сразу. Кажется, он борется с чем-то внутри. Потом его рука резко, но с неожиданной мягкостью двигается вперед. Пальцы, теплые и сильные, обхватывают мой подбородок, приподняв лицо к свету. Я ахаю от неожиданности.

- Эй... ты чего?

Мои слова - глухой шепот. Он не отвечает. Его большой палец ложится мне на губы, заставляя замолчать. Прикосновение обжигает. Он рассматривает мое лицо так, будто видит его впервые. В его взгляде, всегда таком насмешливом и холодном, бушует настоящая буря. Я вижу голод. Ненасытную, первобытную жажду. Но сквозь них пробивается что-то иное... теплое. Ранимое. То, что не должно быть там.

Его взгляд скользит с моих глаз на губы. Задерживается. Воздух между нами сгущается, становится вязким и сладким от напряжения. Каэль наклоняется. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы почувствовать его дыхание - пахнущее дымом и чем-то диким - на своей коже. Достаточно, чтобы понять, что он хочет поцеловать меня. Мир сужается до точки соприкосновения его пальца с моими губами и двух пар глаз, в которых отражается вселенная взаимного запрета.

И в этот миг что-то в нем ломается. Или, наоборот, берет верх. Он резко, почти грубо, одергивает руку, отступает на шаг, как будто обжегшись. Маска мгновенно возвращается на его лицо - циничная, защитная. Но в его глазах еще догорают отблески той бури.

- Смотри не забудь поливать свой цветок, ангелочек, - бросает он, и голос его звучит нарочито небрежно, но с легкой хрипотцой, которую я уже научилась распознавать. - Увянет - жалко будет.

Каэль разворачивается и уходит. Не растворившись в тени, а просто уходит быстрыми, решительными шагами, будто убегая от чего-то.

Я остаюсь стоять на коленях в земле, прикасаясь пальцами к губам, где все еще горит след от его прикосновения. Сердце колотится так, словно пытается вырваться из груди. Он не поцеловал меня. Но в тот момент, когда он смотрел на меня с таким невыносимым, жадным вниманием, он сделал что-то большее. Он стер все границы, все условности. Он показал мне ту самую пустоту внутри себя, которую, как я теперь понимала, он носил так же, как и я. И это было страшнее любой битвы, опаснее любой насмешки. Потому что в этом молчаливом признании не было вражды. Было начало чего-то неизведанного. И я боялась до дрожи, но уже знала — от этого не убежишь.

И все бы хорошо, если бы не то, что произошло после...