Пепел на губах

Глава 1. Вводный инструктаж для мертвых душ

Лампа дневного света над операционным столом противно гудела, как застрявший в зубах осколок нерва. Снежана стянула перчатки, чувствуя, как липкий латекс с влажным чмоканьем отлипает от вспотевших пальцев. В мусорное ведро полетел окровавленный комок — всё, что осталось от трёх часов борьбы за жизнь мужика, которого привезли с пробитой грудной клеткой.

Не выкарабкался.

— Ну что, Снежка, по кофейку? — Людка, вторая медсестра, уже успела переодеться и теперь копалась в шкафчике с кружками. От неё пахло дешёвым дезодорантом и усталостью. — У меня там печеньки с предсказаниями, из той китайской лавки. Может, судьба скажет, когда нам зарплату поднимут.

— Судьба скажет, что я дура, если буду пить твой растворимый яд в четыре утра, — Снежана плеснула в лицо ледяной водой из-под крана, размазывая тушь и убирая волосы с высокого лба. Шрам над левой бровью, память о дурацком падении с мотоцикла в восемнадцать, предательски побелел. Всегда белеет, когда она вымотана. — Мне надо воздухом подышать. И адреналин в чистом виде. Пойду, разгоню кровь по трассе.

Людка хмыкнула, разрывая упаковку печенья.

— Опять на своём ведре с болтами? Снежана, ну купи ты уже нормальную машину. Твоя тарахтелка скоро развалится прямо на ходу.

— Зато она красная, — Снежана накинула кожаную куртку, под которой угадывалось подтянутое тело без грамма лишнего жира. Спортзал три раза в неделю и привычка бегать по лестницам больницы вместо лифта делали своё дело. — И орёт, как потерпевшая. Водители фур пугаются и уступают дорогу.

— Дура ты, Снежка.

— Знаю. Зато весёлая.

Дверь хлопнула, отрезая её от больничного тепла, запаха хлорки и чужой боли. На парковке моросил противный ноябрьский дождь — не ливень, а так, мерзкая взвесь, от которой всё равно промокаешь насквозь за пять минут. Снежана поёжилась, нырнула в салон старенькой «Мазды», повернула ключ. Двигатель чихнул, кашлянул и завёлся с противным скрежетом.

— Ну вот, а говорили — развалится, — пробормотала она, выруливая на пустую трассу.

Мокрая дорога блестела в свете фар, как внутренности на операционном столе. Дворники ритмично смахивали воду, создавая гипнотический ритм. Снежана прибавила громкость магнитолы — старый рок, что-то про свободу и дорогу. Она не вслушивалась в слова, просто позволяла шуму заполнить голову, вытесняя образ мужика с пробитой грудью, который так и не дожил до утра.

«Привыкла, — подумала она, перестраиваясь в левый ряд. — Ко всему привыкаешь. К крови, к дерьму, к тому, как гаснут глаза. Это просто работа. Просто тела. Просто мясо, которое иногда удаётся починить».

Впереди маячили габариты фуры — огромная туша, ползущая в правом ряду со скоростью беременной черепахи. Снежана прищурилась, оценивая расстояние, мокрый асфальт, разметку. Встречка была пуста.

— Давай, старушка, не подведи, — она нажала на газ, выходя на обгон.

«Мазда» взревела, набирая скорость. Мокрый асфальт под колёсами, ветер в боковое стекло, мелькание разделительной полосы. Снежана уже поравнялась с кабиной фуры, когда из-за подъёма, прямо по встречной, вылетел свет фар.

Джип.

Огромный, чёрный, пьяно виляющий по всей полосе.

Секунда. Одна грёбаная секунда, чтобы понять — не уйти. Слишком мокро, слишком быстро, слишком близко.

Снежана крутанула руль вправо, пытаясь уйти обратно за фуру, но колёса потеряли сцепление с мокрым асфальтом. Машину понесло боком. Визг тормозов, скрежет металла, удар.

Мир взорвался болью.

Она почувствовала, как грудная клетка встречается с рулём — хруст рёбер был громче, чем скрежет сминаемого железа. Голова мотнулась вперёд, в стороны, ударилась о стойку. В рот хлынуло что-то тёплое и солёное — кровь. А потом ещё что-то, с химическим, тошнотворным привкусом. Бензин.

Свет в салоне погас. Магнитола захлебнулась и умолкла. Остался только шум дождя по искарёженному металлу и тихий, противный писк где-то в глубине её собственной головы.

«Вот и всё, — мелькнула спокойная, почти клиническая мысль. — Пневмоторакс, внутреннее кровотечение, возможен разрыв селезёнки. Без операционной — не жилец».

Сознание начало гаснуть, как лампа дневного света над операционным столом — с мерзким гудением и рябью. Темнота накатывала волнами, тёплая и липкая. Но вместо ожидаемой пустоты, вместо «ничего», пришёл звук.

Шум помех старого ЭЛТ-монитора. Как в кабинете функциональной диагностики, где проверяют сердце. Ритмичный, механический, с металлическим отзвуком. А потом — запах. Не больничный, не бензиновый. Озон. Так пахнет в процедурном после кварцевания, когда воздух становится стерильным, мёртвым, без единой бактерии.

Перед внутренним взором мелькнула картинка, яркая и рваная, как кадры старой киноплёнки. Она видела себя со стороны. Операционная. Яркий свет. Вокруг её неподвижного тела суетились люди в зелёных халатах. Лица размыты, голоса — как сквозь вату.

— Давление падает! Восемьдесят на сорок!

— Готовим дефибриллятор!

— Заряд двести! Разряд!

Тело на столе дёрнулось. Снежана, наблюдающая за этим откуда-то сверху, почувствовала, как её засасывает в воронку — туда, где мелькали обрывки медицинских образов. Шприцы, бинты, капельницы, скальпели. Всё это кружилось в бешеном хороводе, затягивая её всё глубже и глубже.

Глава 2. Диагноз запущенный

Сон был рваный, как старая марля. Снежана то проваливалась в липкую темноту, то выныривала обратно, хватая ртом воздух. Ей мерещились операционные лампы, крики «разряд», хруст собственных рёбер. А потом — болото, туман и горящие зелёным глаза Виктора, смотрящие прямо в душу.

Проснулась она от того, что кто-то гремел железом прямо над ухом.

— ...твою мать, кривой шкив, я же говорил — менять надо было ещё в прошлом месяце! Теперь весь редуктор клина словит, а нового нет, только если у роботов с Пентагона снимать, а они, сука, не отдают!

Снежана открыла глаза. Над ней был низкий бетонный потолок с ржавыми потёками и паутиной. Пахло машинным маслом, тушёнкой, кислым самогоном и чем-то неуловимо металлическим — она уже начала узнавать этот привкус во рту. Радиационный фон.

«Не сон, — с тоской подумала она, садясь на раскладушке. — Я действительно в радиоактивном аду с зомби и ковбоями. Прекрасное начало дня».

Маклауд сидел на корточках у какого-то механизма, напоминающего гибрид генератора и двигателя от трактора. Лысая голова блестела от пота, шрам на лице натянулся от напряжения. Он что-то крутил гаечным ключом, матерясь вполголоса, чтобы не разбудить остальных.

Кэст уже не спал. Он сидел за столом, сколоченным из старой двери, и методично разбирал свою снайперскую винтовку. Движения были точные, выверенные — видно, что делал он это тысячу раз. Перед ним стояла жестяная кружка с чем-то, от чего поднимался пар. Лицо спокойное, сосредоточенное, без следов утренней сонливости.

Раненый парень — Снежана вспомнила, что его зовут Саня, — спал в углу, накрытый брезентом. Дышал ровно, лицо порозовело. Это был хороший знак.

— Доброе утро, — хрипло сказала Снежана, потягиваясь. Мышцы ныли, как после интенсивной тренировки, но острой боли не было. — Кофе у вас, полагаю, не подают?

Маклауд обернулся, сверкнув широкой улыбкой.

— О, проснулась! Кофе, блин, ей подавай! Доктор, тут тебе не столичная больничка. Тут тебе — самогон и тушёнка. И за это спасибо скажи, некоторые за глоток чистой воды удавятся.

— Самогон с утра? — Снежана поморщилась. — У меня печень не казённая.

— А у нас тут у всех печень — расходник, — хмыкнул Кэст, не отрываясь от винтовки. — Привыкай. Спирт дезинфицирует организм изнутри. Старый сталкерский рецепт.

Снежана встала, поправила одежду и первым делом подошла к Сане. Осторожно сняла повязку, осмотрела шов. Воспаления не было, края раны чистые, без гноя. Она удовлетворённо кивнула и наложила свежую повязку, которую Маклауд молча протянул ей из рюкзака.

— Жить будет, — констатировала она. — Если не попадёт под раздачу снова.

— Это вряд ли, — хмыкнул Кэст. — Он у нас везучий. Второй раз за месяц на Плоть нарывается. Видимо, карма такая.

Маклауд оторвался от своего механизма, вытер руки о промасленную тряпку и достал из ящика банку тушёнки, сухарь и жестяную кружку. Плеснул туда мутной жидкости из фляги, протянул Снежане.

— Завтрак аристократа. Не нравится — можешь пойти на болото, лягушек ловить. Они тут, правда, радиоактивные и иногда взрываются, но на вкус ничего.

Снежана взяла кружку, понюхала. Пахло спиртом, травами и чем-то ещё — неуловимо химическим. Она сделала глоток, поморщилась, но проглотила. По пищеводу прокатилась волна тепла.

— Что за гадость?

— Самогон на артефактах настоянный, — гордо сказал Маклауд. — «Сердце Нюка-Колы» туда крошится. И вкус улучшает, и радиацию слегка выводит. Парадокс, мать его.

Снежана покрутила кружку в руках, разглядывая мутную жидкость.

— Вы артефакты в самогон крошите? А если там побочные эффекты? Привыкание? Поражение ЦНС?

— Доктор, — Кэст наконец оторвался от винтовки и посмотрел на неё, — тут вокруг всё имеет побочные эффекты. Воздух, вода, еда. Даже мысли. А этот самогон проверен годами. Пей, не ссы. Или ссы, но тогда от обезвоживания загнёшься быстрее.

Снежана вздохнула и сделала ещё глоток. Потом принялась за тушёнку. Холодная, жирная, с желеобразными прожилками, она казалась сейчас самой вкусной едой в её жизни. Голод давал о себе знать.

— Ладно, — сказала она, прожёвывая сухарь. — Давайте по порядку. Где я, кто вы, что это за мир и как мне отсюда выбраться обратно в больницу, пока моё тело не отключили от аппаратов.

Кэст и Маклауд переглянулись. Кэст отставил кружку, сложил руки на столе.

— Мир называется Аэллокс, — начал он медленно, как ребёнку. — Раньше это были Соединённые Штаты Америки. Потом, в семьдесят седьмом, случилась Большая Война. Ядерные бомбы, радиация, смерть. Всё как обычно. Но перед этим умники из Волт-Тек и ещё кое-каких контор экспериментировали с Ноосферой. Слышала про такое?

— Коллективное бессознательное, информационное поле Земли, — кивнула Снежана. — У нас это считалось псевдонаукой.

— У вас, может, и псевдо, — хмыкнул Маклауд, — а у нас оно реальное. И когда бомбы рванули, эта ваша Ноосфера треснула. Смешалась с радиацией, пси-излучением и хрен знает чем ещё. Получилась Зона. Не одна, как в России, а много. По всей планете очаги. Мы тут, в Восточной Аномальной Территории, вокруг руин Вашингтона. Местные называют это «Восточная Порча» или просто Болота, если про нашу часть.