Перегон без пересадок...

Перегон без пересадок...

'Свобода нашего человека — условна...'

— С. Довлатов (предположительно)

В Луге в вагон вошёл мужчина с аккордеоном и взглядом, будто собирается сыграть Шопена. Вместо этого достал бутылку кефира.

Он внимательно осмотрел вагон — выбирал жертву. Остановил взгляд на мне.

— Интеллигент?

— Пытаюсь, — ответил я и отложил газету. Это была недельная 'Литературка', которую я читал третий день подряд.

— Будем пить, — сказал он. — А потом — сыграю. Но не Шопена. А своё.

Он поставил кефир между нами и извлёк из кармана два пластиковых стаканчика. Один был надколот, второй — грязный. Я выбрал надколотый. Пусть треснет — зато честно.

Мы выпили.

Кефир был тёплым. Проснулось чувство родины.

— Я – Аркадий, — сказал он, вытирая рот рукавом. — Можно просто: маэстро.

— Игорь. Можно просто: зритель.

Он усмехнулся. Потом вдохнул — и так долго не выдыхал, что я решил: сейчас начнёт. Или заплачет.

Но он поставил аккордеон на сиденье.

— Играть буду не сейчас, — сказал он. — Сначала расскажу за судьбу.

— Обязательно? — спросил я.

— Конечно, — сказал он. — Какой же я музыкант без биографии?

Он сидел трижды. Один раз — за драку в ресторане. Второй — за песню на свадьбе начальника УВД (исполнение, по словам Аркадия, было страстным, но преждевременным). Третий раз — по недоразумению, что естественно.

— Я, брат, не преступник. Я — темперамент. А темперамент в нашей стране — это всегда срок.

Мы допили кефир.

Вагон пах молочной кислотой, нафталином и чем-то неуловимо знакомым... Не вспомнил.

— Ну а теперь, — сказал Аркадий, — музыка.

Он взял аккордеон, хирург так берёт ланцет. Аккуратно, почти с уважением — чувствовалась профессиональная уверенность. Зажмурился. И начал играть.

Это действительно был не Шопен.

Не то вальс, не то романс. Что-то из собственной жизни, не попавшее в уголовное дело, но вполне достойное партитуры.

Играл он плохо. Но — с чувством.

Было похоже на последний аккорд в истории человечества.

И этот аккорд никто не собирался слушать.

Когда он доиграл, в вагоне было тихо. Даже дети замолчали. Поняли — взрослым сейчас неловко.

— Плохо, — сказал он.

— Но искренне, — ответил я.

Он кивнул. Убрал аккордеон в чехол. Аккуратно. Словно прятал что-то постыдное.

— В другой жизни, может, я был бы Шопеном, — сказал он. — А вы... Пушкиным.

— Ага, — сказал я. — А поезд бы шёл в Париж.

Он засмеялся. Потом задумался.

— Нет, — сказал. — В Париж — это слишком. Пусть хотя бы до Оредежа без пересадок.

Мы ехали молча. Он задремал, уронив голову на аккордеон. Я читал всё ту же 'Литературку', не перевернув ни одной страницы.

Где-то на перегоне между Лугой и жизнью...