Пепел и Полынь

Пролог

Этот сон всегда начинался одинаково, сначала я чувствовала пробирающий до костей холод. Потом запах сырого камня и чего-то металлического, от чего сводило зубы. Когда глаза привыкали к полутьме, проступал зал. Который Вирен никогда не видела наяву, но узнавала каждый раз, как узнают дорогу к дому. Его потолок терялся в темноте, а колонны уходили вверх, это выглядело необычно, они имели слишком мягкие очертания, были словно живыми, даже слегка двигались, будто были вырезаны из загустевшего дыма.
Между ними двигались фигуры, но лица их ускользали стоило посмотреть, а если начать вглядываться появлялась боль в висках и рябь в глазах. Во сне она всегда стояла у дальней стены и наблюдала. Не в силах сдвинуться с места, ноги будто приросли к полу, ей оставалось только смотреть ожидая пробуждения . Сегодня зал проступал четче, чем в прошлые разы. В центре него стоял старик, державший чашу из темного серебра, потемневшего так давно, что металл стал походить на мокрый уголь. Длинные пальцы, узкие и сухие, обхватывали чашу очень бережно, как что-то невероятно хрупкое и ценное.
Жидкость внутри чаши была черной, как вода в колодце безлунной ночью. Вирен не знала что это, но догадывалась что ответ ей не понравился бы.
— Слушайте, — произнес мужчина, он не повышал голос, но зал подчинился мгновенно, будто у десятков людей одновременно перехватило дыхания. Фигуры придворных замерли, тени на стенах, до этого лениво колыхавшиеся , вытянулись в сторону старика и застыли. Вирен хотела отвернуться. Потому что что-то в этом старике, в его спокойствии, в блеклых, почти бесцветных глазах вызывало отвращение. Его глаза смотрели поверх голов, куда-то в точку, которую видел лишь он один, может быть, и точки никакой не было, а он был просто слегка не в себе. Черная жидкость потекла по щелям между каменных плит, Вирен увидела, что она движется не так, как положено, а словно следуя своим собственным законам. Она текла прочерчивая линии, углы, завитки, складываясь в несуществующие символы, которых нет ни в одном алфавите, видимых ею в монастырской библиотеке. Кто-то из придворных отшатнулся, несколько прикрыло рот ладонью, но никто не ушел, словно ожидая того что грядет.
Старик заговорил, его голос изменился, стал ниже и тяжелее. Слова на незнакомом языке падали мерно, как удары молота по мокрой земле, Вирен не понимала ни одного из них, но чувствовала вложенную в них зловещую силу. Позвоночник прошибло ледяным ознобом, внутри ребер загудело. Она попыталась закрыть уши но руки не слушались, а после казалось бы нескончаемого потока белиберды некоторые слова стали понятны, и Вирен услышала:
Придет носящая двойное пламя.
Свет, что рожден от тьмы.
Тьма, что горит, как свет.
Она разобьет стены, которые стоят тысячу лет.
Она вернет то, что было отнято.
Или заберет последнее.
Кровавые линии на полу вспыхнули, темно-лиловое свечение разлилось из-под камня в центре зала прямо у его ног, по стенам побежали тени, не мягкие и податливые, а острые и изломанные, похожие на обломки чьих-то рук, тянущихся к потолку. Тогда Вирен впервые увидела его, того кто не появлялся ни в одном ее предыдущем сне. Это был молодой мужчина сидевший на троне в центре зала. До сих пор он был просто темным силуэтом, пятном на периферии, а теперь зал осветился достаточно, чтобы позволить ей разглядеть его более детально. Он был опасно величественен, темные волосы, прямая спина, напряженные плечи. Мужчина сидел неподвижно, но лица его не было видно, Вирен наблюдала за ним со спины. Но его тень, распластавшаяся по полу, дрогнула, потянулась к черным линиям раскинутым по полу и в ожидании замерла, точно пойманная за руку. Старик улыбнулся, сухой и скупой улыбкой, от которой его лицо похожее на смятый пергамент разукрасилось бесчисленным количеством морщин. Прибавляя и так не молодому старику еще десять лет.
— Вот, — сказал он, голос его снова стал обычным, тихим и скрипучим, лишившись той вычурной торжественности. — Вот что ждет нас в ближайшем будущем, мой Господин.
Пол качнулся, а зал начал расплываться по краям, как акварель под дождем, медленно сон отступал. Сновидение уже готово было отпустить ее, последнее что она услышала, был странный шепот прямо у ее уха.
— Ты будешь моей…Время придет — мерзкое, теплое дыхание тьмы.
Девушка резко подскочила не кровати стараясь выровнять сбившееся дыхание после увиденного. Сердце Вирен начало неистово колотиться, она прижала ладонь к груди, чтобы хоть немного успокоиться. Пальцы все еще подрагивали напоминая о странном сне.
— Это был просто сон. Просто сон — Она повторила это дважды, как учила Матушка Серафина. Она всегда говорила, что если повторить слова достаточное количество раз, они обязательно сбудутся. Или хотя бы ты сам сможешь в них поверить.
И все же сколько она не пыталась себя в этом убедить Вирен понимала это был не просто сон, она видела тот же зал каждые несколько ночей, с конца прошлой осени. Тот же старик, та же чаша, те же слова, которые она не могла запомнить по утру, но от которых ныло всё тело. Каждый раз видение становилось немного четче. Сегодня она впервые разглядела человека на троне, и впервые услышала шепот над ухом. В первую секунду после пробуждения ей казалось, что кто-то стоит над кроватью. Но оглядевшись, убедилась что в келье никого не было, где-то внизу сонная сестра начала звонить в утренний колокол. Жестяной тонкий звон заполнил коридор, Вирен выдохнула, стараясь настроиться на его ритм.
Уже собираясь вставать она обратила внимание на тень под кроватью, та лежала не так, как должна. Вирен мотнула головой стараясь отогнать это наваждения но даже после всех манипуляций эта странность не исчезла. Утренний свет из окна падал слева, но тень не тянулась вправо, к стене. Она лежала ровно, густая, плотная, как разлитая тушь. Вирен смотрела на нее, и чувствовала что та так же смотрит на нее в ответ. В груди начала разливаться паника, она прерывисто задышала стараясь закричать, но из-за испуга из груди вырывался только тихий писк. Уверенность в том что тень смотрит на нее в ответ росла с каждой секундой. Боясь пошевелиться она замерла как кролик перед хищником.
Колокол ударил громче, Вирен моргнула, за это короткое мгновение тень сделалась обыкновенной, снова послушно тянущаяся к правой стене, как и положено за час до рассвета. Может быть, она такой и была всё это время и ей просто показалось после всех этих странностей нельзя быть ни в чем уверенной.
Вирен поспешно поднялась стараясь как можно быстрее отойти от кровати подальше. Босые ноги обожгло холодом каменного пола, и она на секунду остановилась впитывая это ощущение, грубый и шершавый камень казался ей спасением и помог взбодриться. Она подошла к ближайшей стене и прижала ладонь к грубому камню. Так учила Матушка Серафина: когда не можешь отличить сон от яви, дотронься до холодной стены. Почувствуй что перед тобой не морок нагнанный плохим сном, а реальность в которой тебе ничего не угрожает.
Известняк царапнул пальцы. Вирен провела ладонью по неровной поверхности, и начала дышать, считая каждый вздох. Четыре счета на вдох, восемь на выдох. И тут мягко, едва заметно закололо пальцы. Вирен посмотрела на ладонь, прижатую к камню, и увидела льющийся из нее свет. Тусклое золотистое свечение под кожей, бегущее по венам на запястье, пульсирующее в ритме сердца. Она отдернула руку, свечение тут же погасло. Дотронулась снова, осторожно, одними кончиками пальцев. Свет вернулся вновь, теплый и живой. Свет Пламени, она знала, что это. Орден Света учил: магия дремлет в каждом послушнике, но пробудить ее можно только через ритуал посвящения, молитву и благословение старших, ритуал проводимый раз в год в определенные время и в определенном месте. У Вирен посвящения еще не было Матушка Серафина каждый год говорила что еще рано и просила подождать, уверяла что девушка еще не готова покинуть стены монастыря. А теперь сила пробудилась в ней сама по себе без молитв и ритуала. Маленький упрямый огонек, зажегшийся от прикосновения к стене монастырской кельи. Но было кое-что еще, то что она пока не могла ощутить. С неверием она еще раз дотронулась до стены, в этот раз ничего не произошло, потом еще раз и еще раз. Снова ничего, света она больше не видела.
— Видимо я совсем из ума выжила — тихо пробормотала она, а потом еще раз прикоснулась к стене, ничего.
А тем временем колокол продолжал звонить. Скоро сестры поднимутся, начнется утренняя молитва, работа в саду, занятия, привычный день в пропахшем ладаном и старым деревом монастыре. День будет обычным, сон быстро забудется как и любой кошмар, и то, что она почувствовала прикоснувшись к стене, окажется игрой рассветного света и недосыпа. Вирен натянула рясу, заплела волосы, они у нее были красивыми, переливающимися на свету, распространенного но не менее изящного пшеничного цвета. Подошла к маленькому зеркалу на стене и взглянула в мутное стекло, у него была едва заметная трещина в углу, а так же скупой но изящный серебристый налет по краям. Лицо в зеркале было обычным, в нем не было той роковой красоты которой завидуют женщины и перед которой преклоняются мужчины. Небольшой нос с милой горбинкой и россыпью веснушек на нем, немного пухлые губы которые казалось бы всегда улыбаются и карие миндалевидные глаза обрамленные пушистыми ресницами. Она наклонилась ближе, заправляя за ухо выбившуюся прядь. И в мутной глубине стекла что-то мелькнуло. Отражение шевельнулось на мгновение позже, чем Вирен, будто немного запаздывало за движениями девушки, или принадлежало не совсем ей.
Она отшатнулась в недоумении, но сколько бы не вглядывалась странностей больше не замечала.
— Видимо совсем рехнулась, попрошу у Матушки завтра выходной.
Еще раз взглянув на себя она вышла из кельи, плотно закрыла дверь пошла по коридору, слушая, как звон колокола отдается от стен. В пустой келье за её спиной тень под кроватью качнулась и сгустилась. На долю секунды приняв очертания, которые можно было принять за человеческие, длинные пальцы, склоненная голова и что-то, похожее на улыбку.
Далеко от монастыря, в зале, который Вирен видела только во сне, Сайвел убрал пустую чашу и посмотрел на кровавые линии, тускнеющие на каменном полу. Молодой Повелитель Теней сидел на троне, не шевелясь. Лицо его было спокойным, тень позади него, растянувшаяся по стене до самого потолка, безмятежно покачивалась.
— Ну вот, мой мальчик, — сказал Сайвел мягким голосом. — Начинается.
Повелитель Теней не ответил. Старик и не ждал его ответа, он вышел из зала. Пророчество было сочинено им от первого до последнего слова. Кровь в чаше была его собственной, а символы на полу он репетировал двадцать три ночи, пока заклинание не стало рисовать их с той небрежной плавностью, которую легко принять за силу предвидения. Сайвел не лгал, в Темном дворе ложь карается смертью, обойти этот закон было невозможно. Но он и не говорил не правды, он недоговаривал, а молчание, делало за него всю работу. Хорошо быть стариком, никому не приходит в голову бояться старика с тростью. Он играл эту роль так давно, что иногда забывал, где заканчивается его ложь. Противно посмеиваясь он направился в свои покои.
Зал опустел, факелы погасли один за другим, темнота заполнила пространство, как вода заполняет яму. Тени на стенах пришли в движение, но двигали их не факелы. Они стекали по колоннам, сплетались в углах, складывались в причудливый узор. Тот, кто прислушался бы, мог услышать смех, тихий и глубокий, чем-то похожий на колыбельную. Смех того, кто слишком долго ждал грядущих событий.
Морван был терпелив, он ждал, пока замок рассыпался в руках мальчишки, которого он создал и которого считал недостойным. Пока Орден Света сжимал кольцо вокруг девочки в далеком монастыре. Пока Сайвел плел паутину, в центре которой уже стояла невидимая фигура. Мертвые, или тот, кто убедил всех в своей смерти могут позволить себе быть терпеливыми. Последний символ на полу погас, тьма сомкнулась. Что-то в ней удовлетворенно вздохнуло.
— Ты будешь моей.— С улыбкой произнесло нечто в тени.

Глава 1

Со мной было что-то не так. Весь день я ходила по монастырю не зная куда себя деть, странный сон накануне никак не шел у меня из головы. Мне нужно было поговорить с Матушкой Серафиной, она точно будет знать, что делать, всегда знала. Я подожду до ужина, когда она останется одна в кабинете с чашкой чая из мелиссы и стопкой бухгалтерских книг. Постучу в дверь ее кабинета, она скажет мне входи, дитя, я сяду на скамейку у окна, ту, с вмятиной посередине, на которой я сидела уже тысячу раз, и расскажу ей всё, ничего не упуская. Про сон, что бесконечно повторяется мучая мой разум почти каждую ночь, про странное свечение что мне причудилось накануне, про жуткую тень под моей кроватью.
Она потрет переносицу, как это делает всегда, когда обдумывает сложную задачу, скажет что-нибудь утешительное, обязательно поддержит меня и успокоит. Я цеплялась за эту мысль, как за веревку над пропастью.
— Надеюсь она не сочтет меня сумасшедшей — усмехнулась Вирен.
За завтраком Кора мгновенно уловила мое настроение. Она уже сидела за столом, когда я скользнула на скамью рядом, и подвинула мне свою кашу. Потом наклонила голову и изучающе посмотрела на меня. Ей всего двенадцать лет, а она уже была проницательнее половины старших сестер монастыря.
— Ты неважно выглядишь, — сказала она.
— Не надумывай.
— На тебе лица нет и у тебя руки трясутся. Ты случаем не заболела?
Я неуклюже взяла ложку и тут же уронила ее, быстро подобрав вытерла ее о рясу.
— Дурной сон приснился, ничего особенного.
— Ты всегда говоришь «ничего особенного», когда случается что-то особенное. — Кора сощурилась и недоверчиво уставилась на меня. У нее были тонкие запястья, привычка грызть ногти, и лицо, которое по-прежнему было мило детским, с удивительными серыми глазами слишком большими для всего остального, как у котенка, который еще не дорос до своей головы.
— Помнишь, как ты три дня ходила с больным зубом и всем говорила, что всё нормально? Пока твоя щека не раздулась как репа. — вспомнила она посмеиваясь.
— Это было два года назад.
— И что? С тех пор ты научилась лучше врать?
Я фыркнула, неуверенная как реагировать на то что меня сразу же раскусили. Это был дар Коры, она всегда понимала если человек напротив нее хочет что-то скрыть или когда внутри всё идет наперекосяк.
Её привезли в монастырь в шесть лет, в разгар зимы, завернутую в овчину, с запиской, на которой было только имя. Никто до сих пор не знает как довольно взрослый ребенок мог оказаться у ворот монастыря. Наставницы пытались расспросить Кору но она не дала им никаких объяснения. Возможно не помнит ну или просто не хочет об этом говорить. Мне было тринадцать, когда одна из наставниц поручила заботу о малышке мне, в тот день когда я ее впервые увидела, дала себе обещание. Эта девочка больше не будет одинока, я позабочусь об этом. Шесть лет спустя она стала мне сестрой, по тому негласному договору, что рождается между детьми, растущими бок о бок, без родителей в одиноких стенах монастыря.
— Ви. — Она потянула меня за рукав. — Расскажешь потом?
— Потом, — сказала я. — Мне сначала надо поговорить с Матушкой.
Кора кивнула и вернулась к своей каше, но я чувствовала что она искоса поглядывает на меня с нескрываемым беспокойством.
После завтрака наставницы отправили нас в сад. Я копала грядки рядом с Реной, рыжей, веснушчатой и настолько болтливой девчушкой, что стоять рядом с ней было как стоять рядом с рекой, нужно было стараться не утонуть в бесконечном потоке ее слов.
— …а потом крыса побежала прямо через алтарь, представляешь, — говорила Рена, вгоняя лопату в землю с энтузиазмом золотоискателя. — Сестра Агния заорала так громко, что все голуби с крыши разом взлетели. Все одновременно, представляешь? Мать Серафина потом полчаса заманивала их обратно горохом.
— Голубей или Агнию? — спросила я, выдергивая сорняк.
Рена засмеялась.
— Агнию горохом не заманишь. Тут нужно что-нибудь потяжелее. Кирпич, может быть.
— Рена.
— Что? Я шучу. — Она прищурилась и взглянула не меня.
— Ты сегодня какая-то рассеянная. Я болтаю уже десять минут, а ты даже не спросила, что крыса делала на алтаре.
Я посмотрела на свои руки. Земля под ногтями, мозоли на ладонях. Взглянув на свои ладони я не увидела никакого свечения которое проявилось утром “Ну точно показалось, обязательно попрошу выходной у Матушки” проскочила у меня мысль. Молчание затянулось и мне пришлось спешно вернуть свое внимание на Рену.
— Извини, — сказала я. — Правда не выспалась. Что крыса делала на алтаре?
— Ела свечной огарок! — она всплеснула руками, забыв про лопату. — Просто сидела и грызла. Сестра Марта сказала, это к перемене погоды, а Агния сказала, это потому что Марта не закрывает дверь в кладовую, а потом они сцепились, и честно, это было интереснее крысы.
Она продолжала болтать, но я слушала вполуха, та половина, что слушала, была безмерно благодарна, потому что другая была очень встревожена где-то глубоко внутри меня.
Яркое солнце, теплая земля, голос Рены, скрежет лопаты о камень, это был совершенно нормальный день, такой же как и сотни других. Через несколько часов я сяду на скамейку в кабинете Серафины, и она всё объяснит, окажется, что это просто странности вызванные перегревом от работы а саду, что все это плод моего воображения и мне следует просто отдохнуть. Пожалуйста, пусть это не окажется ни чем иным.
Я дотерпела до ужина, сидела над ячменной похлебкой, не чувствуя ее вкуса, считая минуты до конца. Кора рядом спорила с маленькой Эми про бродячего котенка, который поселился в прачечной.
— Я назову его Пончик, — сказала Эми, которой было восемь и которая имела мнение обо всём. — Потому что он круглый.
— Пончик — глупое имя для кота, — сказала Кора.
— Ты верно подметила коты не пончики. Коты самые настоящие разбойники.
— Тогда назови его Разбойник.
— Вот это другое дело. — Я улыбнулась, не в силах удержаться.
Через десять минут, ужин закончится, я пойду к Серафине, и всё наконец нормализуется. Под конец трапезы Кора встала отнести миски на кухню, в этот раз была её очередь. Спустя какое-то время когда и другие сестры неспешно начали вставать со своих мест я услышала крик. Приглушенный, тонкий звук, явно был криком боли, я ни с чем не перепутаю ее голос. Вскочив раньше, чем успела это осознать. Стул грохнулся за моей спиной, несколько сестер обернулось, но я уже была за дверью, и единственное, что было в моей голове, Кора.
Я завернула за угол хозяйственного двора и увидела как сестра Агния стояла над Корой с конской плетью в руке. Кожа плети была мокрая видимо замочена заранее, так она бьет сто крат больнее. Кора лежала на земле, скрючившись, обхватив голову руками. Я увидела темные мокрые полосы на спине рясы. Агния заведовала хозяйственным двором туда входила стирка, кухня, заготовка дров, распределение воды, послушницы были её рабочей силой, она управляла ими с усердием, за которым скрывалось что-то более мерзкое. Кора была её любимой мишенью: маленькая, тихая, не способная огрызнуться. Я жаловалась Серафине по этому поводу но ничего не менялось, Агния имела свой собственный авторитет который не могла пошатнуть даже Матушка. О ее садистических наклонностях знал весь монастырь будь у нее на то власть, лупила бы каждую вместо завтрака. Таким людям как она не нужен повод для издевательств. Она замахнулась снова. Лицо у нее было деловитое и сосредоточенное словно она выбивала пыль из ковра, а не лупила беззащитного ребенка плетью.
— Сколько раз тебе повторять, — говорила она, чередуя слова и удары, — миски - сначала - в - холодную - воду — Плеть щелкала в такт. Кора вздрогнула и вжалась в землю.
— Хватит! — крикнула я, голос сорвался, вышло хриплое, рваное, больше похожее на рычание слово. Агния обернулась, с раздражением на лице и легкой досадой человека, которого отвлекли от дела.
— Вирен. Это тебя не касается. Иди обратно в трапезную.
— Ты бьешь её плетью. Мокрой конской плетью. Двенадцатилетнюю девочку, за грязные миски.
— Я воспитываю послушницу, — Агния выпрямилась, и в голосе появилось что то приторное и неприятное, — ей три раза объясняли элементарную процедуру, Серафина одобряет все мои действия в стенах монастыря, иди своей дорогой пока сама не получила за хамство — продолжила она с самодовольной ухмылкой.
— Врешь. — У меня тряслись руки, в глазах начало темнеть, а кончики пальцев подрагивать. Я почувствовала резко навалившуюся тяжесть как будто кто-то с силой нажал мне на грудь выбивая весь дух. — Не ври мне Агния, как может та что служит Свету настолько наслаждаться чужой болью. Ты делаешь это, когда никто не видит, что доставляет тебе особое удовольствие, ведь твою жертву некому защитить. Немедленно убери от нее свои руки!
Агния сощурилась, перехватив плеть поудобнее.
— А что если не прекращу, что ты сделаешь? Побежишь жаловаться? — Она улыбнулась самодовольной улыбкой, уверенная что ей ничего не будет. — Бегай сколько хочешь, Вирен. Кто тебя послушает? Ты даже посвящения не прошла.
Кора на земле подняла голову, посмотрела на меня мокрыми от слез глазами, красный рубец тянулся от ее скулы к верхней губе, в этих глазах была мольба: не надо, не усугубляй ситуацию, она отыграется на мне, когда ты уйдешь. Кора знала, как работает Агния, знала, что после вмешательства наказание удваивается, когда заступник уходит. Эта ведьма не умеет проигрывать. Я тоже это знала и именно это понимание, что Агния права, жаловаться бесполезно, удерживало меня на месте.
Я почувствовала невероятную вспышку гнева, в этот миг я окончательно потеряла над собой контроль, против моей воли, подобно желудку, что скручивается в спазме. Из меня вырвалась неведомая мне ранее сила, что казалось всегда дремала где-то в глубине моего нутра. Плотина, возводимая девятнадцать лет, рухнула в одно мгновение, и всё, что было заключено за ней, хлынуло наружу.
Первым ударил яркий Свет: ослепительная белизна, поглотившая двор так, что я видела кости собственных пальцев на просвет. Вспышка ударила Агнию в грудь, отбросив её через двор к столбу навеса. Хруст её спины о дерево перевернул мне душу. Следом за ней пришла Тьма, она хлынула из земли под моими ногами, из моей собственной вечерней тени, и устремилась к Агнии, быстро и беспощадно. Я смотрела, бессильная остановить это безумие, ибо остановить можно лишь то, что начато по своей воле, а моя воля здесь ни при чем. Сила текла из меня, словно кровь из раны, непроизвольно и неконтролируемо. Тьма обвила лодыжки Агнии, поднялась по ногам, талии и груди, черные, гладкие, плотные ленты казалось обволокли все ее тело, стремясь поглотить. Она попыталась открыть рот, но не смогла издать и звука. Ее голос исчез, украденный на полу вздохе, как монета, смахнутая со стола. Глаза Агнии расширились, зрачки поглотили радужку целиком. Я поняла, нет, скорее почувствовала, Тьма показывала ей нечто личное, что бы это ни было, оно исказило гримасой страха её лицо, лишив всякого человеческого подобия. Ее волосы побелели так же быстро, как огонь пожирает бумагу. Секунду назад ее темные с сединой волосы, стали мертвенно-белыми. Лицо под ними стремительно старело, покрываясь морщинами, которых минуту назад и следа не было, словно невидимая рука, прокравшись внутрь Агнии, одним стремительным движением вырвала два десятка лет её жизни.
Я кричала, но голос мой, казалось, тонул где-то далеко, ощущалось будто моя голова погрузилась под воду. Из пальцев хлестало сияние, сплетенное в немыслимый узор. Я не знала, как его остановить, никто не учил меня подобному, такого не должно было случиться, всего три минуты назад я сидела в трапезной, слыша, как Кора горячо спорит об имени для котёнка. Вдруг, всё прекратилось, так же резко как и началось. Через мгновение свет иссяк, тьма, послушно, стекла обратно, обняла землю у моих ног. Я стояла, вытянув руки, мое тело сотрясалось в ознобе. Агния лежала на земле, её дыхание стало частым и прерывистым. Теперь уже светлые волосы, перепачкались грязью. Рот открывался и закрывался без звука, будто она забыла, как говорить. На лице мгновенно постаревшем, застыл первородный ужас, а глаза опустели. Тишина окутала двор, послушницы, выбежавшие на шум, замерли у стены трапезной, словно статуи. Сестра Марта зажала рот ладонью, её глаза расширились в страхе. Маленькая Эми, та самая, что мечтала назвать котёнка Пончиком, тихо скулила, уткнувшись в чью-то юбку.
Я опустила руки , взглянула на свои пальцы те же царапины от садовых работ, тот же браслет, сплетенный Кассианом в день отъезда, красный с белым, потертый и выцветший, и не узнала их.
Кора подняла голову, она по-прежнему лежала на земле, скрючившись, мокрые полосы на спине блестели в вечернем свете. Она взглянула на меня и в её глазах, глазах, которые я знала шесть долгих лет, видела их сонными и оглашенными смехом, затуманенными лихорадочным жаром, появилось нечто неведомое. Это был страх существа, внезапно осознавшего, что стоит бок о бок с силой, непостижимой и непредсказуемой, от которой нет спасения.
Я смотрела, как Кора — моя Кора, моя сестра, девочка, которая засыпала, только если я держала её за руку, вжимается в землю, стараясь спрятаться, от меня! С силой сжимала пальцы на подоле рясы.
Я шагнула к ней, сделав всего один несмелый шаг. Кора отпрянула, это действие отозвалось во мне невероятной болью, я была в замешательстве.
— Кора, — сказала я, голос вышел тонким и нервным. — Кора, это я. Это всё еще я.
У нее задрожала губа. Слеза поползла по грязной щеке, прочерчивая чистую линию от скулы к подбородку.
— Ви, — прошептала она. — Твои руки. Что это было, Ви?
Я не знала что ей ответить и как оправдаться. Я хотела сказать я не знаю, мне так же страшно и пожалуйста, не смотри на меня так, но слова застряли в горле, потому что рука, которой я хотела до нее дотронуться, только что сделала нечто, от чего женщина постарела на двадцать лет, я боялась, по-настоящему боялась, протянуть её к тому, кого люблю. За спиной я услышала шаги. Матушка Серафина стояла у входа на хозяйственный двор. Три сестры стояли сбоку от нее. Она смотрела на меня, её лицо напоминало человека стоящего на похоронах, с сжатой челюстью и бескровными губами. В ее глазах все еще была та мягкость, с которой она смотрела на меня, но сейчас она выглядит так будто прощается со мной. Серафина не протянула ко мне руки, не позвала по имени, не сделала ни шага мне навстречу. Она развернулась будто уже все для себя решила и удалилась. Я смотрела ей в спину не зная что мне делать.
“Неужели она просто бросит меня? Что мне делать?”— мысли сбивались а клубок.
— Матушка! Матушка Серафина! Постойте… Дайте мне все объяснить — но она даже не обернулась на мой крик.
Я хотела было кинуться за ней но мой взгляд зацепился за всех остальных послушниц. В их глазах был только страх.
— Это же я, Ви! Мы столько лет жили бок о бок! Не нужно меня бояться! — я шагнула на встречу Рене что стояла в группе из нескольких послушниц. Но и она отпрянула, будто я чумная.
— Эй вы чего? — Последняя надежда донести им что это не моя вина таяла на глазах.
Большое, пустое, звенящее ничто, будто комната, из которой вынесли всю мебель. Полчаса назад я собиралась сесть на скамейку в уютном кабинете Матушки и рассказать всё. Полчаса, такое крошечное, глупое время, а посмотри, что в нем уместилось.
Я побежала сама не знаю зачем, просто ноги сами понесли меня как можно дальше от того злополучного места. Преодолев двор и обойдя не шибко большой монастырь я сбежала вниз по лестнице, и вот я уже в подвале. В нос ударил запах сырого зерна из бочек, тех, что сестра Марта забыла перенести. Обычный, домашний запах, до того привычный, что от него чуть ли не выть хотелось. Поспешно забилась в щель между бочками, обхватила колени и принялась раскачиваться, взад‑вперед, взад‑вперед… Стараясь хоть как-то прийти в себя.
Что же со мной творится? Что я натворила? Что у меня в руках? Почему Серафина так на меня посмотрела? Что видела Агния? А Кора… Почему она глянула на меня вот так? Я же её защищала, я всё это ради нее, я…
Мысли метались, скакали, не давали зацепиться ни за одну. Отскакивали друг от друга, как камешки в жестяной банке. Я уткнулась лицом в колени и задыхалась, дышала рвано, судорожно глотала воздух, пропитанный пылью от зерна. Слез не было возможно для них было еще не время.
Я опустила взгляд на руки, самые обычные, грязные, в царапинах. Зато на правом запястье был браслет Кассиана. Он его сплел в тот день, когда уезжал, кое‑как, наспех, и сказал тогда: «Не снимай, а то забудешь меня». Уже четыре года прошло с его отъезда, нитки потерлись, красный цвет выцвел до розового, но я так и не сняла его ни разу.
Ах, если бы Кассиан был сейчас здесь…
Закрыв глаза, я представила, как он плюхается рядом, толкает плечом в мое плечо и говорит своим обычным саркастичным тоном: «Ну, Ви, ну ты и влипла». И просто сидит рядом, не пытается меня учить, или читать нотаций.
Но Кассиан далеко, в Сияющем Престоле, служит Ордену. И если бы он узнал, что сегодня со мной случилось… Я даже представить боялась, какое у него будет лицо. Он ведь так верит в Орден без всяких сомнений, он не был бы на моей стороне. А то что сегодня случилось со мной, это явно была сила Тьмы. Сила темных, полная противоположность того что важно для него. Всё просто: Тень Бездны, зло, точка, он не стал бы даже слушать моих объяснений. Никаких «но», никаких оговорок. Как это произошло я не понимаю.
Вдруг сверху донеслись крики:
— Искать! Осмотрите двор! — это были мужские голоса.
“Неужели они послали за мной стражей света. Но как они явились так быстро?” — паника подступала к горлу.
И тут же я услышала топот сапог на лестнице. Грохот шагов, становился всё ближе и ближе.
Дверь подвала скрипнула. Луч фонаря проскользнул по полу.
— Вирен? — Это была Серафина ее голос был мягкий, что совершенно не вязалось с тем как она обошлась со мной на хозяйственном дворе. — Я знаю, что ты здесь, дитя. Сестра Марта видела, как ты свернула к лестнице.
Луч медленно скользил по бочкам, Матушка кралась словно тень, стараясь не шуметь и не спугнуть меня.
«Я не чудовище! — промелькнуло в мыслях. — Я — это я! Да что со мной не так.»
Я почувствовала то же странной ощущение в груди, оно будто пытаясь выбраться наружу и вкусить мой страх. Я сжала зубы и изо всех сил постаралась загнать этот темный узел вглубь. Он не сопротивлялся и прислушался к моей воле, но я чувствовала: он ждет своего часа. Эта сжатая до предела пружина рано или поздно сорвется…
— Агния напугана, но с ней всё будет хорошо, — мягко, словно укутывая одеялом, произнесла Серафина. — Ты не нанесла ей серьезного вреда. — Я чувствовала что она лжет.
— Выходи, дитя. Мы поговорим и во всём разберемся.
Луч фонаря выхватил из темноты мой ботинок, торчащий из-за бочки. Серафина замерла.
— Вирен, посмотри на меня!
Я подняла голову.
Она стояла всего в трех шагах от меня. В ее руке дрожал фонарь, но лицо было совершенно невозмутимым. Из под ее платка выступали седые волосы, вокруг глаз я видела привычные ласковые морщинки, а губы мягко изгибались отполированные годами произнесенных молитв и добрых слов. Это лицо я видела до того часто, что знала лучше, чем собственное.
Но в её спокойствии таилось нечто большее, казалось она приняла какое-то серьезное решение. Придя сюда не для того, чтобы спасти меня, а чтобы не дать мне скрыться, пока придут остальные.
Я чувствовала это в напряженности её плеч, в том, как она стояла, словно баррикадой загораживая лестницу. За её спиной, в темном проеме лестницы, мелькнул один бледненький огонек а затем я увидела свет второго и третьего фонарей.
Колени дрожали, будто готовы были подломиться в любой момент, но я всё же заставила себя встать. Пальцы отчаянно вцепились в шершавый край бочки, словно я искала в этом прикосновении опору.
— Не надо, Матушка, — произнесла я хриплым, едва слышным голосом. Он звучал умоляюще, хотя я так мечтала, чтобы в нем зазвенела стальная твердость. — Не говорите мне, что Агния в порядке. И не твердите о том, что Орден поможет мне…
Что-то неуловимо треснуло в её лице, на мгновение я увидела то, что пряталось за внешней маской спокойствия: клубок чувств, где стыд и горе переплелись в тугой узел. Но очень скоро спокойствие вновь вернулось к ней ровное и ласковое. И это лицемерие ударило меня сильнее пощечины. Ведь я знала что так горячо любимая мной Матушка лжет мне прямо в глаза.
— Я хотела прийти к вам сегодня утром, — сказала я, голос предательски дрогнул. — После ужина я собиралась рассказать вам всё… Я ждала целый день, Матушка. Целый день…
Серафина молчала, мне начало казаться, что она не та кого я знала все эти года. Возможно я просто была слепа и закрывала глаза на очевидное.
— Орден меня сожжет, — произнесла я . — И вы это знаете.
Она не стала возражать. Молчание тянулось мучительно долго и каждая новая секунда все больше убеждала меня в том что здесь мне больше не место.
Не теряя ни секунды, я кинулась к дальней стене. В углу тускло поблескивала вентиляционная решетка, узкая, покрытая бурыми пятнами ржавчины, держащаяся на двух болтающихся болтах.
Я хорошо помнила эту решетку, ведь именно здесь я пряталась в те далекие дни, когда мы с Кассианом играли в прятки. Он искал меня не меньше двух часов, пока не заметил едва заметные следы на пыли. Подойдя к решетке, он не стал ломать голову над тем, как меня достать, а просто сел и терпеливо ждал. Когда я наконец вылезла, он окинул меня взглядом и с легкой усмешкой произнес: «Ты пыльная, как чердачная мышь!» Мы оба разразились смехом, в тот миг мир казался таким простым и понятным…
— Вирен, стой! — резкий голос Серафины разорвал тишину позади меня.
Я вцепилась в холодные, шершавые прутья решетки и с силой дернула. Ржавчина осыпалась мелкими колючими крошками, безжалостно забиваясь под ногти. Я дернула еще раз и вот один из прогнивших болтов с тихим щелчком вылетел, а решетка беспомощно повисла на оставшейся петле.
За спиной уже раздавались голоса, голос Серафины и другие, незнакомые мне. Где-то наверху глухо стучали сапоги по каменным ступеням. Но я уже ползла в лаз, с трудом пропихивая плечи в узкую, словно специально предназначенную для мучений, щель.
Плечи застряли, я глубоко выдохнула, вся сжалась, и с отчаянным усилием протащила тело вперед. Каменная щель словно нарочно цеплялась за меня, она безжалостно ободрала мне оба локтя и бок. Наконец я вывалилась в овраг за монастырской стеной.
Вокруг царила густая тьма, разбавленная острыми шипами крапивы и молодыми побегами орешника. Холодный ночной воздух жалил мое лицо, всё еще влажное от пота. Один ботинок остался в лазу. Я оказалась в овраге, босая на одну ногу.
Стояла, неподвижно глядя на темный силуэт монастыря, не в силах сдвинуться с места. Потому что сделать шаг вперед означало покинуть место которое я звала домом, навсегда.
Девятнадцать лет жизни в монастыре безвозвратно закончились; мой утренний план, выпить чаю с Серафиной и откровенно поговорить, рассыпался в прах, не оставив даже следа.
— Моя милая Кора, береги себя. — Я зажмурилась и вновь увидела перед собой её лицо: расширенные зрачки, маленькую руку, вцепившуюся в подол платья, едва заметное движение назад и страх что засел глубоко в ее огромных серых глазах…
Вдруг на монастырской стене вспыхнул яркий свет факела. Кто-то громко крикнул, нарушив ночную тишину. Я стянула с ноги оставшийся ботинок и не раздумывая, бросилась бежать.
Я бежала так, словно оказалась в самом жутком кошмаре: ноги болели от напряжения, легкие разрывались от жара, а земля будто ускользала из-под ног.
Пересекая овраг, чувствовала, как крапива яростно жалит щиколотки, а острые ветки орешника с хрустом врезаются в голени. Подъем вверх по склону и рывок через поле превратили каждый шаг в настоящее испытание на выдержку. Голые ступни с глухим стуком ударялись о замерзшие борозды, комья земли крошились под ногами. Запихав эту боль в дальний угол сознания, старалась не обращать на нее внимания. Лишь бы уйти как можно дальше.
Вдалеке мерцали деревенские огни, теплый свет окон, далекий лай собаки, едва уловимый аромат печного дыма в воздухе. Я обошла её стороной, пригибаясь к земле, держась у самых изгородей.
Дыхание вырывалось рваными вздохами, оставляя во рту горький привкус ржавчины. Холодный воздух острыми иглами впивался в горло при каждом вдохе и выдохе. Сопли стекали по верхней губе, я машинально вытирала их рукавом, не останавливая бег.
Замедлиться означило дать себе возможность задуматься об усталости. А я не могла себе этого позволить.
Бежала до тех пор, пока силы не иссякли. На опушке монастырского леса левая нога зацепилась за корявый корень. Колено подогнулось, я рухнула на четвереньки, ладони скользнули по грязи и прелым листьям.
Некоторое время я оставалась в этом положении: голова повисла, а слюна тонкой нитью тянулась с моих губ, дыхание стало хриплым. Над головой раскинулось черное и беззвездное небо. Монастырь вдали казался крошечным, не больше ногтя на вытянутой руке, и выглядел теперь безобидным. Собрав остатки сил, я встала. Альтернативой было упасть без сил прямо здесь но к этому я еще не была готова. Нужно было найти укрытие.
За лесом простирались Серые Земли: фермы, поля и деревни с потухшими в такой час огнями. Плодородные земли для обычных людей, которым нет дела ни до Орденов, ни до пророчеств, ни до девушек, чья странная сила творит неведомые дела без чьего-либо дозволения.
Я шла вперед в темноте, отсчитывая каждый свой шаг, чтобы не дать мыслям завладеть разумом. Подумаю обо всем когда буду в безопасности. Досчитала до четырехсот семнадцати, а потом бросила это занятие и просто двинулась дальше.
К рассвету я добралась до ручья на краю леса, за которым начиналось Пограничье. Опустившись на берег, я погрузила разбитые ступни в ледяную воду и зашипела сквозь зубы от пронзительного холода.
После первого шока ноги онемели, но зато порезы перестали кровоточить. Я сидела, всматриваясь в свои бледные, исцарапанные пальцы ног под водой, и прислушивалась к себе.
Тьма вперемешку со Светом свернулась в клубок, словно выдохшись. Они не подавляли друг друга просто сосуществовали вместе, что было достаточно странно.
Обмотав ступни полосами ткани, оторванными от подола рясы, я поднялась и шагнула глубже в лес, не оглядываясь. Ведь точно знала если оглянусь и остановлюсь, рухну здесь, на берегу ледяного ручья, в сером свете апрельского рассвета, и больше никуда не сдвинусь.
Где-то далеко, в Сияющем Престоле, Верховный Инквизитор Ренар поднял голову от письма что принес ему голубь на рассвете и улыбнулся слабой, почти незаметной улыбкой.
В темном замке, стены которого трещали без хозяйской руки, молодой Повелитель Теней замер, почувствовав странную дрожь в воздухе.
А в трещинах стен, в зеркалах и тенях Морван повернул голову, словно охотничий пес, учуявший наконец свою добычу, ради которой он был готов ждать вечность.
Я ничего этого не зная, шла через лес, босая и одинокая, весь мой мир сузился до следующего шага и хруста веток под ногами.