Пепел и Полынь

Пролог

Этот сон всегда начинался одинаково, сначала я чувствовала пробирающий до костей холод. Потом запах сырого камня и чего-то металлического, от чего сводило зубы. Когда глаза привыкали к полутьме, проступал зал. Тронный зал, которого Вирен никогда не видела наяву, но узнавала каждый раз, как узнают дорогу к дому. Потолок терялся в темноте, колонны уходили вверх, Вирен они казались необычными, они имели слишком мягкие очертания, словно живые они едва двигались, будто вырезаны из загустевшего дыма.
Между ними двигались фигуры, но лица их ускользали, стоило посмотреть, а если начать вглядываться начинало колоть в висках и рябить в глазах. Во сне она всегда стояла у дальней стены и наблюдала. Не могла сдвинуться с места, ноги будто приросли к полу, и ей оставалось только смотреть ожидая пробуждения. Сегодня зал проступал чётче, чем в прошлые разы. В центре него стоял старик, он держал чашу из тёмного серебра, потемневшго так давно, что металл походил на мокрый уголь. Длинные пальцы, узкие и сухие, обхватывали чашу очень бережно, как что-то хрупкое.
Жидкость внури чаши была чёрной, как вода в колодце безлунной ночью. Вирен не знала что это но догадывалась что ответ бы ей не понравился.
— Слушайте, — произнёс старик, он не повышал голос, но зал подчинился мгновенно, будто у десятков людей одновременно перехватило дыхания. Фигуры придворных замерли. Тени на стенах, до этого лениво колыхавшиеся , вытянулись в сторону старика и застыли. Вирен хотела отвернуться. Что-то в этом старике, в его спокойствии, в блёклых, почти бесцветных глазах вызывало отвращение. Его глаза смотрели поверх голов, куда-то в точку, которую видел он один. Может быть, и точки никакой не было. С этим стариком нельзя было знать наверняка, хотя Вирен понятия не имела, откуда взялась такая мысль. Он медленно вылил на пол содержимое чаши. Чёрная жидкость потекла по щелям между каменных плит, и Вирен увидела, что она движется не так, как положено, словно следуя свои собственным законам. Она текла прочерчивая линии, углы, завитки, складываясь в символы, которых не существовало ни в одном алфавите, который ей показывали в монастырской библиотеке. Кто-то из придворных отшатнулся, кто-то прикрыл рот ладонью, но никто не ушёл, словно ожидая того что грядет.
Старик заговорил и его голос изменился, стал ниже и тяжелее. Слова на незнакомом языке падали мерно, как удары молота по мокрой земле, Вирен не понимала ни одного из них, но чувствовала вложенную в них силу неведомую ей . Позвоночник прошило ледяным ознобом, внутри рёбер загудело. Она попыталась закрыть уши но руки не послушались. А потом слова стали понятны, и Вирен услышала:
Придёт носящая двойное пламя.
Свет, что рождён от тьмы.
Тьма, что горит, как свет.
Она разобьёт стены, которые стоят тысячу лет.
Она вернёт то, что было отнято.
Или заберёт последнее.
Кровавые линии на полу вспыхнули. Тёмно-лиловое свечение разлилось из-под камня, а по стенам побежали совсем другие тени, не мягкие и податливые, а острые, изломанные, похожие на обломки чьих-то рук, тянущихся к потолку. Тогда Вирен впервые увидела его, того кто не появлялся ни в одном ее предыдущем сне. Молодой мужчина сидел на троне в центре зала. До сих пор он был просто тёмным силуэтом, пятном на периферии, а теперь зал осветился достаточно, чтобы позволить ей разглядеть его. Он был опасно величественнен, тёмные волосы, прямая спина, напряжённые плечи. Мужчина сидел неподвижно, лица его не было видно Вирен наблюдала со спины. Но его тень, распластавшаяся по полу, дрогнула, потянулась к чёрным линиям, замерла, точно пойманная за руку. Старик улыбнулся это была сухая, скупая улыбка, от которой его лицо похожее на смятый пергамент разукрасилось бесчисленным количеством морщин. Прибавляя и так не молодому старику еще десять лет.
— Вот, — сказал он, и голос его снова стал обычным, тихим и скрипучим. — Вот что ждёт нас. Пол качнулся, а зал начал расплываться по краям, как акварель под дождём. Вирен попыталась удержать его взглядом — старика, трон, человека на нем, но сон уже рвался, истончался, и последнее, что она запомнила, был шёпот. Прямо у виска, настолько близко будто чужие губы коснулись ее уха.
— Моя.— было последнее что она услышала.
Она проснулась рывком стараясь привести сбившееся дыхание в норму. Горло горело, рубашка прилипла к спине. Вирен лежала на жёстком матрасе в своей келье, там же, где засыпала каждую ночь последние девятнадцать лет. Сквозь узкое окно сочился рассветный свет. Пахло воском и сыростью от стен, которые не просыхали до середины лета. Сердце быстро колотилось, она прижала ладонь к груди, чтобы немного успокоиться. Пальцы все еще подрагивали напоминая о странном сне.
— Это был просто сон. Просто сон — Она повторила это дважды, как учила Матушка Серафина. Она всегда говорила, что если повторить слова достаточно раз, они сбудутся. Или хотя бы ты сам сможешь в них поверить.
И все же сколько она не пыталась себя в этом убедить Вирен понимала это был не просто сон, она видела тот же зал каждые несколько ночей, с конца прошлой осени. Тот же старик, та же чаша, те же слова, которые она не могла запомнить по утру, но от которых ныло всё тело. Каждый раз видение становилось немного чётче. Сегодня она впервые разглядела человека на троне, и впервые услышала шепот на ухом. В первую секунду после пробуждения ей казалось, что кто-то стоит над кроватью. Но оглядевшись, келье никого не было, где-то внизу сонная сестра начала звонить в утренний колокол. Жестяной тонкий звон заполнил коридор, Вирен выдохнула, стараясь настроиться на его ритм.
Уже собираясь вставать она обратила внимание на тень под кроватью, она лежала не так, как должна. Вирен мотнула головой стараясь отогнать это наваждения но даже после все манипуляций эта странность не исчезла. Утренний свет из окна падал слева, но тень не тянулась вправо, к стене. Она лежала ровно, густая, плотная, как разлитая тушь. Вирен смотрела на неё, и чувствовала что тень так же смотрит на нее в ответ. В груди начала разливаться паника, она прерывисто задышала стараясь закричать, но из-за испуга из груди вырывался только тихий писк. Уверенность в том что тень смотрит на нее в ответ росла с каждой секундой. Боясь пошевелиться она замерла как кролик перед хищником.
Колокол ударил громче, Вирен моргнула, и за это мгновение тень сделалась обыкновенной, послушно тянущаяся к правой стене, как и положено за час до рассвета. Может быть, она такой и была всё это время. Может быть ей просто показалось после всех этих странностей она уже не могла быть ни в чем уверенна.
Вирен поспешно поднялась стараясь как можно быстрее отойти от кровати подальше. Босые ноги обожгло холодом каменного пола, и она на секунду остановилась впитывая это ощущение, грубый и шершавый камень казался ей спасением и помог взбодриться. Она подошла к ближайшей стене и прижала ладонь к грубому камню. Так учила Матушка Серафина: когда не можешь отличить сон от яви, дотронься до стены. Почувствуй что перед тобой не морок наганный плохим сном .
Известняк царапнул пальцы. Вирен провела ладонью по неровной поверхности, и начала дышать, считала вдохи. Четыре счёта на вдох, восемь на выдох. И тут мягко, едва заметно закололо пальцы. Вирен посмотрела на ладонь, прижатую к камню, и увидела льющийся из нее свет. Тусклое золотистое свечение под кожей, бегущее по венам на запястье, пульсирующее в ритме сердца. Она отдёрнула руку, свечение погасло. Дотронулась снова, осторожно, одними кончиками пальцев. Свет вернулся вновь, тёплый и живой. Свет Пламени, она знала, что это. Орден Света учил: магия дремлет в каждом послушнике, но пробудить ее можно только через ритуал посвящения, молитву и благословение старших, ритуал проводимый раз в год в определенные время и в определенном месте. У Вирен посвящения еще не было Матушка Серафина каждый год говорила что еще рано и просила подождать, что она еще не готовы покинуть стены монаастыря. А теперь сила пробудилась в ней сама по себе без молитвы и ритуала. Маленький упрямый огонёк, зажёгшийся от прикосновения к стене монастырской кельи. Но было кое-что ещё, то что она пока не могла ощутить. С неверием она еще раз дотронулась до стены, в этот раз ничего не произошло, потом еще раз и еще раз. Снова ничего света она больше не видела.
— Видимо я совсем из ума выжила — тихо пробормотала она, а потом еще раз прикоснулась к стене. Снова ничего.
А тем временем колокол продолжал звонить. Скоро сёстры поднимутся, начнётся утренняя молитва, работа в саду, занятия, привыйчый день в пропахшем ладаном и старым деревом монастыре. День будет обычным, а сон забудется, и то, что она почувствовала прикоснувшись к стене, окажется игрой рассветного света и недосыпа. Вирен натянула рясу, заплела волосы, они у нее были красивыми переливающимися на свету, распространенного но не менее изящного пшеничного цвета. Подошла к маленькому зеркалу на стене и взглянула в мутное стекло, трещина в углу, серебристый налёт по краям. Лицо в зеркале было обычным, в нем не было той роковой красоты которой завидуют женщины и перед которой преклоняются мужчины. Небольшой нос с милой горбинкой и россыпью веснушек на нем, немного пухлые губы которые казалось бы всегда улыбаются и карие миндалевидные глаза обрамленные пушистыми ресницами. Она наклонилась ближе, заправляя за ухо выбившуюся прядь. И в мутной глубине стекла что-то мелькнуло. Отражение шевельнулось на мгновение позже, чем Вирен, будто запоздало, будто принадлежало не совсем ей.
Она отшатнулась в недоумении, но сколько бы не вглядывалась странностей больше не замечала.
— Видимо совсем рехнулась, попрошу у Матушки завтра выходной.
Еще раз взглянув на себя она вышла из кельи, плотно закрыла дверь и пошла по коридору, слушая, как звон колокола отдаётся от стен. В пустой келье за её спиной тень под кроватью качнулась, сгустилась. На долю секунды приняв очертания, которые можно было принять за человеческие, длинные пальцы, склонённая голова и что-то, похожее на улыбку.
Далеко от монастыря, в зале, который Вирен видела только во сне, Сайвел убрал пустую чашу и посмотрел на кровавые линии, тускнеющие на каменном полу. Молодой Повелитель Теней сидел на троне, не шевелясь. Лицо его было спокойным, тень позади него, растянувшаяся по стене до самого потолка, безмятежно покачивалась.
— Ну вот, мой мальчик, — сказал Сайвел мягким голосом. — Начинается.
Повелитель Теней не ответил. Старик и не ждал ответа, он вышел из зала. Пророчество было сочинено им от первого до последнего слова. Кровь в чаше была его собственной, а символы на полу он репетировал двадцать три ночи, пока заклинание не стало рисовать их с той небрежной плавностью, которую легко принять за силу предвидения. Сайвел не лгал — в Тёмном дворе ложь карается смертью, и обойти этот закон было невозможно. Но он и не говорил не правды, он недоговаривал, и молчание делало за него всю работу. Хорошо быть стариком, никому не приходит в голову бояться старика с тростью. Он играл эту роль так давно, что иногда забывал, где заканчивается его ложь. Противно посмеиваясь он направился в свои покои.
Зал опустел, факелы погасли один за другим, и темнота заполнила пространство, как вода заполняет яму. Тени на стенах пришли в движение, но двигали их не факелы. Они стекали по колоннам, сплетались в углах, складывались в причудливый узор. Тот, кто прислушался бы, услышал смех, тихий и глубокий, чем-то похожий на колыбельную. Смех того, кто слишко долго ждал грядущих событий.
Морван был терпелив, он ждал, пока замок рассыпался в руках мальчишки, которого он создал и которого считал недостойным. Пока Орден Света сжимал кольцо вокруг девочки в далёком монастыре. Пока Сайвел плёл паутину, в центре которой уже стояла невидимая фигура. Мёртвые — или тот, кто убедил всех в своей смерти могут позволить себе быть терпеливыми. Последний символ на полу погас, тьма сомкнулась . Что-то в ней удовлетворённо вздохнуло.
— Ты будешь моей.— С улыбкой произнесло нечто в тени.

Глава 1

С моими руками было что-то не так. Весь день я ходила по монастырю не зная куда себя деть, странный сон накануне никак не шел у меня из головы. Мне нужно было поговорить с Матушкой Серафиной, она точно будет знать, что делать, всегда знала. Я подожду до ужина, когда она останется одна в кабинете с чашкой чая из мелиссы и стопкой бухгалтерских книг. Постучу, и она скажет входи, дитя, я сяду на скамейку у окна, ту, с вмятиной посередине, на которой я сидела уже тысячу раз, и расскажу ей всё, ничего не упуская. Про сон, что бесконечно повторяется мучая мой разум почти каждую ночь, про странное свечение что мне причудилось накануне, про жуткую тень под моей кроватью.
Она потрёт переносицу, как делает всегда, когда обдумывает сложную задачу, и скажет что-нибудь утешительное, обязательно. Я цеплялась за эту мысль, как за верёвку над пропастью.
— Надеюсь она не сочтет меня сумасшедшей — усмехнулась Вирен.
За завтраком Кора мгновенно уловила мое настроение. Она уже сидела за столом, когда я скользнула на скамью рядом, и подвинула мне свою кашу. Потом наклонила голову и изучающе посмотрела на меня. Ей всего двенадцать лет, а она уже была проницательнее половины сестёр.
— Ты неважно выглядишь, — сказала она.
— Не надумывай.
— На тебе лица нет и у тебя руки трясутся. Ты заболела?
Я неуклюже взяла ложку и тут же уронила ее, быстро подобрав вытерла ее о рясу.
— Дурной сон приснился, ничего особенного.
— Ты всегда говоришь «ничего особенного», когда случается что-то особенное. — Кора сощурилась и недоверчиво уставилась на меня. У неё были тонкие запястья, привычка грызть ногти, и лицо, которое по-прежнему было мило детским, с удивительными серыми глазами слишком большими для всего остального, как у котёнка, который ещё не дорос до своей головы.
— Помнишь, как ты три дня ходила с больным зубом и всем говорила, что всё нормально? Пока твоя щека раздулась как репа. — вспомнила она посмеиваясь.
— Это было два года назад.
— И что? С тех пор ты научилась лучше врать?
Я фыркнула, неуверенная как реагировать на то что меня сразу же раскусили. Это был дар Коры, она всегда понимала если человек напротив нее хочет что-то скрыть или когда внутри всё идет наперекосяк.
Её привезли в монастырь в шесть лет, в разгар зимы, завёрнутую в овчину, с запиской, на которой было только имя. Никто до сих пор не знает как довольно взрослый ребенок мог оказаться у ворот монастыря. Наставницы пытались расспросить Кору но она не дала им никаких объяснения. Возможно не помнит ну или просто не хочет об этом говорить. Мне было тринадцать, когда одна из наставниц поручила заботу о малышке мне, и в тот день когда я ее впервые увидела, дала обещание. Эта девочка больше не будет одинока, я позабочусь об этом. Шесть лет спустя она стала мне сестрой, по тому негласному договору, что рождается между детьми, растущими бок о бок, без родителей в одиноких стенах монастыря.
— Ви. — Она потянула меня за рукав. — Расскажешь потом?
— Потом, — сказала я. — Мне сначала надо поговорить с Матушкой. Кора кивнула и вернулась к каше, но я чувствовала что она искоса поглядывает на меня с нескрываемым беспокойством.
После завтрака наставницы отправили нас в сад. Я копала грядки рядом с Реной, рыжей, веснушчатой и настолько болтливой девчушкой, что стоять рядом с ней было как стоять рядом с рекой, нужно было стараться не утонуть в бесконечном потоке слов.
— …а потом крыса побежала прямо через алтарь, представляешь, — говорила Рена, вгоняя лопату в землю с энтузиазмом золотоискателя. — Сестра Агния заорала так громко, что все голуби с крыши взлетели разом. Все одновременно, представляешь? Мать Серафина потом полчаса заманивала их обратно горохом.
— Голубей или Агнию? — спросила я, выдёргивая сорняк.
Рена засмеялась.
— Агнию горохом не заманишь. Тут нужно что-нибудь потяжелее. Кирпич, может быть.
— Рена.
— Что? Я шучу. — Она прищурилась и взглянула не меня.
— Ты сегодня какая-то рассеянная. Я болтаю уже десять минут, а ты даже не спросила, что крыса делала на алтаре.
Я посмотрела на свои руки. Земля под ногтями, мозоли на ладонях. Взглянув на свои ладони я не увидела никакого свечения которое проявилось утром “Ну точно показалось, обязательно попрошу выходной у Матушки” проскочила у меня мысль. Молчание затянулось и мне пришлось спешно вернуть свое внимание на Рену.
— Извини, — сказала я. — Правда не выспалась. Что крыса делала на алтаре?
— Ела свечной огарок! — она всплеснула руками, забыв про лопату. — Просто сидела и грызла. Сестра Марта сказала, это к перемене погоды, а Агния сказала, это потому что Марта не закрывает дверь в кладовую, а потом они сцепились, и честно, это было интереснее крысы.
Она продолжала болтать, но я слушала вполуха, и та половина, что слушала, была благодарна, потому что другая была очень встревожена где-то глубоко внутри меня.
Солнце, земля, голос Рены, скрежет лопаты о камень, это был совершенно нормальный день, такой же как и сотни других. Через несколько часов я сяду на скамейку в кабинете Серафины, и она всё объяснит, окажется, что это просто странности вызванные перегревом от работы а саду, что все это плод моего воображения и мне следует просто отдохнуть. Пожалуйста, пусть это окажется не тем, чего я боюсь.
Я дотерпела до ужина, сидела над ячменной похлёбкой, не чувствуя вкуса, считая минуты. Кора рядом спорила с маленькой Эми про бродячего котёнка, который поселился в прачечной.
— Я назову его Пончик, — сказала Эми, которой было восемь и которая имела мнение обо всём. — Потому что он круглый.
— Пончик — глупое имя для кота, — сказала Кора.
— Коты не пончики. Коты настоящие разбойники.
— Тогда назови его Разбойник.
— Вот это другое дело. — Я улыбнулась, не смогла удержаться.
Через десять минут, ужин закончится, я пойду к Серафине, и всё наконец нормализуется. Под конец трапезы Кора встала отнести миски на кухню, потому что в этот раз была её очередь. Спустя какое-то время когда и другие сестры неспешно начали вставать со своих мест я услышала крик. Приглушённый, тонкий звук, это был крик боли, я ни с чем не перепутаю ее голос. Я вскочила раньше, чем успела это осознать. Стул грохнулся за моей спиной, несколько сестер обернулось, но я уже была за дверью, и единственное, что было в моей голове, Кора.
Я завернула за угол хозяйственного двора и увидела, сестра Агния стояла над Корой с конской плетью в руке. Кожа плети была мокрая видимо замочена заранее, так она бьет сто крат больнее. Кора лежала на земле, скрючившись, обхватив голову руками. Я увидела тёмные мокрые полосы на спине рясы. Агния заведовала хозяйственным двором — стирка, кухня, дрова, вода, послушницы были её рабочей силой, и она управляла ими с усердием, за которым скрывалось что-то более мерзкое. Кора была её любимой мишенью: маленькая, тихая, не способная огрызнуться. Я жаловалась Серафине по этому поводу но ничего не менялось, Агния имела свой собственный авторитет который не могла пошатнуть даже Матушка. О ее садистических наклонностях знал весь монастырь будь у нее на то власть, лупила бы каждую вместо завтрака. Таким людям как она не нужен повод для издевательств. Она замахнулась снова. Лицо у неё было деловитое и сосредоточенное словно она выбивала пыль из ковра, а не лупила беззащитного ребенка плетью.
— Сколько раз тебе повторять, — говорила она, чередуя слова и удары, — миски - сначала - в - холодную - воду — Плеть щёлкнула. Кора вздрогнула и вжалась в землю.
— Хватит! — крикнула я, но голос сорвался, и вышло хриплое, рваное, больше похожее на рычание слово. Агния обернулась, с раздражением на лице и лёгкой досадой человека, которого отвлекли от дела.
— Вирен. Это тебя не касается. Иди обратно в трапезную.
— Ты бьёшь её плетью. Мокрой конской плетью. Двенадцатилетнюю девочку, за грязные миски.
— Я воспитываю послушницу, — Агния выпрямилась, и в голосе появилось что то приторное и неприятное, — которой три раза объясняли элементарную процедуру Серафина одобряет все мои действия в стенах монастыря — продолжила она с самодовольной ухмылкой.
— Врёшь. — У меня тряслись руки, в глазах начало темнеть, а кончики пальцев подрагивать. Я почувствовала резко навалившуюся тяжесть как будто кто-то с силой нажал мне на грудь вы бивая весь дух. — Не ври мне Агния, как может так что служит Свету настолько наслаждаться чужой болью. Ты делаешь это, когда никто не видит, что доставляет тебе особое удовольсьвие, ведь твою жертву некому защитить. Немедленно убери от нее свои руки!
Агния сощурилась, перехватив плеть поудобнее.
— А что если не прекращу, что ты сделаешь? Побежишь жаловаться? — Она улыбнулась довольной улыбкой, уверенная что ей ничего не будет. — Бегай сколько хочешь, Вирен. Кто тебя послушает? Ты даже посвящения не прошла.
Кора на земле подняла голову, посмотрела на меня мокрыми от слез глазами, красный рубец тянулся от ее скулы к верхней губе, в этих глазах была мольба: не надо, не усугубляй ситуацию, она отыграется на мне, когда ты уйдёшь. Кора знала, как работает Агния, знала, что после вмешательства наказание удваивается, когда заступник уходит. Эта ведьма не умеет проигрывать. Я тоже это знала и именно это понимание, что Агния права, жаловаться бесполезно, удерживало меня на месте.
Я почувствовала невероятную вспышку гнева и в этот миг я окончательно потеряла над собой контроль против воли, подобно желудку, что скручивается в спазме. Из меня вырвалась неведомая мне ранее сила, что казалось всегда дремала где-то в глубине моего нутра. Плотина, возводимая девятнадцать лет, рухнула в одно мгновение, и всё, что было заключено за ней, хлынуло наружу.
Первым ударил Свет: ослепительная белизна, поглотившая двор так, что я видела кости собственных пальцев на просвет. Вспышка ударила Агнию в грудь, отбросив её через двор к столбу навеса. Хруст её спины о дерево перевернул мне душу. Затем пришла Тьма, она хлынула из земли под моими ногами, из моей собственной вечерней тени, и устремилась к Агнии, быстро и беспощадно. Я смотрела, бессильная остановить это безумие, ибо остановить можно лишь то, что начато по своей воле, а моя воля здесь ни при чём. Сила текла из меня, словно кровь из раны, непроизвольно и неконтролируемо. Тьма обвила лодыжки Агнии, поднялась по ногам, талии, груди — чёрные, гладкие, плотные ленты казалось обволокли все ее тело, стремясь поглотить. Она попыталась открыть рот, но не смогла издать и звука. Ее голос исчез, украденный на полувздохе, как монета, смахнутая со стола. Глаза Агнии расширились, зрачки поглотили радужку целиком. И я поняла, нет, скорее почувствовала, Тьма показывала ей нечто личное, и что бы это ни было, оно исказило гримасой страха её лицо, лишив всякого человеческого подобия. Ее волосы побелели так же быстро — как огонь пожирает бумагу. Секунду назад тёмные, с сединой, в следующую - мертвенно-белые. И лицо под ними стремительно старело, покрываясь морщинами, которых минуту назад и следа не было, словно невидимая рука, прокравшись внутрь Агнии, одним стремительным движением вырвала два десятка лет её жизни.
Я кричала, но голос мой, казалось, тонул где-то далеко, словно моя голова погрузилась под воду. Из пальцев хлестало сияние, сплетённое в немыслимый узор. Я не знала, как его остановить, никто не учил меня подобному, такого не должно было случиться, всего три минуты назад я сидела в трапезной, слыша, как Кора горячо спорит об имени для котёнка. И вдруг – всё прекратилось. Через мгновение свет иссяк, тьма, послушно, стекла обратно, и обняла землю у моих ног. Я стояла, вытянув руки, и тело сотрясалось в ознобе. Агния лежала на земле, её дыхание стало тонким, частым и прерывистым. Её светлые волосы теперь были перепачканы грязью. Рот её открывался и закрывался без звука, будто она забыла, как говорить. На лице мгновенно постаревшем, застыл первородный ужас, глаза опустели. Тишина окутала двор, послушницы, выбежавшие на шум, замерли у стены трапезной, словно статуи. Сестра Марта зажала рот ладонью, её глаза расширились в ужасе. Маленькая Эми, та самая, что мечтала назвать котёнка Пончиком, тихо скулила, уткнувшись в чью-то юбку.
Я опустила руки , взглянула на свои пальцы те же царапины от садовых работ, тот же браслет, сплетённый Кассианом в день отъезда, красный с белым, потёртый и выцветший – и не узнала их.
Кора подняла голову, она по-прежнему лежала на земле, скрючившись, мокрые полосы на спине блестели в вечернем свете. Она взглянула на меня и в её глазах — глазах, которые я знала шесть долгих лет, видела их сонными и оглашенными смехом, затуманенными лихорадочным жаром, появилось нечто неведомое. Это был страх существа, внезапно осознавшего, что стоит бок о бок с силой, непостижимой и непредсказуемой, от которой нет спасения.
Я смотрела, как Кора — моя Кора, моя сестра, девочка, которая засыпала, только если я держала её за руку, вжимается в землю, стараясь спрятаться, от меня! С силой сжимала пальцы на подоле рясы.
Я шагнула к ней, один несмелый шаг. Кора отпрянула, это действие отозвалось во мне болью, я была в замешательстве.
— Кора, — сказала я, и голос вышел тонкий и нервный. — Кора, это я. Это всё ещё я.
У неё задрожала губа. Слеза поползла по грязной щеке, прочерчивая чистую линию от скулы к подбородку.
— Ви, — прошептала она. — Твои руки. Что это было, Ви?
Я не знала что ей ответить и как оправдаться. Я хотела сказать я не знаю и мне страшно и пожалуйста, не смотри на меня так, но слова застряли в горле, потому что рука, которой я хотела до неё дотронуться, только что сделала нечто, от чего женщина постарела на двадцать лет, и я боялась, по-настоящему боялась, протянуть её к тому, кого люблю. За спиной я услышала шаги. Матушка Серафина стояла у входа на хозяйственный двор. Три сестры стояли сбоку от нее. Она смотрела на меня, и её лицо напоминало человека стоящего на похоронах с сжатой челюстью и бескровными губами. В ее глазах все еще была та мягкость, с которой она смотрела на меня каждый раз, но сейчас она выглядит так будто прощается со мной. Она не протянула ко мне руки, не позвала по имени и не сделала ни шага навстречу. Она развернулась будто уже все для себя решила и удалилась. Я смотрела ей в спину не зная что мне делать.
“Неужели она просто бросит меня? Что мне делать?”— мысли сбивались а клубок.
— Матушка! Матушка Серафина! Постойте… Дайте мне все объяснить — но она даже не обернулась на мой крик.
Я хотела было кинуться за ней но мой взгляд зацепился за всех остальных послушниц. В их глазах был только страх.
— Это же я Ви! Мы столько лет жили бок о бок! Не нужно бояться! — я шагнула на встречу Рене что стояла в группе из нескольких послушниц. Но и она отпрянула, будто я чумная.
— Эй вы чего? — Последняя надежда донести им что это не моя вина таяла на глазах.
Большое, пустое, звенящее ничто, будто комната, из которой вынесли всю мебель. Полчаса назад я собиралась сесть на скамейку в уютном кабинете Матушки и рассказать всё. Полчаса — такое крошечное, глупое время, а посмотри, что в нём уместилось.
Я побежала сама не знаю зачем, просто ноги сами понесли меня как можно дальше от того злополучного места. Преодолев двор и обойдя не шибко большой монастырь я сбежала вниз по лестнице, и вот я уже в подвале. В нос ударил запах сырого зерна из бочек, тех самых, что сестра Марта забыла перенести. Обычный, домашний запах, до того привычный, что от него чуть ли не выть хотелось. Поспешно забилась в щель между бочками, обхватила колени и принялась раскачиваться — взад‑вперёд, взад‑вперёд… Стараясь хоть как-то прийти в себя.
Что же со мной творится? Что я натворила? Что у меня в руках? Почему Серафина так на меня посмотрела? Что видела Агния? А Кора… Почему она глянула на меня вот так? Я же её защищала, я всё это ради неё, я…
Мысли метались, скакали, не давали зацепиться ни за одну. Отскакивали друг от друга, как камешки в жестяной банке. Я уткнулась лицом в колени и задыхалась, дышала рвано, судорожно глотала воздух, пропитанный пылью от зерна. Слёз не было возможно для них было еще не время.
Я опустила взгляд на руки, самые обычные, грязные, в царапинах. Зато на правом запястье браслет Кассиана. Он его сплёл в тот день, когда уезжал, кое‑как, наспех, и сказал тогда: «Не снимай, а то я забудешь меня». Уже четыре года прошло с его отъезда, нитки протёрлись, красный цвет выцвел до розового, но я так и не сняла его ни разу.
Ах, если бы Кассиан был сейчас здесь…
Закрыв глаза, я представила, как он плюхается рядом, толкает плечом в моё плечо и говорит своим обычным саркастичным тоном: «Ну, Ви, ну ты и влипла». И просто сидит рядом, не пытается меня учить, читает нотации.
Но Кассиан далеко, в Сияющем Престоле, служит Ордену. И если бы он узнал, что сегодня со мной случилось… Я даже представить боялась, какое у него будет лицо. Он ведь так верит в Орден без всяких сомнений. А то что сегодня случилось со мной — это явно была Тьмя. Сила темных полная противоположность того что важно для него. Всё просто: Тень Бездны — это зло, точка. Никаких «но», никаких оговорок. Как это произошло я не понимаю.
Вдруг сверху донеслись крики:
— Искать! Осмотрите двор! — это были мужские голоса.
“Неужели они послали за мной стражей света. Но как они явились так быстро?” — паника подступала к горлу.
И тут же я услышала топот сапог на лестнице. Грохот шагов, становился всё ближе и ближе.
Дверь подвала скрипнула. Луч фонаря проскользнул по полу.
— Вирен? — Это была Серафина ее голос был мягкий, что совершенно не вязалось с тем как она обошлась со мной на хозяйственном дворе. — Я знаю, что ты здесь, дитя. Сестра Марта видела, как ты свернула к лестнице.
Луч медленно скользил по бочкам, Матушка кралась словно тень, стараясь не шуметь и не спугнуть меня.
«Я не чудовище! — промелькнуло в мыслях. — Я — это я! Да что со мной не так.»
Я почувствовала то же странной ощущение в груди, оно будто пытаясь выбраться наружу и вкусить мой страх. Я сжала зубы и изо всех сил постаралась загнать этот тёмный узел вглубь. Он не сопротивлялся и послушался, но я чувствовала: он ждёт своего часа. Эта сжатая до предела пружина рано или поздно сорвётся…
— Агния напугана, но с ней всё будет хорошо, — мягко, словно укутывая одеялом, произнесла Серафина. — Ты не нанесла ей серьёзного вреда. — Я чувствовала что она лжет.
— Выходи, дитя. Мы поговорим и во всём разберёмся.
Луч фонаря выхватил из темноты мой ботинок, торчащий из-за бочки. Серафина замерла.
— Вирен, посмотри на меня!
Я подняла голову.
Она стояла всего в трёх шагах от меня. В руке дрожал фонарь, но лицо ее было невозмутимым. Из под ее платка выступали седые волосы, вокруг глаз привычные ласковые морщинки, а губы словно отполированы годами произнесённых молитв и добрых слов. Это лицо я видела и знала лучше, чем собственное.
Но в её спокойствии таилось нечто большее, словно она приняла какое-то серьезное решение. Она пришла не для того, чтобы спасти меня, а чтобы не дать мне скрыться, пока придут остальные.
Я чувствовалаа это в напряжённости её плеч, в том, как она стояла, словно баррикадой загораживая лестницу. За её спиной, в тёмном проёме лестницы, мелькнул один бледнький огонек а затем я увидела свет второго и третьего фонарей.
Колени дрожали, будто готовы были подломиться в любой момент, но я всё же заставила себя встать. Пальцы отчаянно вцепились в шершавый край бочки, словно я искала в этом прикосновении опору.
— Не надо, Матушка, — произнесла я хриплым, едва слышным голосом. Он звучал умоляюще, хотя я так мечтала, чтобы в нём зазвенела стальная твердость. — Не говорите мне, что Агния в порядке. И не твердите о том, что Орден поможет мне…
Что-то неуловимо треснуло в её лице, на мгновение я увидела то, что пряталось за внешней маской спокойствия: клубок чувств, где стыд и горе переплелись в тугой узел. Но очень скоро спокойствие вновь вернулось к ней ровное и ласковое. И это напускное спокойствие ударило меня сильнее пощечины. Ведь я знала что так горячо любимая мной Матушка лжет мне прямо в глаза.
— Я хотела прийти к вам сегодня утром, — сказала я, голос предательски дрогнул. — После ужина я собиралась рассказать вам всё… Я ждала целый день, Матушка. Целый день…
Серафина молчала, мне начало казаться, что она не та кого я знала все эти года. Возможно я просто была слепа и закрывала глаза на очевидное.
— Орден меня сожжёт, — произнесла я . — И вы это знаете.
Она не стала возражать. Молчание тянулось мучительно долго и каждая новая секунда все больше убеждала меня в том что здесь мне больше не место.
Не теряя ни секунды, я кинулась к дальней стене. В углу тускло поблёскивала вентиляционная решётка — узкая, покрытая бурыми пятнами ржавчины, держащаяся на двух болтающихся болтах.
Я хорошо помнила эту решётку, ведь именно здесь я пряталась в те далёкие дни, когда мы с Кассианом играли в прятки. Он искал меня не меньше двух часов, пока не заметил едва заметные следы на пыли. Подойдя к решётке, он не стал ломать голову над тем, как меня достать, а просто сел и терпеливо ждал. Когда я наконец вылезла, он окинул меня взглядом и с лёгкой усмешкой произнёс: «Ты пыльная, как чердачная мышь!» Мы оба разразились смехом, и в тот миг мир казался таким простым и понятным…
— Вирен, стой! — резкий голос Серафины разорвал тишину позади меня.
Я вцепилась в холодные, шершавые прутья решётки и с силой дёрнула. Ржавчина осыпалась мелкими колючими крошками, безжалостно забиваясь под ногти. Я дёрнула ещё раз и вот один из прогнивших болтов с тихим щелчком вылетел, а решётка беспомощно повисла на оставшейся петле.
За спиной уже раздавались голоса, голос Серафины и другие, незнакомые мне. Где-то наверху глухо стучали сапоги по каменным ступеням. Но я уже ползла в лаз, с трудом пропихивая плечи в узкую, словно специально предназначенную для мучений, щель.
Плечи застряли, я глубоко выдохнула, вся сжалась, и с отчаянным усилием протащила тело вперёд. Каменная щель словно нарочно цеплялась за меня, она безжалостно ободрала мне оба локтя и бок. Наконец я вывалилась в овраг за монастырской стеной.
Вокруг царила густая тьма, разбавленная острыми шипами крапивы и молодыми побегами орешника. Холодный ночной воздух жалил моё лицо, всё ещё влажное от пота. Один ботинок остался в лазу. Я оказалась в овраге, босая на одну ногу.
Стояла, неподвижно глядя на тёмный силуэт монастыря, и не могла сдвинуться с места. Потому что сделать шаг, вперед означало покинуть место которое я звала домом, навсегда.
Девятнадцать лет жизни в монастыре безвозвратно закончились; утренний план, выпить чаю с Серафиной и откровенно поговорить, рассыпался в прах, не оставив даже следа. Кора теперь будет бояться меня…
— Моя милая Кора, береги себя. — Я зажмурилась и вновь увидела перед собой её лицо: расширенные зрачки, маленькую руку, вцепившуюся в подол платья, едва заметное движение назад и страх что засел глубоко в ее огромных серых глазах…
Вдруг на монастырской стене вспыхнул яркий свет факела. Кто-то громко крикнул, нарушив ночную тишину. Я стянула с ноги оставшийся ботинок и, не раздумывая, бросилась бежать.
Я бежала так, словно оказалась в самом жутком кошмаре: ноги болели от напряжения, лёгкие разрывались от жара, а земля будто ускользала из-под ног.
Пересекая овраг, я чувствовала, как крапива яростно жалит щиколотки, а острые ветки орешника с хрустом врезаются в голени. Подъём вверх по склону и рывок через поле превратили каждый шаг в настоящее испытание на выдержку. Голые ступни с глухим стуком ударялись о замёрзшие борозды, комья земли крошились под ногами. Я запихивала эту боль в дальний угол сознания, стараясь не обращать на это внимания. Лишь бы уйти как можно дальше.
Вдалеке мерцали деревенские огни, тёплый свет окон, далёкий лай собаки, едва уловимый аромат печного дыма в воздухе. Я обошла её стороной, пригибаясь к земле, держась у самых изгородей.
Дыхание вырывалось рваными вздохами, оставляя во рту горький привкус ржавчины. Холодный воздух острыми иглами впивался в горло при каждом вдохе и выдохе. Сопли стекали по верхней губе и я машинально вытирала их рукавом, не останавливая бег.
Замедлиться означило дать себе возможность задуматься об усталости. А я не могла себе этого позволить.
Я бежала до тех пор, пока силы не иссякли. На опушке монастырского леса левая нога зацепилась за корявый корень. Колено подогнулось, и я рухнула на четвереньки, ладони скользнули по грязи и прелым листьям.
Некоторое время я оставалась в этом положении: голова повисла, а слюна тонкой нитью тянулась с губы, дыхание стало хриплым. Над головой раскинулось чёрное и беззвёздное небо. Монастырь вдали казался крошечным, не больше ногтя на вытянутой руке, и выглядел теперь безобидным. Собрав остатки сил, я встала. Альтернативой было упасть без сил прямо здесь но к этому я ещё не была готова. Нужно было найти укрытие.
За лесом простирались Серые Земли: фермы, поля и деревни с потухшими в такой час огнями. Плодородные земли для обычных людей, которым нет дела ни до Орденов, ни до пророчеств, ни до девушек, чья странная сила творит неведомые дела без чьего-либо дозволения.
Я шла вперёд в темноте, отсчитывая каждый свой шаг, чтобы не дать мыслям завладеть разумом. Подумаю обо всем когда буду в безопасности. Досчитала до четырёхсот семнадцати, а потом бросила это занятие и просто двинулась дальше.
К рассвету я добралась до ручья на краю леса, за которым начиналось Пограничье. Опустившись на берег, я погрузила разбитые ступни в ледяную воду и зашипела сквозь зубы от пронзительного холода.
После первого шока ноги онемели, но зато порезы перестали кровоточить. Я сидела, всматриваясь в свои бледные, исцарапанные пальцы ног под водой, и прислушивалась к себе.
Тьма вперемешку со Светом свернулась в клубок, словно выдохшись. Они не подавляли друг друга просто сосуществовали вместе, что было достаточно странно.
Обмотав ступни полосами ткани, оторванными от подола рясы, я поднялась и шагнула глубже в лес, не оглядываясь. Ведь точно знала если оглянусь и остановлюсь, рухну здесь, на берегу ледяного ручья, в сером свете апрельского рассвета, и больше никуда не сдвинусь.
Далеко, в Сияющем Престоле, Верховный Инквизитор Ренар поднял голову от письма что принес ему голубь на рассвете и улыбнулся слабой, почти незаметной улыбкой.
В тёмном замке, стены которого трещали без хозяйской руки, молодой Повелитель Теней замер, почувствовав странную дрожь в воздухе.
А в трещинах стен, в зеркалах и тенях Морван повернул голову, словно охотничий пёс, учуявший наконец свою добычу, ради которой он был готов ждать вечность.
Я ничего этого не знала, шла через лес, босая и одинокая, и весь мой мир сузился до следующего шага, и хруста веток под замотанными в тряпки ступнями.