Перерождение Феникса

Пролог

Кэтлин Моррисон

Чтобы возродиться, нужно споткнуться, упасть и сгореть.

Как рассказывали родители, я родилась в Мехико — городе контрастов: шумном, живом, переполненном энергией. Там в воздухе смешиваются ароматы уличной еды, пыли, гремит музыка и гудки машин. Старые колониальные здания соседствуют с современными небоскрёбами, атмосфера тёплая, пульсирующая, с налётом хаоса и скрытым очарованием. Всё будто на грани: традиции и протеста, нищеты и роскоши.

После моего рождения отец, Карлос Моррисон, и мать, Камила Моррисон, переехали в просторный, глянцевый город, который будто живёт на съёмочной площадке, — в Лос-Анджелес.

Но этот город, помеченный тьмой, рассыпал блестящую пыль по уязвимым местам. Это чувствовалось в каждом переулке без фонарей, среди компаний, где парни курили, выкрикивали грубости, позволяли себе ровно столько, сколько позволял статус. Где новости были подкупны, а слухи и факты не совпадали с вердиктом полиции.

Я ощущала это как сквозь дождевик. Что-то скользкое задевало меня, обволакивало, призывало, но я не захлёбывалась, не пачкалась. От этого не было страха. Я ходила с поднятой головой, с гордой улыбкой исследовала новые места, игнорируя взгляды незнакомцев. Наверное, этот «щит» был от мамы — вера, возможности, выбор, комичные разговоры и горячий шоколад с чуррос. И особенно от отца — прогулки, перекусы, бег в парках и уроки самообороны. Мы дурачились, говорили обо всём, были неразлучны.

Мама, Камила, — весёлая, дружелюбная, как пончик с какао, но при этом принципиальная, вольная и жгучая. Она может станцевать даже тогда, когда гаснут фонари вдоль переулков, но если не поддержать её огонь, если сдуть её энтузиазм, — она уйдёт, устроит забастовку.

С ней можно было обсудить всё: от вкуса напитков до прав женщин и цвета подушек. Но если мнения не совпадали, то разгоралась буря. Мы расходились по комнатам и ждали момента, чтобы извиниться: тихо, аккуратно. В эти моменты мама убиралась по дому, нервничая, а папа пробирался ко мне и смешил. С ним мы не ссорились. Если бы я стояла на верхушке дерева и он сказал бы прыгнуть, я бы прыгнула, не раздумывая.

Но родители тоже оступаются, тоже делают выбор, тоже идут в будущее.

Я сидела на кровати, плела маленькие косички на мокрые волосы. Хотела посмотреть, какие получатся: кудряшки, локоны, волны? Меня отвлёк волнительный голос мамы, потом — заботливый отца. Я завязала косичку, спрыгнула с кровати, надела тапочки-дракончики и пошла на кухню.

Я не помню, с какого момента мозг отключился, но помню, как меня посадили на стул, погладили по голове и спине. В ушах звучали отрывки:

— Мы разводимся.

— Так бывает. Люди остывают, перестают чувствовать и идут дальше.

— Но мы всегда будем тебя любить, mi vida. Это ничего не меняет.

Это было грубо, резко. Внутри открылась дыра, разрасталась пустота. Я думала, если посмотрю на грудь, то увижу, как пульсирует сердце, как хрустят кости, как можно просунуть руку сквозь себя. Это душило. Это была петля.

Самое страшное — это было чувство потери, ненужности, отвержения. Я впервые поняла, насколько зависима от желания быть окружённой родными. После этой новости казалось, что отец и мать больше не родные друг для друга.
Я была залюбленной, но не избалованной. Даже с пожаром внутри я кивнула, сглотнула комок, похожий на проволоку, и ушла в свою комнату.

Сердце колотилось, как проклятое. Всё плыло перед глазами. Я нащупала одеяло, забралась под него, свернулась в позу эмбриона и задрожала. Нет, не плакала. Слёз не было. Что-то их подавляло. Уважение к родителям? Жалость к себе? Шок? Я зажмурилась и уснула от истощения.

Мне было шестнадцать. Я впервые споткнулась, не ощутив защиты.

Майкл Джонс

Выбраться из системы — не сложно. Сложно создать свою и выстоять в ней.

Я родился и вырос в городе, который часто казался мне двойственным. Лос-Анджелес. Это чувство лежало во мне, как мокрая тряпка на полу, и со временем плесневело. Я не замечал этого. Точнее, не мог — меня лепили, учили, вживляли невидимый чип. Я знал: мы — система. Мы — структура. Мы — правила. Мы, блядь, — искусственные помощники.

Мой отец, Мартин Джонс, — глава ФБР. Он воспитывал меня строго: как будущего сотрудника, как продолжателя рода, как образцового сына. Школа, академия и так по кругу. Каждый день я проводил на тренировках: стрельба, ближний бой, защита от ножа, симуляции штурмов, киберслежка, маскировка.

Я становился оружием.

Но я был не тем, кого видела во мне мама — Клара Джонс. Заботливая, добрая, с пирогами и рукоделием. Обояшка. Она всегда видела во мне ребёнка, даже тогда, когда отец с гордостью объявил, что я пробил все мишени с точностью профессионального стрелка. Её смех мог бы оживить даже чёрствую булку. Она целовала меня в лоб, возвращала в детство, которое отнимала Академия.

Расписание было жёстким, выматывающим. Оно не оставляло времени на фильмы и комиксы Marvel — то, что держало меня на плаву, не позволяло разрушить частички наивности. Возможно, таким образом я ассоциировал себя с персонажами, стремился стать одним из героев — это и была мотивация продолжать верить в Академию.

Всё было не так.

Блядь, далеко не так.

Из меня формировали безжалостного солдата. Забирали выбор, частицу того, кем я родился. У меня не было права на ошибку. Это копилось — пассивная агрессия, сложности в понимании себя, внутренние протесты и, в итоге, недоверие к системе.

Кодекс, установки, принципы. Они пропитывали каждую каплю моей крови. Я мог пересказать их даже во сне:

— В ФБР ты либо часть щита, либо болт, который выпадет первым.

— Честь. Не врать. Ни в рапортах, ни на допросах, ни в деле.

— Команда — превыше всего. Сдал напарника — крест на карьере. Ты позор системы.

— Конфиденциальность. Никаких разговоров снаружи. Даже с семьёй. Молчишь, как труп.

Глава 1

Кэтлин Моррисон

На улице кружит весна. В воздухе пахнет свежескошенной травой, крепким кофе, уличной едой. Слышны голоса людей, крики детей, пение птиц. Повсюду зацветают жакаранды — деревья с нежными фиолетовыми цветами, превращающие улицы в сказочные аллеи.

Стуча низкими каблуками, я останавливаюсь, наклоняюсь и поднимаю с асфальта несколько опавших цветков. Моя белая клетчатая юбка развевается на лёгком ветру. Я поправляю джинсовую куртку и иду дальше. Подношу лепестки к лицу, вдыхаю аромат, а затем вплетаю тонкие веточки в свои два высоких хвостика по бокам. Резинки крепко обхватывают стебли. Я оглядываю дворы, переступаю с ноги на ногу, пинаю камушки, пока не замедляюсь во дворе школы.

Я улыбаюсь, увидев высокого, худого, но жилистого парня. Его густые непослушные волосы разбросаны по всей макушке, брови вечно нахмурены, а глаза — то ли карамельные, то ли серые. Я так и не смогла разглядеть их как следует, он всегда ходит с опущенной головой. Говорят, у Лиама проблемы в семье, но сам он как серое пятно в дыму: едва заметный.

С двенадцати лет я увлечена своим одноклассником, и вот мне уже четырнадцать, а я до сих пор не могу пройти мимо него.

Я достаю короткую веточку из одного хвостика и направляюсь к нему. Мы редко разговариваем, чаще я стараюсь показать, что он не один, хотя Лиам Брук делает всё, чтобы разговор закончился, не начавшись.

Я сажусь рядом с ним на ступеньки, игнорируя косые взгляды учеников, спешащих на первый урок. Достаю из портфеля конфеты с чили и протягиваю ему вместе с цветком.

— Эй, Брук, — зову с лёгкой игривостью. Я всегда показываю, что не собираюсь влезать в его грусть и её причины. — Угощайся.

Он поднимает на меня пустой взгляд. В его туманных зрачках что-то мелькает. Растерянность? Отстранённость? Интерес?

— Острые?

Я невинно улыбаюсь, прикрываю веки и пожимаю плечами.

— Сам узнай.

Лиам раздражённо запускает руку в упаковку и подбирает одну. Закидывает в рот, сосредоточенно жуёт, морщится и выплёвывает её в ладонь.

— Чёрт, Моррисон, ты этим травишься?

Я хихикаю и тоже пробую конфету. Лёгкая острота приятно покалывает язык.

— Я из Мехико. Этим всё сказано. Да ладно тебе, это вкусно. Конфеты с тамариндом и чили...

Он швыряет конфету куда-то на траву, вытирает губы тыльной стороной ладони и встаёт.

— С твоих рук лучше ничего не есть.

Он исчезает в здании, а я ухмыляюсь и играю с хвостиками.

Папа всегда говорил, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Теперь Лиам точно меня запомнит.

***

Вчера, после пробежки и тренировки, мы с папой сидели в парке на траве, пили яблочный сок и говорили о Лиаме. Я всегда была открыта в своих чувствах и рассказывала о симпатии к парню, который старше меня на год. Мы оба в восьмом классе, но я пошла в школу рано — в специальную группу — и поэтому младше. Папа отнёсся к этому с пониманием, но добавил: «Ты знаешь, куда бить, если кто-то хотя бы подумает сделать тебе больно, mi vida. Ты сможешь. Просто пока не знаешь этого».

Теперь я захожу в спортзал, где собрались ученики восьмых классов на соревнования, и инстинктивно ищу «пятно». Лиам, Лиам... где же ты?

Я замечаю Мэйсона Блэка и Аннет Девис — моих одноклассников, которые всегда на виду. Она — богатая девочка, он — озорной парень. Типичная дружба. Они дразнят друг друга: то пощекочат, то дёрнут за футболку, спорят, кто получит грамоту. Отлично ладят, но не так, как Мэйсон с Лиамом.

Я кусаю губу, наблюдая, как Лиам пожимает руку Мэйсону. Они что-то обсуждают, а Девис тем временем театрально оглядывает зал, будто ищет соперника. Мэйсон вдруг хлопает Лиама по плечу, что-то говорит с возмущением. Лиам запускает пальцы в волосы, качает головой и уходит.

Я, как всегда, иду за ним следом. Нахожу его под лестницей. Он вертит в пальцах зажигалку, а я прислоняюсь боком к стене, скрещиваю лодыжки.

— Конфетку?

Он поднимает на меня мрачный взгляд. Пальцы замирают.

— Моррисон, ты чего пристала?

Я подхожу ближе и опускаюсь на корточки, расправляя юбку. Кудри слегка падают на лоб.

— Ты даже не знаешь, как меня зовут? — жалобно вздыхаю.

— Если ты не просекла, я никого здесь не знаю. Так же, как и они меня. — Он щёлкает зажигалкой. Оранжевый огонёк бросает тени на стену, в его глазах мелькает блик.

— Тебя знает Мэйсон.

— Кроме него?

— Я тебя знаю.

Наступает тишина. Щелчок. Пламя исчезает, зажигалка защёлкнута. Лиам колеблется, затем плечи расслабляются. Он склоняется ближе, и я чувствую запах мыла и дыма.

— Тебе чего надо?

Я улыбаюсь, окрылённая его вниманием.

— Просто поговорить. Как ты с Мэйсоном... ну и всё такое.

Он прочищает горло, шумно вдыхает. Потом решительно встаёт и протягивает мне руку. Я хватаюсь за неё, и он поднимает меня на ноги. Его лицо оказывается совсем рядом.

— Общение? Ну пойдём. Расскажешь, почему ты такая настырная.

***

В тот день я рассказала ему о своих чувствах. Прямо. Без смущения и колебаний. Сказала, что хочу поддерживать его, помочь наладить общение с одноклассниками. Сказала, что у него необычные глаза, хоть и карие, но особенные.

К девятому классу мы стали общаться чуть ли не каждый день. Лиам стал больше доверять мне, дотрагиваться до моих волос, игриво ухмыляться. Теперь я знаю о нём почти столько же, сколько и Мэйсон. Иногда я зависаю с ними за школой: сижу на корточках, ем конфеты с чили, пока Лиам курит, а Мэйсон подкидывает волейбольный мяч.

Лиам отталкивается от стены и протягивает мне сигарету.

— Попробуешь?

Я моргаю, пересекаюсь с Мэйсоном. Он слегка хмурится, но не выглядит встревоженным.

— Кэтлин, если не хочешь, не нужно, — спокойно говорит он, подкидывая мяч.

— Всё в порядке, — отзываюсь я, встаю и беру сигарету.

Я не из тех, кто занимается подобным, или же никогда не пробовала, чтобы знать. Желание росло с тех пор, как я захотела похвалу от Лиама. Я подношу сигарету к губам, делаю короткий вдох и выдыхаю. Лиам жестом показывает: ещё раз, глубже. Я слушаюсь. Немного кашляю из-за жжения и горечи на языке, но не жалею, ведь Лиам тут же искренне смеётся, обнимает меня обеими руками и проводит ладонью по моему затылку.

Глава 2

Майкл Джонс

В девять лет отец впервые берёт меня с собой в Академию. Я ещё не знаю, зачем, но он не перестаёт рассказывать о работе, учёбе и сути ФБР. Дорога размывается, пока я вслушиваюсь в его речь, потому что я всегда должен. Я это умею. Меня этому научили: слушать, быть внимательным, зорким, послушным. Даже пальцы замерли на страницах комикса.

— Скоро начнётся твоё обучение. Я договорился с людьми, и они будут учить тебя после занятий в школе...

Эти слова врезаются в меня, и я чётче вглядываюсь в окно: впереди строго охраняемый комплекс с бетонными корпусами, окружёнными лесом. Из-за людей в форме, с оружием, я ощущаю напряжение, дисциплину. Я уже предчувствую запах пороха, пота и мокрой травы. Чем ближе, тем отчётливее слышны глухие выстрелы со стрельбищ.

Я выхожу из машины и шагаю вровень с отцом, которого все почтительно приветствуют. Для меня это в новинку, и внутри растёт чувство волнения, предвкушения. Я сжимаю комикс, а в голове мелькают образы героев, которые так же стреляют и борются со злом.

Стены выкрашены в нейтральные цвета: серый, бежевый, приглушённо-синий. Пол, кафельный, устойчивый к износу. Освещение холодное, преимущественно люминесцентное: практичное, но неуютное.

Мы проходим мимо корпусов. Классы оборудованы по-военному: ряды столов, проекторы, экраны, доски. Везде чисто, чувствуется лёгкий запах металла, пластика и хлорки.

В тренировочных залах: маты, зеркала, манекены, бойцовские груши. Всё продумано до мелочей, чтобы ничто не отвлекало от дела. Здесь учат выживать, побеждать. В воздухе витает запах рукопашного боя, звучат удары и команды инструкторов. Курсанты в форме награждают острыми взглядами, отдают чёткие строевые шаги. Это место, где из обычных людей формируют агентов: сильных, выносливых, готовых к опасности.

Мы останавливаемся в коридоре перед высокой, тяжёлой дверью. Она кажется непробиваемой.

— Подожди здесь, сынок, — говорит отец и исчезает внутри.

Инстинктивно я успеваю выхватить взглядом ещё одну фигуру в кабинете: могучую, высокую, статную, как мой отец.

Не найдя в этом ничего полезного, я проказливо дую губы и открываю комикс. Прислоняюсь к стене, разглядываю картинки с Тони Старком, как вдруг ощущаю чьё-то присутствие напротив. Я тут же поднимаю взгляд.

Мальчик. Волосы растрёпаны, костяшки сбиты, взгляд спокойный, как после грозы. Но в том-то и дело — после грозы. Он не стесняется разглядывать меня, причём слишком досконально, будто оценивает кандидата.

— Это твой отец внутри с моим? — допрашивает он.

— Похоже на то. Это проблема?

— Абсолютно нет. Но теперь я знаю, что мы с тобой будем видеться.

Я снова утыкаюсь в комикс. Трогаю уголки страниц, обдумываю его слова и понимаю, о чём он. Значит, мы почти одноклассники.

Тишина длится пару минут, а потом внутреннее желание поделиться чем-то берёт верх. Я улыбаюсь и киваю:

— Я Майкл. Увлекаешься комиксами?

— Кристофер, — отвечает он, и в голосе звучит грубость. Не ко мне, просто выработанная, приобретённая. — Понятия не имею, что это.

Я вскидываю брови.

— Ещё скажи, что не смотришь мультики, трансформеров и прочее...

— Не смотрю.

— Тогда чем ты увлекаешься? — хмурюсь я.

— Оружием.

Ощутив его незаинтересованность, я немного поникаю. Мне не хочется лезть в его личные границы, и меня часто за это упрекают. Наверное, глядя на него, я понимаю, кем хочет видеть меня отец. Почесав затылок, я снова приваливаюсь к стене и закрываю комикс, словно он потерял цвет.

Наши отцы выходят. Они пожимают друг другу руки, хотя между ними пульсирует жилка недоверия. Похоже, с этого момента у меня начинается нелёгкий путь.

***

Проходит три года. Я каждый день посещаю Академию: теория, демонстрация, практика... И так по кругу. Чем старше становлюсь, тем сильнее сжимаю свою детскую наивность, своё ребячество, оставляю увлечения позади. У меня попросту не хватает ни моральных, ни физических сил.

Мама всегда встречает меня с пиццей, хотя отец всё чаще твердит о здоровой пище, потому что я должен набирать мышечную массу, чтобы драться с достойными соперниками. Но пока мне двенадцать, это не так ощутимо. Тягаться с мужчинами — явно проигрышное дело. Тем не менее мама целует меня в щёки, хвалит, слушает мои рассказы о дне, а я... Я действительно верю, что занимаюсь хорошим делом, равняюсь на отца и радую маму. Подавление собственной задорности не отражается на мне, поэтому я продолжаю с восторгом посещать Академию.

С Кристофером мы видимся не так часто, как я думал. Почему-то у него нет такого точного графика. Он появляется несколько раз в месяц и оттачивает только навыки борьбы и стрельбы. Ничего из углублённой теории, психологии, компьютерных программ... Мы здороваемся, иногда перекидываемся парой фраз: я упоминаю о своих увлечениях или о том, как попал в Академию, а Кристофер один-единственный раз бесстрастно сказал, что сам захотел сюда.

Я не навязываюсь. Мне всегда кажется, что я слишком шумный для него, потому что вижу в Кристофере шаблон, пример для меня, каким должен быть. Хотя он никогда не перебивает, если вдруг я снова делюсь чем-то важным для себя.

***

В один день я проваливаю тест в школе, сдерживаю гнев, который постоянно циркулирует в моём организме, но не выходит за рамки разума. Вследствие этого я заваливаю стрельбу в Академии из-за тремора в руках.

Мой инструктор кладёт ладонь мне на плечо, что только усиливает чувство позора, и чопорно отрезает перед уходом:

— У всех бывают провалы. Выспись как следует.

Я отбрасываю оружие и защитные наушники. Меня трясёт. Тяжесть в теле всё сильнее оседает, вены будто забиваются кровью, глаза пекут. Я не понимаю, что происходит, но головная боль усиливается.

Внезапно за спиной появляется человеческая фигура. Не пугающая, а наоборот, как тыл, способный подвести тебя к грехопадению, но сделать это безопасным путём.

Глава 3

Мне не по себе от того, что мы проникаем в раздевалку без разрешения, потому что, очевидно, Крис не посоветовался со старшими — раз у него болтается ключ, который он ловко прячет в карман. Маленький Майкл внутри меня визжит от экстрима, но это ощущается так глухо, будто банку на голову надели.

— Подожди... повод?

Небольшая комната со светло-серыми, гладко выкрашенными стенами. Резиновая плитка, устойчивая к влаге и скольжению. По обеим сторонам: металлические шкафчики с вентиляционными отверстиями и навесными замками. Между ними длинная, уже слегка поцарапанная скамья. В углу расположена дверь в душевую с кафельной плиткой и характерным запахом хлорки. В окна пробивается уличный свет.

— Твой день рождения, Майкл, — отвечает Кристофер с лёгким упрёком.

Он достаёт из шкафчика несколько бутылок пива, две пачки чипсов и торт с ложками. Садится на скамью, перекинув ногу через неё, и жестом предлагает сесть напротив.

Я почти не дышу, глядя на него так, будто мне предложили продать все свои органы. Что-то необъяснимое творится внутри: страх, досада... благодарность. Я снова чувствую себя важным. В темноте не видно, но, кажется, глаза слезятся.

Как только Кристофер достаёт зажигалку, закуривает сигарету и поджигает свечу на маленьком круглом торте с несколькими фигурками из зефира, я нервничаю:

— Стой... Как ты узнал?

Я сажусь напротив него и смотрю на благоговейное пламя свечи, которая отбрасывает оранжевые блики на наши лица.

— Мы, если что, знакомы около семи лет, — хрипло смеётся он, выдыхая дым и перебивая запах ванили. — Ты часто упоминаешь о себе, когда мы вместе тренируемся.

Я почёсываю затылок, всё ещё глядя на это как на подарок небес.

— Правда?.. Я не помню этого. Не замечал.

Кристофер разгоняет дым и жестом подгоняет:

— Загадывай желание и пой песни, как там обычно это делается?

Я широко, искренне улыбаюсь, потому что он с важным видом следит за мной, словно я могу сбежать. Контролёр.

— Ты не знаешь, как это делается? Не празднуешь свои дни рождения?

Кристофер закидывает бедро на скамью и играет с зажигалкой, пока зелёная свеча красиво плавится.

— Понятия не имею. Я не праздную и не хочу. Отец поздравляет утром, дарит подарки, иногда мы ходим в рестораны, чтобы поговорить о бизнесе. На этом всё.

— А мама?

Форест с щелчком закрывает зажигалку, его желваки напрягаются.

— Понятия не имею, — отчеканивает сквозь зубы. — Слушай, задувай уже.

Я киваю, наклоняюсь, но, быстро передумав, беру торт и поднимаю его между нами.

— Сделаем это вместе? — затейливо играю бровями.

Крис закатывает глаза, будто я вынуждаю его измазать губы глазурью.

— Дуй, чёрт возьми.

— Пожалуйста!

Цокнув, он наклоняется, и мы одновременно задуваем свечу.

Я ничего не загадываю. Потому что главное моё желание постепенно сбывается: у меня появляется настоящий друг, и наша дружба крепчает с каждым днём.

Кристофер ключом открывает бутылку пива, затем и вторую. Передаёт одну мне, но я снова заученно тараторю:

— Нет-нет, я не пью. И... я не буду это всё кушать, извини.

Друг косится на меня как на пришельца и твёрдо кладёт бутылку передо мной.

— Ещё скажи, что ты брокколи и кашу поглощаешь, как все эти ФБР-солдаты.

— Ты их ненавидишь?

Он морщит лоб, ухмыляется, мол, много чести, и делает глоток пива.

— Нет. Но то, как ты себя ведёшь под их влиянием, раздражает даже больше, чем их высокомерие.

— И снова ты за своё. Откуда ты берёшь все эти нравоучения?

— Легко. Мой отец — бизнесмен, а они мыслят более гибко, чем те, кто зазубривает кодекс.

— Сомнительно это всё, учитывая, что кодекс создан, чтобы ничего не разрушилось.

— Как знаешь. Но, чёрт, ты можешь забыть о долбаном расписании и расслабиться со мной!? Попробуй, и со временем ты поймёшь, о чём я толкую.

Я беру бутылку пива, ощущая прохладу стекла, слыша хмельной запах. Внутреннее сопротивление почти болезненное, но я подношу к губам горлышко и делаю маленький глоток. Солодовая сладость разливается по языку и горлу. Я взволнованно тарабаню пальцами по бутылке, читаю этикетку...

— Вообще-то ты сказал, что у нас будет обмен. — Я поднимаю на него взгляд, чувствуя лёгкий прилив расслабления.

Кристофер открывает пачку чипсов и хрустит ими, глядя куда-то мне за спину. Сосредоточен. Немного тревожен. Задумчив.

— Эмили. Та девушка — Эмили. Моя подруга. Единственная близкая мне подруга, с которой я знаком с двенадцати лет и за которую я разобью нос любому оборванцу, посмевшему сказать, что она неуклюжая монашка.

На моих губах играет слабая улыбка — не от смеха, а от приятной тяжести в груди. Хоть кто-то проводит подростковые годы так, как нужно.

Осмелев, я делаю глоток пива и тянусь за чипсами, которые Крис протягивает мне.

— Это не так?

— Нет, конечно, — огрызается он, продолжая дёргать бедром, как невротик. — Точнее... чёрт... да, она застенчивая, смущается каждого взгляда и часто мнёт ткань одежды, сама весит как капля воды, но... — Он зажигает вторую сигарету, выдыхает дым в воздух. — Но это никому не даёт повода оскорблять её.

— Согласен, — беспечно поддерживаю я, встряхнув ладонями от вредной еды. — Так что, вы всего лишь дружите или...?

— Дружим. Хотя она первая девушка, которую мне хочется защитить. Ну, то есть... — Он убирает бедро со скамьи и, держа бутылку, выставляет перед собой ладони параллельно. — Я не уверен, считается ли это чувствами. Она выглядит как ребёнок, Майкл. Просто... ребёнок.

Я усмехаюсь, удерживая его напряжённый взгляд.

— Сколько ей лет?

— Тринадцать.

— Тебе четырнадцать. Ты сам грёбаный ребёнок, — дразню я, набив щёки пивом и бесшумно загоготав.

Форест взъерошивает мои волосы. Мы впервые проявляем тактильность и стебём друг друга.

— Но я не чувствую себя на четырнадцать, как и ты себя на пятнадцать, — утверждает он, и я киваю. — Эмили... даже когда жестяную банку газировки открывает, разливает всё на себя. Или, находясь в забитом углу класса, умудряется нахвататься негативных слов от парней, которые раньше понятия не имели о её существовании. Дошло?

Глава 4

***

На мне серая тактическая форма, чтобы адаптироваться под обстановку, потому что операция проходит в городе вечером.
Тактический жилет с бронепластинами, перчатки без пальцев, Балаклава — чтобы не отражать свет, не нарушить маскировку и удобные бесшумные ботинки.

Я беру снайперскую винтовку с глушителем: дальняя точность, оптический прицел с дальномером и двуногая подставка.

Отец также протягивает мне пистолет Glock 17, который я прячу в кобуру на поясе. Радиогарнитура служит связью с отцом, лазерный дальномер, измеритель ветра и планшет.

— Вперёд, — хлопает по плечу отец, добавляя динамики своей нравственной лапой.

Моё первое дело в семнадцать лет. Отец решил, что я готов, и возразить ему никто не осмелился. Он использовал свои полномочия. По словам мамы, его отец был таким же: растил жёстко, рано сунул в руки оружие и без стыда вытолкнул на бой. Но в отличие от него мой никогда не поднимал на меня руку.

Операция скрытая, поэтому мы запрыгиваем в машину без опознавательных знаков: мрачную, с тонировкой.

— Запомни, снайперы не действуют в одиночку, сынок. Они ждут указаний, заранее занимают позицию, их контролируют, — инструктирует отец, а я внимательно слушаю. — Штурмовики будут держаться подальше. Они встанут на позиции, но сегодня работаем мы с тобой.

Я знаю, что он следил за одним домом. Очень богатым трёхэтажным зданием: идеально отточенные углы в шоколадном оттенке, ухоженный фасад и деревья вдоль заборов. По словам отца, внутри варятся тёмные делишки. Там замечали бывших политиков, дилеров и бизнесменов, которых раньше сажали под статью. Хотя новостей об этом никаких, словно заметают белые следы.

Мы останавливаемся на противоположной улице, в подворотне, среди мусорных баков, котов и разбросанных монет. Холод пронизывает даже сквозь плотную одежду, сердце бьётся немного чаще, хотя для первого дела — слишком равнодушно. За это время я уже принял факт: снайперы убивают. Безэмоционально. Это моя обязанность.

Я помогаю людям. Я помогаю городу. Я помогаю своей команде — повторяю снова и снова.

Оказавшись рядом со зданием, спрятанным за очередными ухоженными домами, я прохожу через служебный вход и взбираюсь по лестнице, оставляя отца в машине. Он следит за камерами наблюдения и отдаёт приказы.

Я забираюсь на самую высокую точку обзора — крышу здания. Занимаю позицию, устанавливаю бипод и ложусь, чтобы отрегулировать прицел. Смотрю в оптику, измеряю дистанцию, затем на планшете смахиваю карту и открываю нужное приложение. Ввожу данные: высоту, скорость и направление ветра. Программа показывает поправки по высоте и увод по ветру, и я настраиваю прицел.

Мой живот напрягается при вдохе и выдохе, пальцы не дрожат, а глаза в прицеле считывают каждую тень, движение или мельчайшую крупицу.

— Снайпер, доклад. Как слышно?

Пользуясь радиогарнитурой с микрофоном под Балаклавой, я отзываюсь:

— Слышу отлично. Позицию занял.

У нас используется кодировка, закрываются частоты, чтобы перехватить переговоры было сложно.

Я жду, вдавленный в бетон: под грудью жёсткий край бронежилета, под локтями шершавая поверхность. Пальцы крепко держат винтовку, только уже немного затекли. В Балаклаве тяжело дышать, каждый выдох отражается горячим воздухом, запотевающим внутреннюю сторону. Кожа под маской влажная, щёки чешутся, но двигаться нельзя — я должен сливаться.

В уши давит гарнитура, и я почти не слышу шум города. Адреналин гуляет по крови: не то страх, не то возбуждение. Мир становится узким, как игольное ушко. Всё исчезает, уходит на задний план — остаются только разум, навыки и приказ.

— Вижу цель? — выходит на связь отец.

Из-за открытых парадных дверей я вижу гостиную, в которой теперь ходят двое мужчин. Один, точно в возрасте около пятидесяти, в халате, с сигарой между пальцев, а вот второй спрятан, причём так, что даже с крыши не видно, хотя этот дом — аквариум, где всё чётко видно из-за огромных, многочисленных окон. Создаётся впечатление, что этот человек знает, куда влезает.

— Цель на месте. Один на виду, без охраны. Второй спрятан. Жду подтверждения, — докладываю я.

— Работай по команде, не спеши.

— Принято.

Ещё несколько минут напряжения, несколько горячих вдохов, давление в ушах, и вдруг завязывается драка. Отец не выходит на связь, и, похоже, мы ждём развязку бойни.

— Их трое. В халате — хозяин дома, остальные личности не установлены, но эта — наша цель.

— Принято, — повторяю я, и уже активируюсь к тому, что это будет мой первый выстрел. — Жду приказа открыть огонь.

На мгновение в гостиной разливается густой туман, я едва разглядываю, как жилистая, высокая фигура бьёт кулаком по лицу хозяина, а затем обхватывает его шею, душа его предплечьем.

Мой палец почти давит на курок, но дымка развеивается и черты убийцы начинают проявляться. Держа противника в захвате, он пронизывающе, дразняще оглядывает каждый угол, с точностью, словно по интуиции и знанию, задирает голову вверх, проводя глазами от бордюра к...

Крыше.

Нашёл меня.

Узнал меня.

Кристофер опускает задушенное тело мужчины на пол, оставив валяться в изогнутой позе. В перчатках он достаёт из кармана оружие. Ухмыляется, подмигивает мне и салютует оружием, отводя от виска.

Сложив два плюс два, я расслабляю мышцы, пальцы и в ответ хмыкаю ему.

Да, я определённо понял, в чём дело.

Этот засранец знал, что их криминальные дела привлекут внимание ФБР, но не знал, что на позиции снайпера окажусь я. Смелый придурок. Похоже, именно поэтому мой отец молчит. Наверняка он в бешенстве, когда понял, что за всем этим стоит Эрл — отец моего друга. А ведь они в партнёрстве, ради некоторых личных выгод.

— Не упускай их, — рычит отец в наушник, и я понимаю: он хочет наказать их, а не убить.

Кристофер не двигается, не дёргается. Вдалеке уже слышен вой сирен — наверное, соседи услышали грохот и вызвали полицию. Он стоит под моим прицелом и доверяет мне. Мы достаточно сблизились, чтобы доверить жизнь друг другу.

Глава 5

Кэтлин Моррисон

Я подхожу к одноэтажному неприметному домику — он выдаёт несостоятельный заработок семьи Брука отколотой штукатуркой и грязным двором. Впрочем, и об адекватности здесь говорить не приходится: крики из дома слышны ещё с дороги, разбитые бутылки, хлопки и пьяный хохот. Минуя дверь, я с хулиганским задором направляюсь к открытому окну комнаты своего парня, который меня и пригласил.

— Брук! Эй! — зову я, сложив ладони у рта.

Выцветшие висячие занавески колышутся, а затем появляется довольная физиономия Лиама. Его зрачки расширены, а изо рта торчит скрутка травки. Он зажимает её губами, протягивает мне руки и невнятно бормочет:

— Залезай ко мне.

Не сдерживая смеха и перебивая дебоширские визги его родителей, я пробираюсь через окно и спрыгиваю на пол. С детским писком кидаюсь ему на шею, и в носу жжёт запах травки.

— Лиам! Я скучала!

— Только вчера виделись, — хмыкает он, одной ладонью поглаживая мне спину.

— Ма-а-ло, ма-а-ло, — напеваю я. — Завтра выпускной, и я чертовски рада дождаться этой ночи вместе с тобой!

Плюхаюсь на его кровать, больше похожую на матрас. Серьёзно, она такая низкая, заваленная пледами и несколькими подушками с таким же блёклым орнаментом, как и занавески. Свет жёлтый, на столе баночки и тетради, а дверца шкафа приоткрыта.

Я вытягиваю к нему руки, но он качает головой и плюхается рядом, прислоняясь спиной к стене. Я озорно вскидываю голову на него.

— Не дразни.

— Попробуешь? — протягивает травку он.

Я морщу нос. Она не такая уж прикольная: чаще всего у меня кружится голова, сначала становится весело, а потом всё начинает дрожать — чувство опустошения, тошноты и грань панической атаки. Я втянулась в это только из-за Лиама. Ещё не привыкла.

— Послушаем музыку? Я надеюсь, мы станцуем с тобой на выпускном. Это же моя мечта со второго класса, — переключаюсь на другое я, тянусь через него к тумбочке и включаю маленькую колонку.

— Не знаю, детка. Сомнительно для такого парня, как я, — Лиам выпускает дым в потолок, заворожённо наблюдая за ним.

Я забираю у него скрутку, откладываю на тумбочку, сажусь на колени и выпячиваю губы, показывая, что дуюсь.

— Милый, ну пожалуйста...

Лиам хрипло смеётся, пальцами дёргает мои пряди, оглядывает мой невинный вид, мою позу, мои горящие глаза, полные преданности, слышит мои хныканья. Он вдруг приподнимается, приближается к моим губам, убирает волосы мне за спину и оставляет горький поцелуй, переворачивающий мой мир.

— Вот что, — роется в ящике. — Давай проведём эту ночь по-настоящему эффектно, а потом также встретим выпускной? У меня кое-что новенькое, и я бы предпочёл попробовать это с тобой, — Брук достаёт пакетик, и я понимаю, что это. — С меня танцы и твои прихоти.

Я кусаю губу, разглядывая таблетки. Официально мы с Лиамом начали встречаться за полгода до выпускного. Я употребляла наркотики, но только с ним и только тогда, когда не могла отвертеться — то есть примерно два месяца, по несколько раз в неделю. Я знаю, что прекращу, как только пойму, как донести эту идею до Лиама, а сейчас... наверное, это не так уж важно, раз мой организм уже отравлен. Мне хочется провести свою молодость как следует. Не вспоминать, что мама так и не сможет прилететь на выпускной, что папа успеет только на вручение.

— Договорились, — забираю таблетку я и снова ложусь на кучку подушек.

Проходит около часа... Точно сказать не могу, потому что мы начинаем дурачиться, громко смеяться, перекрикивая ругань его родителей с кухни, щипать друг друга, оставлять шлепки и укусы. Плед под нами собирается в складки, подушки валяются на полу.

Всё закручивается в радужную воронку. Клянусь, я вижу только его улыбку, расплывшиеся глаза, беспорядок в волосах и то, как его лицо приближается к моему. Темнота. Потом — его губы на моих. Его ладони крепко сжимают мои щёки, углубляя поцелуй, а я смеюсь и нелепо отвечаю, чувствуя невесомость. Он — как якорь, за который я могу уцепиться, на котором могу сосредоточиться. Потому что если бы не он, я бы запаниковала от слишком головокружительного эффекта. Это сильнее, чем всё, что я пробовала.

На лбу выступают бусинки пота, его губы уже на моей шее. Я глупо улыбаюсь, тело дрожит, как у довольного котёнка. Возбуждение захлёстывает, и я сжимаю его предплечья, когда Лиам толкает меня на кровать и нависает надо мной.

— Кэтлин? — его хриплый голос оседает где-то в ушах, зубы царапают ниже ключиц. — Сделаем это, хм?

Я киваю. Лиам снова целует меня, одновременно расстёгивая мою молнию кофты и распахивая её, обнажая грудь в лифчике. Мне жарко, дыхание сбивается, кажется, каждая капля крови кипит и взрывается в артериях. Он обхватывает грудь ладонями, я что-то мурлычу, прикрывая веки. Уже предполагаю, что он снимет лифчик, но касания внезапно прекращаются.

Я прикусываю губу, наблюдая, как Лиам стягивает с меня шорты. Сам он остаётся одетым, лишь наклоняется ко мне, лаская кожу шеи, и это всё теряется где-то в трепетании, вызванном наркотиком. Его ладонь ложится на живот, пальцы касаются ткани трусиков, а голос звучит почти завораживающе:

— Вот и всё, расслабься.

Он проникает под нижнее бельё, несколько раз скользит по плоти, потом один палец входит в меня. Я бы отреагировала, если бы не было так затуманено. Лиам бросает на меня взгляды, но из-за размытого зрения я почти не вижу его выражения. Через какое-то время меня растягивает второй палец, я глубоко вдыхаю. Всё моё внимание только на нём, я пытаюсь дотянуться до его лица, но не попадаю. Мне хочется чувствовать его, быть нужной. С наркотиком трудно бороться.

Лиам снова отвлекается, роется в ящике и достаёт контрацептивы. Затем снова накрывает меня своим жилистым телом.

— Лежи и не напрягайся, детка, — шепчет он.

Я вижу его верёвку с кулоном, хихикаю, прижимая ладони к его худощавому торсу. Одна его рука упирается в матрас, вторая — стягивает свои штаны, затем нижнее бельё. Мои трусики тоже падают на пол. Его тело раздвигает мои ноги, и я чувствую, как он упирается в меня.

Глава 6

Майкл Джонс

— Майкл, вызывай скорую, — гремит Кристофер.

Я тут же сбрасываю звонок, чтобы выполнить приказ. Сижу в машине — в нескольких минутах ходьбы от них, и это не случайность. Форест выслеживает наркодилеров, наркоманов, чтобы отслеживать подобные случаи. За эти четыре года фраза «Вызывай скорую» стала обыденной. Мы не охотимся на самоубийц. Мы защищаем наивные умы, которые не понимают, во что влезают.

И это — тоже не случайность. Это произошло после нашего первого дела, где я послал отца к чёрту. И через пару дней после дня рождения Кристофера. Ему тогда исполнилось семнадцать. Он позвонил мне, был разъярён, полный ненависти и... боли. Услышав его таким впервые, я едва не споткнулся, вылетая из своей комнаты.

На тот момент я продолжал жить в родительском доме. С отцом у меня были натянутые отношения — изредка здоровались, и то в Академии. Жил я там только из-за мамы, потому что она переживала за меня. Она уговорила меня побыть с ней, доказать ей, что я не наврежу себе. Почти каждый вечер она лежала со мной, обнимала, общалась, боясь, что однажды я исчезну.

Возвращаясь к звонку от Кристофера... это был жестокий удар: в меня и прямо в сердце моего друга.

Я запрыгнул в машину, обладая всеми правами, и мчался к нему на бешеной скорости. Мы были на связи, я вслушивался в обрывки его фраз, рычания, судорожное дыхание, ругань, крики:

— У Эмили передозировка. Она в больнице. Мне сообщил отец.

— Блядь, клянусь, я пытался её отговорить от этой прогулки с её оборванцами. Предлагал компанию... блядь... поговорить.

— Майкл, у неё были психологические проблемы. Я это знал. Знал! Она говорила, что знакома с дилером и принимает что-то лёгкое — для сна, для мышц. Мол, я не должен волноваться. Она вела себя адекватно, в ней ничего не выдавало зависимости!

— Я едва не сорвался, чтобы запретить ей... но она попросила довериться. Довериться, Джонс! Я доверился тебе, а для меня это дорого, и что? Ей отказать? Я воспитан давать людям выбор. Я согласился.

— Твою ж мать...

— Джонс... я должен был это предотвратить...

Он был не в себе. Чертовски не в себе. Глаза были чёрные, как пуговицы, костяшки разбиты в кровь, ноздри раздувались. Я не боялся быть рядом, хотя он был похож на дьявола, который не брезгует чужой кровью, наоборот — я был бы не против, если бы он мне врезал. Я с трудом сдерживал себя. Не знаю от чего. От слёз? Я не умею их показывать. Мне не позволяли. От убийства?

Кристофер спросил меня только один раз.

Всего один.

И я дал добро.

Крис потребовал от отца адрес дилера, Эрл не захлопнул перед нами двери, но качал головой и пил виски. Нас это не остановило. Вообще-то найти этого торговца было легко. Уже к вечеру мы поехали в Академию, где я, не моргая, начал превращаться в снайпера: форма, оружие, аксессуары. Я знал, что отец не выгонит меня, когда узнает о проникновении и скрытом деле. Скорее он сам сотрёт камеры наблюдения, чтобы прикрыть это. Потому что я опозорю его. Сын главы ФБР нарушает правила. О, ужас.

Мне хватило подняться на вышку напротив нужного нам дома, прицелиться, стать тенью, щитом друга. Кристофер пнул ногой дверь, отчего та пошатнулась — это было видно даже мне. Ему открыли.

Открыл не тот. Получил нож между рёбер. Яростный удар, что почти мог бы разорвать его.

Когда прибежали двое, я твёрдо выстрелил в одного. Я знал, в кого стрелять. Мой первый труп. Я не жалел. Это не ощущалось плохо. Тяжесть оседала, только скорее от мысли, что этот город действительно полон грехов, смертей. Можно ли считать это справедливостью? Вряд ли. Эмили уже пострадала, а мы заляпаны кровью. Это бунт, некий подвиг.

Второго, того, кто погубил хорошенькую девчонку с целой жизнью впереди, добил Дьявол. Сначала острый нож пробил ему голову, потом несколько раз в сердце. Ему не понадобился пистолет. Алая жидкость на руках была символом мести.

Мы могли оставить их тела там, зная, что Эрл и Мартин прикроют это дерьмо. Но, зная своего друга, его голод, жажду лично стереть в порошок — я сразу спустился. Мы вместе вывезли тела за город. По дороге Дьявол не утихал: выкурил всю пачку сигарет, бил кулаком по панели моей машины, потирал веки. Это было больно для нас обоих. Мои глаза краснели, пекли от сдерживаемых эмоций.

А потом мы сожгли тела за городом. Стояли и смотрели, как они тлеют, как кожа обугливается, плавится, разъедается. С пустотой внутри.

Это не было равноценной платой за жизнь Эмили, чтобы почувствовать хоть какое-то облегчение. Тем более после того, как нам сообщили, что она умерла. Пламя догорало, Дьявол бил кулаками по дереву, разбивая кожу до плоти, синяков, а я до хруста сжимал челюсть. Мне удалось оттащить друга только с помощью физической силы.

Произошедшее встряхнуло мою жизнь. Я полностью отказался от правил отца и перешёл на сторону Кристофера. Работаю с ним. Потому что его это разрушило. В нём что-то щёлкнуло, и боль превратилась в решимость. Он заявил, что возьмёт город под контроль. Если он не может победить систему — он станет тьмой, которая карает. Даже у тьмы есть законы, даже в ней есть главный, справедливый. Всё нуждается в контроле — в правильном. Чем больше система, тем больше дыр в ней, тем больше лидеров должны взять правление над малыми участниками.

Дьявол во плоти.

Он начал реализовывать идею, о которой говорил психологу. Им движет боль, жажда возмездия и стремление выслеживать каждого наркодилера, который губит души тех, кто слишком ведомый, чтобы защититься. Это ведёт его в криминал.

За эти годы у нас появилась группировка.
Дьявола стали узнавать. Всё чаще. Показывать по новостям. Только под прикрытием сомнительного бизнеса вроде инвестиций — благодаря Эрлу, чтобы заметать следы.

В команде появился Док — Джейс Эванз, не менее трагичная история. Но с ним наши раны заживают, как у собак.
А совсем недавно — Хакер. Шон Миллер. Благодаря ему мы впервые смогли точно просчитать, в каких кварталах висит потенциальная угроза.

Глава 7

Кэтлин Моррисон

Никогда не думала, что моё тело будет принадлежать не мне. Это чувство полной потери. Неуместности. Хочется вырваться из собственной оболочки, будто моей сущности там не место. Дрожит каждый нерв, и ты не можешь уйти от этого, ведь весь твой скелет обмотан этими проводами. Это метание между смертью и жизнью, между реальностью и сном. Я буквально балансирую между адекватностью и пеплом, потому что горю изнутри. Жжёт. Печёт. Дискомфортно. Больно.

Ощущения усиливаются с каждой секундой, но их часто перебивают слова парня, которого все зовут Джейс. И... ещё одного, который всё это время не перестаёт шутить надо мной. Сейчас он играет в игру на телефоне, сидя сбоку, между нашими плечами дистанция. Перед глазами у меня плывёт, и я не могу сказать, во что именно он играет, только слышу звуки мотора и клацанья. Я, в принципе, сомневаюсь, что это не галлюцинация.

Белый свет слепит. Запись. Тот же фонарик в глаза. Снова запись. Тошнит, и я часто зеваю — то ли из-за сбитого ритма сердца, то ли потому, что слабею и хочу провалиться в сон. Жаль только, не получается. Терпеть свой же организм, мозг — всё равно, что проиграть. Чем я чувствую? Душой?

— Рассказывай, что принимала, — спрашивает Джейс, сосредоточенно рассматривая мои вены на руках.

— Лёгкие наркотики, — отвечает за меня Майкл, потому что, видимо, я слишком долго молчу и не замечаю этого. Он откладывает телефон и разворачивает моё лицо к себе, взяв за подбородок. — Кэтлин, нам нужны подробности. Док должен ввести тебе правильные препараты в капельницу.

Затем отпускает, будто и не прикасался. Я моргаю, по щеке скатывается слеза. Ком в горле такой сильный, что получается выговорить только со второй попытки.

— Я курила сигареты, пила энергетики, пробовала травку...

Майкл тихо свистит. Видимо, ожидал список покороче. Мне стало бы неловко, если бы не это предобморочное состояние.

— До этого я раза два пробовала лёгкий наркотик, потом... Когда Лиам... — внутри будто застыло желе, голосовые связки не слушаются. — Мы начали встречаться... За два месяца до выпускного я стала употреблять наркотики по несколько раз в неделю. Вчера ночью я попробовала что-то намного тяжелее.

— Название. Что конкретно? — допытывается Джейс, доставая систему, капельницу и препараты.

— Я не знаю, — шепчу, глядя в стену, где мне чудится лицо Лиама, обрамлённое белым сиянием.

— Ты доверяла ему свою жизнь, или что? — откидывается на стену Майкл, заложив руки за голову. Он не упрекает, но в голосе слышится замешательство: профессиональный расчёт, не более.

Я не в состоянии оценить его вопрос, не в состоянии думать и честно отвечать. Хотя бы потому, что, чёрт возьми, я и правда не знаю. Я никогда об этом не задумывалась. Я просто знала, что Лиам заменяет мне всех. И если я потеряю его — потеряю себя. Потеряю любовь и свою счастливую историю.

Для меня это ад, и я едва верю, что всё это происходит на самом деле. Пока я в состоянии аффекта, меня остро мучает именно тело — там моя концентрация, страх.

— Я не знаю, — повторяю, раздирая ногтями ладони, подушечки пальцев.

— Джонс, слезай на пол, освободи ей место, — раздаёт указания Джейс. После чего укладывает меня так, чтобы я лежала ровно и без движения. — Передозировки нет. Предположу, что печень не перегружена, но завтра сдашь анализы. Сейчас я введу тебе физраствор, потом витамины группы B и C.

Я в тумане: немного действует наркотик, сверху добавлен алкоголь с выпускного, да и смерть Лиама обрушила шок. Поэтому я не могу возразить или даже осознать, что нахожусь в компании незнакомых парней, которые собираются что-то мне вколоть. Вместо сопротивления внутри только паника, чувство вины и пустота. Физически и морально я обессилена, и мне проще довериться кому-то сильному и решительному — этим парням? Я могла бы кричать или бежать, но не в этом состоянии. Вместе с этим давит угроза полиции и скорой, возможные последствия для семьи. В итоге я не реагирую ни на что, кроме жара и горя. Лежу, как перед унесением в морг.

Внутренняя часть локтя холодеет, видимо, вену протирают спиртом. Сердце истерично подпрыгивает, на лбу выступает пот. Я затаиваю дыхание, не шевелюсь. И...

Всё обрывается. Джейс отклоняется от меня, с неопределённым звуком между цоканьем и вздохом, бросает Майклу:

— Она бледная, как смерть. Слишком напугана.

— Ого, тебя впервые волнуют чьи-то чувства, — парирует Майкл, подходя ближе.

— Нет, — отсекает тот, проводя ребром ладони по моим венам. — Её сосуды сужены. Вены почти не видны, даже в локтевом сгибе.

Я с дрожью вслушиваюсь в каждое слово, слышу свой пульс, своё щекотливое, неполное дыхание. Конечности скручиваются.

Майкл засовывает руки в карманы, глядя на Джейса с умным видом.

— И что будем делать?

— Клянусь могилой, Сокол, промывать через нос, — сжимает скулы Джейс, словно жалеет, что тот не ушёл пить. Одновременно прикладывает грелку к моим венам. — Тебя здесь для чего оставили?

Поняв намёк, Майкл переводит лучистый взгляд на меня, будто я его жертва, чтобы закидать в бассейн игрушечных мячиков. Он протискивается между стеной и койкой с другой стороны, садится на корточки, поправляет мои заколки и начинает безостановочно болтать:

— Это ты сама себе сделала причёску? У тебя восхитительные локоны. Как у медузы.

— Тебе, похоже, нравится возиться с волосами?

— Понятия не имею, про какой выпускной ты говоришь. Я на своём тусовался с Кристофером. Мы катались по городу, валялись на крышах, зависали в круглосуточных кафешках. Обожаю пиццу с колбасками и пиво...

Я не замечаю, как мне мягко вводят иглу. То ли я стала тряпичной, то ли у Дока золотые руки. Страх уходит. Я прикована к губам Майкла, которые продолжают шевелиться, но не понимаю ни слова — он, кажется, уже перешёл к обсуждению вселенной Marvel. Здесь я уже не могу поддерживать диалог. Мои веки опускаются под его подбадривающий голос и осторожные действия Джейса.

Глава 8

Зажавшись среди подушек, я нервно дёргаю ногой и продолжаю царапать ногтями колени. Кристофер разворачивается ко мне, его мрачные зрачки будто сканируют моё нутро; тёмные волосы заострены в свете луны, а чернильные татуировки контуром вычерчены на обеих руках и шее, создавая впечатление его превосходства — особенно дьявольского. Чёрная футболка подчёркивает линии мужских мышц, как и штаны с кожаным ремнём. Он наливает себе виски, садится рядом, но держит дистанцию. Его локти упираются в бёдра, губы касаются стакана. Моё сердце стучит быстрее, глаза бегают по комнате, напряжение растёт.

— Кэтлин, — тихо зовёт он. — Поговорим о том, что произошло?

В горле жжёт. Мысли путаются — что-то между паникой, агонией и слезливостью. Я понимаю, что Лиам в тяжёлом состоянии, но мозг отказывается верить. Осознаю, что пару часов назад меня промывали от наркотиков, но это будто происходило не со мной.

— Я... — открываю рот, тут же качаю головой и вдавливаюсь в спинку дивана, подавляя слёзы, которые уже увлажняют ресницы.

— Кэтлин, я здесь, чтобы помочь. Позволишь? — его голос тоже хрипнет, и я поворачиваю голову к нему.

Странно слышать надлом у того, кого я считала непробиваемым всё то время. Его вид обманчив, несмотря на прямолинейный вызов, предупреждение.

— Поставлю вопрос иначе: если ты мне доверишься, мы сможем поговорить? Будешь честна со мной? — тяжёлый карий взгляд встречается с моим уставшим, и что-то внутри шевелится.

Не могу объяснить, что именно он вызывает во мне. Снова тушит огонь, как в ту ночь. В нём нет паники — только стойкая уверенность, заставляющая думать, что он вытащит тебя на берег. Вместе с этим, с ним не отшутишься.

Я ёрзаю, обнимаю подушку, ища частичку родного, потому что дома я обожаю создавать уют, находя безопасность в деталях.

У меня нет других вариантов, кроме как позволить ему вытолкнуть меня из пламени. Иначе я не выживу. Я знаю, что это такое, потому что всю мою жизнь папа был моей опорой, повторяя: «Жизнь полна взлётов и падений. Всегда нужен тот, кто поднимет тебя, чтобы ты продолжила путь. Отказаться — значит сдаться».

— Постараюсь, — шмыгаю носом я, вытирая слёзы с щёк.

Его кадык дёргается, он залпом выпивает виски и потирает лоб. Вены на предплечьях чересчур выпирают.

— Проклятье. — Он снова ловит мой взгляд, и в нём столько серьёзности, что я невольно превращаюсь в ребёнка. — Тогда вот что: я поделюсь с тобой чертовски важной и личной информацией. О ней знает только Майкл, мой напарник. Это объяснит, почему мы так одержимы тобой. Взамен мне нужно только одно: откровение с твоей стороны. Сделка?

Кристофер протягивает руку. Я медленно вкладываю в неё свою ладонь и сжимаю.

— Сделка.

Следующие полчаса я слушаю объяснение, стараюсь вникнуть в его отношения с Эмили. Где-то теряю нить, прошу повторить, и он спокойно разъясняет. Несмотря на стоицизм, скулы у него часто сжимаются почти до хруста, как и кулаки. Тон поднимается. Это заставляет меня трудно сглатывать, сдерживать слёзы, потому что я понимаю: мне придётся делиться похожим — наши истории близки.

К концу у меня не остаётся причин не верить ему, не видеть, что это его сломало, а значит, он не лжёт. Та девочка изменила его путь.

— Эмили гонялась за сверстниками, за отношениями, за чувством нужности... и получила это, — Крис потирает подбородок, глядя на пустой стакан, переливающийся лунным светом и пятнами виски. — Только вместе с этим ей досталась зависимость. Я не доглядел. Не смог перебороть себя и запретить ей. Не хотел давить. Думал, что мои слова помогут, что она сама одумается. Но оказалось, не каждый способен выстоять против искушения. Особенно когда оно даёт временную эйфорию.

— Так у неё был парень? — бормочу я, кусая губы от тревоги.

— Вроде как был, — равнодушно разводит руками. Хотя его пальцы сжимаются, словно он хочет разбить костяшки. — Он же её и подсадил. Был наркоманом. В итоге Эмили получила передозировку. Она умерла.

Я заправляю волосы за уши. Вены горят, будто по ним пускают лаву. Ногти уже целенаправленно царапают шею, ключицы, затылок.

Бесит. Раздражает. Душит. Комната кружится, закручивается в спираль, стенки желудка сокращаются до тошноты и...

Переборов распирающую пустоту в груди, я откашливаюсь. Каждый нерв вздрагивает.

— Выходит, это та причина, по которой вы, ребята, разыскиваете таких, как я?

Крис кивает. Залпом выпивает остатки виски. Тянется к сигаретам, но, проследив за моим взглядом, передумывает и возвращает локти на бёдра.

— Да. Хотя ты первая, кого мы словили с наркотиками и болью утраты. Именно поэтому ты у нас. Буду честен: я понятия не имею, куда тебя девать, но отпустить тебя сейчас будет ошибкой.

— Это говорит в тебе травма из-за Эмили? — шепчу я, глядя на него широко распахнутыми глазами.

Парень задумывается, а когда понимает, о чём я, нехотя кивает. Он не отпустит меня, как Эмили, не даст мне выбора.

— А теперь я попрошу тебя быть со мной честной. Я поделился с тобой своей... болью, — почти выдавливает это. — Опасно говорить о слабостях чужим, но иногда это спасает. Травмы сближают. Проверим теорию?

Сквозь головокружение, сбитый ритм сердца и гипервентиляцию я открываю рот… Сразу закрываю.

— Не спеши, — помогает он, делая глоток виски.

Встаёт, уходит на кухню. Слышен звук кипящей воды, звон ложки и его вопрос:

— Начнём с простого. Почему ты начала употреблять? Цель? Мотив? Причина?

Я скидываю обувь, сажусь по-турецки, прижимаю подушку к губам и дышу в неё. Инстинктивно пытаюсь наладить дыхание, чтобы не задыхаться, как загнанный мотылёк, бьющийся о стенки собственного мозга.

— Я влюбилась в Лиама лет в двенадцать. Бегала за ним, наблюдала, узнавала. А когда у него появились первые зависимости, я...

Сжимаюсь в чувстве вины. Я поступила как Эмили. После рассказа Кристофера, даже в опустошённом состоянии, я где-то начинаю понимать, что действовала глупо.

Кристофер возвращается, садится на то же место и протягивает мне кружку с чаем.

Глава 9

Кэтлин Моррисон

Я сижу в машине. Поправка: в нереально дорогой машине. Я не открываю рот, не собираюсь визжать, не двигаюсь. Это нескладно для меня. И я скорее забочусь о том, что меня до мурашек тошнит, что зрение тонет в ослепительном свете, пот стекает по спине, а колени подёргиваются.

Я хочу спать. Честно, хочу. До жути. Я пробовала, но каждый раз, как только веки слипаются, меня вырывает из сна. Тело расслабляется, а мозг бодрствует — от адреналина, от стресса, который буйно качается внутри. В итоге я вздрагиваю, как бабочка, что вот-вот рассыпется.

С каждым днём, с каждым приёмом таблеток моё сознание проясняется, будто слой за слоем вымывают пыль с белоснежного окна. Это помогает мыслить трезво, однако это также больно. Больно, потому что с догадками я возвращаюсь к Лиаму. Я даже захожу в телефон, чтобы найти хоть какую-то информацию о нём, но почему-то чисто. Лишь несколько забытых слухов: про его проделки, наркотики и плохую репутацию.

Вдобавок ко всему я никак не могу выбросить ночь из головы. Оторванность от выпускного, горечь, рыдания.

Кристофер... Мы не проронили ни слова по дороге к большому дому. Единственное, что не даёт мне сорваться, — это переваривание его слов. Отвлекаюсь, анализируя ситуацию. Только вот я отказываюсь верить, что Лиам желал мне зла. Он был таким же потерянным, как я. Я не могу его винить. А вот себя...

Внезапно калитка забора открывается, и высовывается Майкл. Теперь я могу рассмотреть его чуть лучше, чем в прошлые дни. То, что он высокий и сильный, я уяснила ещё тогда, когда барахталась в его объятиях. Но сейчас, видя его в футболке, очерчивающей идеально сложенные мышцы, изящные изгибы плеч, груди, талии и живота, я убеждаюсь: эти парни неприлично восхитительны. Даже если его футболка вся забрызгана водой.

Острый нос и вытянутый подбородок ничуть не ужесточают черты. Он выглядит не угрожающе, а скорее обаятельно. Очаровательнее, чем остальные парни. Тёмные волосы со светлыми кончиками отливают золотом под дневным светом, даже если они тоже мокрые, как у щенка. Голубые радужки переливаются волнами, сверкают так, что я могла бы добровольно утонуть в них. Он вдруг снимает очки с макушки и прячет взгляд, словно издевается надо мной.

Майкл заводит руки за голову, и широкая улыбка расползается по его физиономии, придавая ему мальчишеский вид. Особенно с тем беспорядком на голове, что напоминает дом для птенцов. Безупречный, даже если поза означает, что он, блин, сушится на солнце. Ради всего святого, что с ним?

Среди белых пятен одежды и зелёной оправы очков мелькают вспышки чёрных татуировок, перемешанных с жёлтыми, почти как сгустки смолы, разбавленные мыльными пузырями. Завораживающе. Пугающе. Запутано.

Он направляется ко мне с той самой игривой грацией, и хоть я не помню всего проведённого с ним времени, мозг подаёт сигналы дежавю. Он распахивает дверь машины с моей стороны, и я сжимаюсь, сидя в платье тёмно-кораллового оттенка, усыпанном крошечным белым цветочным принтом, будто лёгкий летний бриз оставил на ткани отпечатки полевых цветов. Короткое, едва прикрывающее середину бедра, оно свободно облегает тело, повторяя каждый изгиб, но без излишней откровенности. Тонкие бретели ложатся на плечи, а в зоне декольте лёгкий вырез с небрежной завязкой, как невинная деталь. Зато белые носки и массивные кроссовки придают образу смелость.

— В этот раз не станешь разбрасываться туфельками? — Его губы дёргаются в вызове.

Насупив брови, я подавляю свою дерзость. Раньше это не было проблемой, теперь я потеряла свой огонь и сгораю в нём.

— Где Крис? — защищаясь, стараюсь выглянуть наружу, выискивая его взглядом.

Майкл присвистывает, присаживается на корточки и снимает очки. Наши взгляды соприкасаются, и это как волны, хлещущие о коричневые скалы.

— Теперь он твой спаситель, да? Что же он сделал? Подкидывал тебя на руках? — Майкл явно шутит, потому что в нём ни капли серьёзности. И, учитывая моё наблюдение, Кристофер не из тех, кто любит касания. — Я могу тебя не только подбросить.

Когда это повисает в воздухе, и я зажато поправляю платье, Майкл соединяет ладони.

— Вот что: Кристофер доверил мне важное дело, связанное с тобой. А именно: мы с тобой будем заполнять твои скучные дни спортом. И, если ты будешь в хорошем настроении, я помогу тебе отвлечься... иными способами.

Я моргаю. Он снова флиртует?

— Я говорю про банальные прогулки по парку, — тут же открещивается он. — Кэтлин, это моя фишка. Я буду с тобой такой, иначе ты устанешь от моего гнусного рабочего поведения. Не переживай, я не из тех, кто лезет в сердечко. Ничего личного.

Кристофер подходит к нам, и я оживляюсь. Это скорее инстинкт: находясь уязвимой среди стольких мужчин, причём богатых, я могу довериться только тому, кто открылся мне и видел меня в худшем состоянии. Он кажется мне прямолинейным, аналитическим и надёжным. Так что да, я предпочту остаться с ним.

— Крис...

Мой голос, видимо, звучит жалостливо, потому что Майкл встаёт и отходит, бросив:

— Господи, да ладно, я не тронул тебя.

— Джонс, прекращай валять дурака, — одаривает его смиренным взглядом Крис и легко хлопает его по груди.

— Босс, это невозможно, — ёрничает голубоглазый, оставаясь стоять на солнце, как медуза на берегу.

Моё сердце тревожно бьётся. Я подаюсь вперёд, когда Кристофер наклоняется ко мне.

— Мы увидимся немного позже и поговорим заново, когда ты наберёшься сил. Майкл — отличный боец, он поможет тебе вернуться в форму и восстановить настрой. К сведению, он самый безобидный из нас всех. Поверь, уложить его на лопатки легче, чем ты думаешь. Скажи, что вместо комиксов предпочитаешь фильмы в жанре драмы, и его не заткнёшь.

Я слабо улыбаюсь. Майкл что-то бурчит, отходит подальше и, кажется, закуривает. Я снова переключаю внимание на Кристофера. Тремор в руках возвращается, пряди прилипают к щекам и затылку.

— Лиам... Есть новости о нём? — Глаза щиплет, надежда так и сочится. — Пожалуйста... хоть что-нибудь...

Глава 10

Майкл Джонс

— Хоук, мне нужна оценка её физических возможностей, — потираю подбородок я. — И ваш анализ.

— Могу предложить агента Джейсона Бэрроу. Ты его знаешь. Старший инструктор по тактической и физической подготовке. Бывший оперативник отдела арестов, ветеран ФБР с полевым опытом.

— Ага. Молчун, дисциплинированный, наблюдательный. Редко хвалит, но если сказал «неплохо» — это высшая оценка.

— Именно. Он участвует в отборе кандидатов, спецподготовке, работает с курсантами с нестандартными физическими или психологическими данными. По моей просьбе сможет провести неформальную оценку.

Я встаю со стула, Кэтлин повторяет мой жест. Она выглядит смятённой, немного потрёпанной. Оно и понятно — её трещины были выставлены напоказ. Глядеть правде в глаза невыносимо, но, должен признать, Кэтлин не сопротивляется. Кристофер прав: в ней есть потенциал. Он ещё не выбрал, что с ним делать, но я раскрою его. Ради Кэтлин. Крис сделал для меня то же самое, освободив меня из оков.

Мы идём по коридорам. Я засовываю руки в карманы, не выражая ничего, кроме равнодушия. Я — сын их главы. И это всё, чем являюсь здесь. Кэтлин часто оглядывается на меня через плечо, её ведёт Хоук. Я не возражаю. Доверяю этой женщине, доверяю Академии, несмотря на нюансы, которые предпочёл стереть из своей жизни.

Когда мы передаём Кэтлин агенту, они начинают с общения и лёгкого тестирования. Я остаюсь с Люсиной, перебрасываясь короткими репликами.

Бэрроу даёт ей координационные тесты: реакцию на сигнал, ловлю мяча, обход препятствий. Она не выкладывается полностью из-за ломки, хотя видно, что мышечная память никуда не делась.

Далее — тренировка в зале с боксёрской грушей. Агент оценивает удары, выносливость, злость. Бэрроу не сюсюкается с Кэтлин, для него она не «бедняжка», а потенциальная фигура с личной историей и агонией внутри. Он наблюдает больше, чем говорит. Я хорошо знаю его цель: не учить, а увидеть. Увидеть скрытые способности и реакцию на давление.

— Ещё. Выше локоть, — оттачивает её технику Бэрроу, расхаживая вокруг. — Смотри в цель. Не в пол. В цель.

Кэтлин не спорит. Она охотно занимается, с полной отдачей. Даже в платье. Ей это не мешает, нервирует, но даёт вспышки огня. Я начинаю верить, что это и есть её идеальная терапия. Кэтлин резко делает шаг, наносит удар, сбивается, снова встаёт в стойку. Бэрроу не хвалит, однако одобрительно кивает.

Я скрещиваю руки на груди, следя за каждым её шагом, каждым замахом, морганием, вздохом. Тихо спрашиваю:

— Думаешь, у неё есть шанс? Или это банальная злость, красиво упакованная в подростка?

— Это не банальная злость, — не отрывается от наблюдения Хоук. — Это утрата, вытесненная и сублимированная в действия. Это перенос. Так она чувствует, что нужна. Это даёт ей силу и направление. Сейчас каждый удар, каждый шаг, каждое усилие — не защита, а крик. Но если она научится контролировать это, будет сильнее большинства курсантов. Её отец постарался. Она умеет следовать правилам, при этом себя в обиду не даст. Ей нужно напомнить, кто она.

Я вздыхаю.

— А если не научится?

— Тогда перегорит. Или ударит не туда, не в того, не вовремя. Сама станет оружием. У таких, как она, два пути: сублимация или самоуничтожение.

Кэтлин продолжает тест. Бэрроу и Хоук переходят к ролевой тренировке: проверяют, как Кэтлин ведёт себя в смоделированной сцене нападения. Показывают ей пару приёмов, просят повторить, через десять минут снова проверяют.

Она хорошо перенимает технику — это признак обучаемости и координации. Ей неловко, но она проходит тест с желанием — это уже сигнал.

Хоук молча записывает результаты в планшет. Я не отрываюсь от Кэтлин. Она излучает искры. Теперь это не метафора. Они действительно есть.

— Удары не точны. Гнев — её топливо. Если научится им управлять, а не захлёбываться, у неё всё получится, — комментирую я. — Координация неплохая. Запоминает движения, пусть и не с первого раза, но достаточно быстро. Защита проваливается, когда теряет уверенность. Ей нужен контроль. Нужен стержень. Вера в себя.

— Потенциал? — хмыкает Хоук, не поднимая глаз и ставя точку в графе. — Есть. Нужен тот, кто научит её границам. И уважать их. В том числе — свои.

Время поджимает, а сообщение от Кристофера обжигает через экран. Строчки видны мне и Хоук, мы, как по команде, переглядываемся. Она знает меня слишком хорошо.

— Мы... не сказали ей. Про Лиама. Что он умер вечером выпускного. Она чувствовала, как его дыхание остановилось, только, скорее всего, не поверила. До сих пор спрашивает о нём, а мы оттягиваем момент.

— Щадите её?

— Нет. Мы с Кристофером обсуждали правильную подачу, момент и… не знаем, как сказать это, не сломав то, что она уже еле склеивает.

— Тогда не говорите как агенты. И не как воспитатели. — Хоук не настаивает на «нормальной» терапии. Она знает, что Кэтлин ещё не на точке принятия. — Скажите как те, кто рядом. Не обвиняйте. Не загоняйте в угол. Дайте понять, что он не вернётся. Не потому, что она его не спасла, а потому, что он не спас себя. Дайте понять, что он был грузом. Что он сделал свой выбор. А ей нужно выбрать себя. Это не про смерть. Это про разрыв связи с тем, кто был ещё жив.

— Думаете, она выдержит?

— Нет. Не сразу. Но научится. Вы, парни, знаете, как действовать. Медленно. Внедряйте правду, вытесняйте иллюзию. Меняйте боль на мотивацию.

Внутри зала Бэрроу даёт Кэтлин передышку. Она тяжело дышит, вытирает пот со лба. Не отступает. Её кулаки сжаты. Ноги подкашиваются.

— Сначала она убьёт себя вопросами. Потом перестанет ждать ответов. И вот тогда она выживет.

Кэтлин Моррисон

Я принимаю душ прямо там, хотя почти не вспотела — внутри работал кондиционер, а тестирования были не самые сложные. Моё состояние не улучшилось, только появилось ощущение бодрости вследствие адреналина. В раздевалке никого нет. Майкл ждёт меня в коридоре, сторожит.

Когда мы покидаем Академию, жара уже начинает спадать. Седьмой час вечера. По дороге мы заезжаем на заправку. Длинные тени от пальм ложатся на асфальт, который всё ещё хранит тепло дня. Машины подъезжают одна за другой. Воздух наполнен запахом бензина и разогретой резины. Кто-то в шортах торопится уехать, у кого-то из приоткрытого окна играет радио, а кто-то пьёт кофе, наслаждаясь закатом и первыми сумерками.

Глава 11

Время не стоит на месте — оно идёт, и я вынуждена торопиться. Я поставила цель выбраться из того, что делает меня обугленной плотью. Это требует много нервов, поэтому я одновременно и сражаюсь, и сопротивляюсь. Против тревоги мне помогает перестановка в доме. После ухода матери, когда я осталась одна, дом стал моим маленьким миром. Я создавала уют: ароматные свечи, порядок, плед, музыка, декор — особенно в стиле бохо или с латиноамериканскими акцентами. Я цеплялась за то, что оставалось от нашей семьи, за маленькие традиции. И если раньше это отражалось только в моей комнате, то теперь я обставляю весь дом.

Здесь больше нет строгих линий — только немного неровное, однако тёплое пространство, собранное из воспоминаний и осколков. Зато в каждой комнате чувствуется моё дыхание жизни: плетёные корзины с пледами, бижутерия, узорчатые подушки, керамические статуэтки женщин и животных, будто они пришли из разных стран. На полках стоят крошечные кактусы, толстые книги с засушенными травами вместо закладок, стеклянные банки с витаминами и маслами, маленькие свечи с запахом амбры и сандала.

На стенах современные багровые гобелены и фотографии, распечатанные не для красоты, а чтобы не забыть. Есть и детские снимки в рамках на полках. В одной комнате — подвесной гамак между двумя окнами, в другой — кресло-мешок, утопающее в подушках. На подоконниках стоят алоэ, розмарин, суккуленты и пара авокадо, которые я пыталась прорастить просто так. Этим когда-то занималась мама.

Всё пространство словно внушает: «Ты дома. Ты цела». И пусть мебель не всегда сочетается, а ковры потёрты — здесь есть главное: забота о себе и жизнь, которую я строю по крупицам, как бы ни было трудно. Это моё начало.

Кристофер пишет мне каждый день, проверяет, отвозит в Академию, где мы тренируемся вместе. За всё это время к нам не подошёл ни один агент или доктор. Нам никто и не нужен. Постепенно я начинаю доверять Кристоферу в бою, слушаю его наставления, не сопротивляюсь, когда он поправляет мою технику, и не боюсь высказывать своё мнение. В роли тренера он, как бы это ни звучало, действительно тренер: не стремится выжать из меня максимум, не жалеет меня из-за слабости, не доказывает, что он лучше, не орёт за ошибки. Нет. Он спокоен, рассказывает теорию, отвечает на вопросы и точен в бою, изучая мой опыт, мои провалы и удары. С ним мне легко, будто я отражаю собственный огонь и тьму, которые сплетаются с его, создавая наш общий ритм. Идеальный дуэт для моего состояния. Я впервые встречаю такого, как он. Дьявол.

После тренировок я хожу на терапию. Там я нервничаю больше, но постепенно выхожу из той оболочки, в которую сама себя заперла, пока превращалась в пепел.

— Мама… она не плохая. Просто… выбрала себя, — рассуждаю я, отпивая яблочный сок. — Я осталась в доме, в своей комнате, в прошлой жизни, а она улетела искать новую. Новую работу, новый город, новых людей, новые отношения.

— Ты говорила ей, что чувствуешь обиду?

Я качаю головой и снова погружаюсь в те дни.

— Не совсем. Но она говорила, что я справлюсь. Что я сильная. Что она не исчезает, а временно уезжает.

Хоук протягивает салфетку, так как мои глаза слезятся, а ногти уже царапают ладони.

— Потом стали реже звонки, — шмыгаю носом я. — Реже письма. Всё стало… тише. Я не злюсь. Это не ненависть. Наверное, маленькая обида, потому что её место рядом пустует. Она нужна мне.

— Твоя мама не враг и не зло. Но именно она стала причиной второй большой утраты — эмоциональной близости и опоры. Внутри тебя есть боль от того, что тебя не выбрали. Не пойми меня неправильно, Кэтлин, но даже с адекватными родителями ребёнок может вырасти с глубоким чувством брошенности, если его внутренние потребности не были услышаны.

Мы обсуждаем это, и, конечно, главный совет: рассказать маме о своих чувствах. Когда-нибудь мне придётся. Я скучаю.

На следующий сеанс я прихожу уже после того, как мы с Кристофером отрабатывали техники с ножом. Он хотел показать мне нечто новое, и моё тело больше не дрожит, так что мои замахи были твёрды. Я сижу в кабинете Люсины.

— Эта пустота распирала тебя изнутри. А потом появился Лиам, точнее, ты прижалась к нему, пытаясь убедить себя, что это чувства, — мягко направляет она. — Но на самом деле это зависимость, замаскированная под любовь. Он стал символом безопасности, принятия, «дома», то есть твоей эмоциональной привязкой. Физическая близость, общие тайны, наркотики, сигареты — всё это создало иллюзию близости, где зависимость от ощущений перепуталась с настоящей любовью.

На третьей встрече Хоук снова напоминает:

— Проекция и идеализация, Кэтлин. Ты проецировала на Лиама ожидания, которые он не мог оправдать. Он стал тем, кто должен был тебя любить, спасти, держать за руку. — Она снимает очки, поджимая губы. — Знаешь, тут дело не в его чувствах. Подумай об этом дома, выпиши свои мысли. Ты не любила его как реального человека. Ты любила образ, смысл жизни, особенно на фоне проблем с родителями и развода.

После этого я рыдаю в своей спальне. Пишу в тетрадь чёрной ручкой, а слёзы мешают видеть строчки. В итоге я звоню Кристоферу. Он не берёт. Я не теряюсь, зная, что он усердно работает, поэтому звоню Майклу.

Впервые за всё это время.

Майкл приезжает быстро. Ничего не спрашивает. Возможно, догадывается, из-за чего я переживаю, ведь он близок с Кристофером. Они передают информацию в ту же секунду. Джонс подгоняет меня собраться, проводит к своей машине, и мы уезжаем.

Пока я судорожно дышу у открытого окна, прогоняя мрак, Майкл звонит Кристоферу — тот отвечает сразу. У них или приватная линия, или вторые номера.

Я не различаю их разговора, только отмечаю, что мы не тормозим, продолжаем ехать и останавливаемся лишь на заправке. Майкл покупает мне яблочный сок и какие-то непонятные конфеты, пробормотав: «Чтобы отвлечь мозг». Мы не ведём диалог, а когда на его телефон поступает сообщение, снова уезжаем в город. Видимо, Майкл тянул время и ждал, когда Крис освободится.

Глава 12

Не оглядываться назад — лучшее решение. Потому что тратить силы на то, что уже не вернуть, — бессмысленное сопротивление.

Я допиваю витамины, сидя на заднем сиденье. Баночка пуста. Оставляю её в своей спортивной сумке и смотрю на закат через окно чёрной Lamborghini. Сегодня меня тренировал Майкл. Мы немного поговорили о том дне, когда он рассказал мне правду, и о том, когда Крис посвятил меня в их мир. Майкл сказал, что Кристоферу нужна весомая причина, чтобы я осталась, что он ещё раздумывает, но пока точно не спустит с меня глаз. Я для них не чужая.

После тренировки я приняла душ, переоделась в красный облегающий кроп-топ с дизайном «крест накрест»: ткань мягко перекрещивается на груди, образуя аккуратный V-образный вырез, а короткие рукава подчёркивают изящную линию ключиц и талию. Ниже — светлые винтажные джинсовые шорты с высокой посадкой и небрежно рваными краями, плюс кроссовки.

Когда мы выезжали с заправки, позвонил Крис и попросил заехать к нему — так что мы поехали. Там я получила новую информацию о Лиаме: дату похорон, которая отложена, и уже всем известный установленный диагноз. Я только кивнула. Приняла правду, потому что пообещала себе и парням переступить через этот этап.

Недавно мне пришлось поговорить с родителями, ведь новость о Лиаме разлетелась по университету и городу. Всё прошло гладко, без лишней драмы. Я заверила их, что в порядке, и что мы с Лиамом не были вместе. Пришлось немного соврать, чтобы уберечь их и себя от потопа тревог.

Возвращаясь к парням: после полученной информации о похоронах Майкл собирался увезти меня, но Кристоферу кто-то позвонил. Насколько я поняла, это было связано с их работой — что-то срочное, неотложное. Решили, что втроём поедем на встречу, а потом меня завезут домой.

Я согласилась. Не боялась. Я к ним привыкла.

Вот так я оказалась на заднем сиденье машины Дьявола, наблюдая, как мы проезжаем город. Путь от центра Лос-Анджелеса до пирса Санта-Моники — это как плавное течение сквозь город. Серые офисные здания, уличные кафе, вывески, неон — всё постепенно становится ниже, незаметнее, а пальмы выше. Воздух свежее. Чем ближе к океану, тем чаще в открытые окна врывается запах соли и солнцезащитного крема. Уже с Пико-Бульвара можно заметить лёгкую дымку над горизонтом — это прибой.

Мы доезжаем ближе к десяти вечера. Немного отъезжаем от самого пирса, в сторону Пасифик-Палисейдс — минут десять по побережью. Там находим уединённый участок почти вплотную к пляжу. Сквозь ряд пальм видно океан. Место слегка отгорожено низкими дюнами, а рядом незамысловатая парковка у песка. Море всё ещё слышно, но толпа осталась позади — там, где гремит музыка, светятся колёса обозрения и пахнет карамелью. Здесь только остывающий песок, дюны и дорога, теряющаяся в астрономических сумерках.

Фонари вдоль трассы светят жёлтым, будто запылённым светом. Видны только очертания нашей машины, песчинки на капоте и далёкие блики от прибоя, когда Крис глушит мотор.

Океан в это время почти чёрный, но ближе к линии горизонта всё ещё держится узкий оттенок сапфира, как остаток заката. Волны накатываются будто шёпотом, а по песку тянется мягкий туман — то ли от влаги, то ли от перепада температур.

— Я подъехал, — разрушает идиллию Крис, общаясь по телефону.

Майкл в это время пытается выхватить взглядом знакомую фигуру, а я, усевшись посередине на сиденье, листаю ленту в телефоне, вычитывая новости о трагедии Лиама. Экран тускло раздражает глаза.

Форест откидывает телефон на панель лобового стекла, закуривает сигарету, затем протягивает зажигалку Джонсу. Zippo из матового серебра с контрастными вставками цвета шоколада. На лицевой стороне: рельефное трёхмерное крыло с детальной проработкой перьев, будто готовое взметнуться в полёт. В центре блестит коварная морда дьявола с рубиновыми глазами, искрящимися в отблесках пламени, и готическая надпись: The Devil. Механизм классический, но с шипастым колесом розжига. Петли крышки затемнены, что придаёт брутальный оттенок. Очевидно, она сделана на заказ. Я уже как неделю не удивляюсь, погружаясь в их мир роскоши с привкусом смертельной ловушки.

Джонс закуривает, оставляет зажигалку в нише перед селектором передач и они одновременно выходят из машины. Я достаю из сумки вейп, делаю три вдоха и прячу обратно. Парни разрешили мне приобрести это, заменив сигареты. Сказали, что теперь ответственность на мне.

Я отключаю телефон и бегло выслеживаю силуэт... Силуэты. Джейс и неизвестный мне парень выходят из своих машин: белой и синей, той же марки, что у Кристофера с Майклом. Они — определённо группировка. И не скрывают этого. Увиливают — да, но не прячутся по кустам. Устанавливают власть.

Джейса я узнаю даже при тусклом освещении: его радужки переливаются зелёно-ядовитым оттенком, светлые пряди будто царапают виски. В отличие от Майкла, он не зачёсывает волосы назад, они свободно спадают вперёд. В этом есть парадокс. Доктора обычно убирают всё, что мешает работе, но, возможно, он настолько уверен в себе, что отказывается раскрываться даже свету. Вены проступают на его напряжённом теле: это видно на шее, лице и руках, которые он оставил открытыми. На нём тёмно-оливковая футболка-поло с расстёгнутым воротом и свободные белые брюки из лёгкой ткани на эластичном поясе. Всё подчёркивает утончённость, точную как скальпель, и выверенный вкус. Образ завершают чистые белые кожаные кроссовки. Он не пытается произвести впечатление, но у него это получается.

А вот второго приходится разглядеть, наклонившись ближе к стеклу и прищурившись. Парень в очках, что подчёркивает его мужественный нос и чёткую линию скул. Цвет радужек не различить, волосы кудрявые, с лавандовым отливом. Фигура выделяется: он не такой массивный, как остальные. На нём чёрная свободная футболка с белой надписью SYSTEM BREACH DETECTED, словно громкое предупреждение для тех, кто попытается заглянуть глубже. И всё же по его поведению видно: он держится скалой, будто самый отдалённый от всех. Ниже тёмные шорты с карманами и шнурком. Удобные, практичные, как и всё, что, видимо, он выбирает. Белые носки и массивные кроссовки завершают образ: уличный, продуманный до мелочей, с отчётливым намёком, что перед тобой не ботаник, а Хакер.