Переводчик. Путь дракона

Переводчик. Глава 1

«Жил я славно в первой трети
Двадцать лет на белом свете —
по учению,
Жил безбедно, и при деле,
Плыл куда глаза глядели —
по течению.

Затрещит ли в повороте,
Заскрипит в водовороте —
я не слушаю,
То разуюсь, то обуюсь,
На себя в воде любуюсь —
брагу кушаю.

И пока так наслаждался,
Пал туман и оказался
в гиблом месте я,
И огромная старуха
Хохотнула прямо в ухо,
злая бестия.

Я кричу — не слышу крика,
Не вяжу от страха лыка,
вижу плохо я,
На ветру меня качает…
«Кто здесь?» Слышу — отвечает:
«Я, Нелёгкая!»

В. Высоцкий

Маленькие дети!
Ни за что на свете
Не ходите в Африку,
В Африку гулять!
В Африке акулы,
В Африке гориллы,
В Африке большие
Злые крокодилы
Будут вас кусать,
Бить и обижать, -
Не ходите, дети,
В Африку гулять.

К. Чуковский

В день выпуска в Москве стояла тридцатиградусная жара. Мы – свежеиспеченные лейтенанты в новеньких, с иголочки парадках, выстроились на плацу в ожидании начальства.

Начальство, как ему и положено, запаздывало. Народ начал нетерпеливо гудеть, подобно растревоженному улью, кое-где над фуражками стали подниматься сигаретные дымки.

– Сейчас же прекратить курение в строю, вашу мать! – зашикали начальники курсов, высматривая нарушителей дисциплины.

Минут, через десять, наконец-то, заявилось руководство во главе с начальником ВИИЯ генерал-полковником Петровым, которого за глаза все называли «дедом».

Дед был брав и статен – даром, что за плечами почти полвека службы и три войны: на груди пышно колосился урожай орденов во главе с геройской звездой. Его сопровождали заместители, главный политрук, и какой-то почетный хрен из Минобороны. Поднялись на трибуну.

«Равняйсь! Смирно! Равнение на… знамя!»

Красное полотнище с золотой звездой быстренько протащили перед строем.

Начальник, очевидно, сам страдающий от жары, не стал злоупотреблять вниманием бывших питомцев – коротко пробурчал напутственное слово и сошел с трибуны.

Началось вручение дипломов и коробочек с выпускными значками. Дело шло споро – подход, доклад, вручение корочек, отдание чести и обратно в строй.

Потом новорожденные летёхи традиционно промаршировали по плацу под «Прощание славянки» и торжественная часть закончилась.

С объятиями и поцелуями налетела толпа родных и близких.

К этому времени, моя рубашка под парадным кителем стала насквозь мокрой. Но меня никто и не обнимал. Я, между прочим, круглая сирота. Или круглый?.. не знаю, как правильно. А девушка? Со Светланой мы расстались, накануне.

* * *

В институтской общаге, которую по непонятной причине, претенциозно именовали «Хилтоном», мы с облегчением скинули, душные мундиры, и как были в труселях, принялись обмывать лейтенантские звездочки. Настроение у всех было приподнятое.

Пять лет учебы и муштры осталось позади…

Катись колбаской, Танковый проезд, по Волочаевской улице! Прощай нудная зубрежка арабской тарабарщины! Идите в жопу классики марксизма-ленинизма, вместе с со строевой подготовкой, парадными расчётами и караулами! Прощай, единственное увольнение в неделю и то, когда без троек. Не услышим мы больше сакраментальное: «Рота, подъем! Всем построиться на утреннюю зарядку! Форма одежды – голый торс!»

Отныне мы свободны и наш восторг ничем не омрачить! Будущее виделось исключительно в розовом цвете. И неважно, кого куда распределили: главное – загранка! А там на месте разберемся…

Мы выпили еще по чуть-чуть, и завязали – на вечер снят зал в ресторане «Прага», поэтому заранее накидываться крайне нежелательно. К тому же, надо еще успеть пообщаться с родителями, прифасониться. В общем – времени, в обрез.

Все разошлись, а я остался. Мне идти некуда. Стоял у открытого окна, курил и бездумно пялился на Танковый проезд.

Тут, бы радоваться, но вот какая штука… С распределением моим уже все, вроде, было решено, на днях должен отчалить по прежнему месту службы в страну пирамид – ОАР. В распоряжение главного военного советника, генерал-полковника Катышкина. А вчера вызывают в канцелярию и вручают предписание: лейтенанту Кошкину Максиму Юрьевичу, явиться такого-то (завтра), с 12 до 14, в распоряжение войсковой части такой-то, по адресу…

Глянул адрес… да это же соседи наши по территории – корпус какого-то там отдела ГРУ ГШ. На кой черт я им понадобился? Неужто работу предложат?

Не, наши выпускники многие на них работают. Так-то лучше в том же Каире при военном атташе отираться, чем мотаться по батальонам в песке, грязи и говне, или не дай бог, дивизионам ПВО – евреи их в первую очередь долбят.

Ничего так и не решив, выпил водки. Иттись оно все конем – завтра будем думать… однако ж, нажраться не получится.

* * *

Праздничный стол, по меркам «Праги», был, не слишком богат – на сколько средств хватило. Но взамен, какая помпезная красота вокруг! Колонны из уральского змеевика, украшенные позолоченной лепниной, стулья под старину, опять же зеленые с золотом, такой же пол под ногами. Под потолком огромные хрустальные люстры, богатые столовые приборы на белоснежной скатерти. Этот набор пошлой роскоши дополняли, шныряющие туда-сюда официанты в бабочках и ливреях.

После первых пышных тостов захмелевшие выпускники ударились в воспоминания. Слова: «а помнишь» слышались отовсюду. Кто-то на понтах, начал тарахтеть по-арабски.

– Мужики, а за начальника курса еще не пили! – раздался чей-то подхалимский выкрик. – Наливай!

– «Папе» Захарову! Ура-а-а!

Подполковник Захаров единственный, пришел в «Прагу» в офицерской форме. Остальные гуляли по гражданке – мало ли вдруг. Как бывает – переберешь с водочкой, учудишь безобразия, и вместо заграницы полетишь белым лебедем в Туркестанский Военный Округ.

Тыкаясь пузом об стол, а задницей об стул, Захаров неуклюже поднялся.

Глава 2

– В архиве-то прохладно, сам знаешь – микроклимат. Да, и фасон, понимаешь, надо держать перед сотрудниками. Это тебе, башибузуку, все дозволено! Вон, как вырядился… ещё бы в плавках на службу пришел… Как тебя Ниночка терпит?

Тут, кстати, вошла референт с подносом, на котором стояли две чашки чаю, вазочка с рафинадом и блюдце с сушками.

– А вам Виктор Палыч, чаю принести?

– Что ты, милая! – замахал руками тот, – и без того сейчас мозги расплавятся! Чего-нибудь бы холодненького, если можно.

Кивнув, она удалилась.

– Ну-с… – толстяк, окинул меня оценивающим взглядом, – вон, ты у нас какой вымахал Максим Кошкин… лейтенант!

– В смысле, у вас? – не понял я.

– Не обращай внимания, – вмешался Михаил Юрьевич. – Палыч, хорош языком чесать, доставай бумагу.

– Ну, бумагу, так бумагу, – он открыл кожаную папку, достал из неё папку бумажную, с надписью дело №793В, шифр 03/01. Развязал тесемки и достал оттуда какой-то листок. Положил на стол и толкнул в мою сторону. Я поймал его, прихлопнув ладонью.

– Что это?

– Разворачивай и читай, – сказал полковник.

Бумажка оказалась свернутым вчетверо, ветхим, потертым на сгибах листком формата А-4, исписанным рукописным текстом. Я вчитался… обалдеть!

– Вслух читай, – скомандовал Михаил Юрьевич.

«Макс, мальчик мой! – стал читать я. – Если ты читаешь эти строки, значит, обстоятельства сложились так, что без твоей помощи не обойтись. Я не хотел привлекать тебя к нашему делу, по крайней мере, на текущем этапе – ты еще слишком молод и неопытен. Но раз письмо у тебя, значит обратиться больше не к кому. Писалось оно давно, на самый крайний случай. Тебе надо будет доставить одну вещь. Если будешь следовать моим указаниям, большого труда, это не составит. По крайней мере, я на это надеюсь!

Обязательно сохрани эту вещь и принеси мне! От этого очень многое зависит.

Удачи тебе!

Твой дядя Марк».

Я поднял взгляд. Они смотрели на меня глазами по полтиннику, словно приведение увидели.

– Что?

– На каком языке, это написано? – наконец, спросил Палыч.

– На русском, – я удивился, чего они дурака-то валяют.

– На русском… – повторил за мной Михаил Юрьевич. Они переглянулись, словно не веря моим словам.

– Ну да, на русском… чего я врать, что ли буду? Вот, сами посмотрите!

– Мы смотрели… – кивнул полковник. – И не только мы. Палыч, глянь, чего там.

Толстяк забрал у меня бумагу, некоторое время вглядывался в неё, а потом начал читать, смешно шевеля губами:

– Yo ung kegna o adre yreou aer adgin tsehe nlies ti mneas tath circtancumses hvea deopedvel iucnsh awtayhat ynooucant… и тому подобная ересь, язык сломать можно. Но это хотя бы латиница. А ты Миша, что видишь? – он отдал листок полковнику.

– Иероглифы какие-то… – брезгливо поморщился Михаил Юрьевич. – Не знаю… японские, китайские?

В кабинет зашла Ниночка, принесла запотевшую бутылку «Нарзана» и бумажный стаканчик.

– Ты святая! – воскликнул Палыч, отдирая пробку с пшикнувшей бутылки. Налил полный стакан и приник, громко булькая горлом.

Ниночка мимолетно улыбнулась, собираясь переместиться за пределы кабинета.

– Погодь, – сказал полковник и протянул ей листок, – вот прочти вслух, а то товарищ лейтенант нам не верит.

Референт послушно взяла бумагу.

– Разъе… зае… заху… – глаза у неё округлились, – фу, какая гадость… товарищ полковник, разрешите, я не буду это читать, здесь сплошные матюки!

Мужчины расхохотались.

– Разрешаю, – отсмеявшись, сказал Михаил Юрьевич. – Убедился? – сказал он мне, когда Ниночка покинула кабинет. – Каждый кто читает, видит что-то свое, но во всех случаях, полную белиберду. Только ты смог увидеть осмысленный текст. Почерк, кстати, узнал?

– Кажется дяди Марка, – я ничего не понимал в этой комедии положений, – у него был такой, характерный округлый… девчоночий.

– Кажется… – Палыч достал из папки еще один документ. – Ну-ка сравни.

Я прочитал, там была какая-то аналитическая записка, что-то про состав сплавов, какие-то эвтектики, фазовые переходы… ничего непонятно. Но почерк был похож.

– Да, – сказал я, закончив сличать, – одной рукой написано. Это дядя Марк?

– Я не знаю, что у тебя, – пожал плечам Палыч, – но вот эту записку, точно он писал.

– Ну, что ж, – подвел итог полковник, – раз ты смог прочитать письмо от Марка, значит, ты тот, кто нам нужен.

– Зачем нужен?

– Как зачем, доставить своему дяде, нужную ему вещь.

– Подождите… – я совсем запутался. – Так он жив?

– А кто его хоронил? – ответил вопросом на вопрос Михаил Юрьевич, – судя по всему, жив-здоров твой дядя. Который, кстати, никакой тебе не дядя. Ну, не меняйся в лице. Фантастику любишь?

* * *

Фантастику, конечно, я любил. Книг у нас было море. В детстве зачитывался Жюль Верном и Уэллсом. Казанцева читал с Ефремовым, а потом и братья Стругацкие подоспели.

Но то, что я узнал в следующие полчаса, взорвало мне мозг по-настоящему.

Марк с Софьей, никакие нам не родственники.

Я был взят из Дома малютки – после войны сирот хватало. Отобран по спецпрограмме, как и Сашка.

Это известие, само по себе обрушило мою картину мира. Но, оказалось, что это только цветочки. Последовали и ягодки.

Во-первых, наши псевдородственники – не люди. Вернее, люди, но из другого мира. Параллельного мира. Во-вторых, они сбежали оттуда, ну как испанцы к нам после их Гражданской. И наконец, в-третьих…

– Знаешь, что такое магия? – поинтересовался у меня Виктор Павлович.

Конечно, я знал… теоретически. И Марк, и Софья были помешаны на всяких амулетах, оберегах и обрядах. Комната Софьи смахивала на запасник, какого-нибудь этнографического музея: вся увешана и уставлена, странными экзотическими вещами. На стенах жуткие расписные маски, бубны с колокольцами. Полки шкафов забиты фигурками божков, идолов, таинственных зверей. Рядками стояли рукописные и старинной печати книги с обложками из кожи.

Глава 3

Великий шаман умел многое, а еще большее умение ему приписывала молва. Болтали даже, что он поднимался в небесный чертог и, как с равными, беседовал с четырьмя богами. Он мог призывать и изгонять демонов; повелевать духами; знал, как вернуть ушедшего в мир предков смертного; превращал людей в зверей и наоборот. Он предугадывал будущее и все знал о прошлом. Он жил так долго, что никто точно не знал, сколько ему лет. Все уже забыли, как его зовут и звали просто «ханкуль», что у хэкку значит: отец.

Перед Усинакой стоял высокий старик с худым безжизненным лицом. Давно облысевшую голову колдуна венчала корона из священного железа – тусклая полоска металла со сквозной резьбой. С нее на глаза спускались черные лоскуты материи – защита от духов. Длинный до пола балахон из пятнистой оленьей шкуры украшали медные бляхи с тайными рунами и маски божеств. Разноцветными лентами к одежде были привязаны десятки, деревянных, костяных и каменных фигурок; с шеи свисали гирлянды медвежьих и волчьих клыков и когтей. На правой руке белели костяные браслеты с именами четырех Небесных Царей.

– Входи, – сказал ханкуль, нерешительно остановившемуся в дверях князю.

Сомнения Усинаки объяснялись поверьем, что колдун видит людей насквозь, будто открытую книгу читает их мысли и чувства. А мысли у князя были неподходящие, он искренне не желал предстоящего разговора и участия в том, что ему предложит старик. Деваться, однако ж, было некуда – в роду хэкку, жрец исконно первее князя.

Морщась от тяжелого аромата пряных трав, улим разглядывал аскетичное убранство жилища Великого шамана. Старый дунган был сложен из дикого камня. Крыша подпиралась четырьмя огромными, бревнами, почерневшими от времени и дыма. Окон тут не было, лишь отверстие дымохода в центре крыши, но и в него свет почти не проникал из-за второго яруса.

В центре огромного помещения – дом огня, очаг – яма, выложенная камнем, полная горящих углей. За очагом, напротив входа, трон шамана – огромный выкорчеванный пень, воткнутый в землю стволовой частью и раскорячившийся чудовищными корнями во все стороны кроме одной, где и было вырезано седалище. Дальше у задней стены лежал, грубо отесанный плоский камень, заляпанный кровью – дом духов, алтарь – коснуться его кому-нибудь кроме хозяина, страшное преступление. Несколько полок над алтарем были плотно заставлены масками духов, и амулетами в виде фигурок людей, животных и богов. Некоторые сработаны весьма искусно, а другие, грубо вырезанные чурки. Кроме очага, других источников света не имелось, в помещении царил полумрак, в котором смутно виднелся большой стол заваленный не разбери-чем; покрытый шкурами топчан, служивший ханкулю постелью, да кривые полки вдоль стен, со столпившимися на них глиняными горшками и туесками с зельями, и травами. Пол в дунгане был земляным лишь дорожка к очагу выложена медными и серебряными блюдами с резьбой и чеканкой. Над самым входом торчали огромные рога, кто их носил при жизни, Усинака не знал.

– Зачем звал, колдун? – спросил он внезапно осипшим голосом.

Шаман не успел ответить, как вдруг, откуда-то из тени возникла фигура с головы до пола, закутанная в черный плащ. Странное создание: человек с длинным птичьим носом. Его макушку венчала квадратная шапочка, выдающая принадлежность к горным колдунам, а в руках он держал посох, унизанный кольцами. Существо склонило голову, а полы его плаща хлопнули за спиной, оказавшись огромными крыльями.

– Мир тебе, о, храбрый Усинака! – голос его соответствовал внешности, был хриплый и каркающий.

– Это наш друг Содзо-бо, – представил его ханкуль, – царь ангу с Курамских гор.

С каких пор демоны стали нашими друзьями? – хотелось спросить Усинаке, но он не спросил – дерзить колдунам себе дороже, даже если ты верховный улим.

– Ты спрашивал, зачем я тебя позвал? – ханкуль, кряхтя, уселся на свой трон, и повозился, устраиваясь поудобней. Другим сесть он не предложил, да и некуда было, – вот зачем…

И он рассказал.

Несмотря на будничный тон сказанного, смысл его щелкнул словно кнут. Чего-то похожего Усинака и ожидал в самых мрачных предчувствиях. Несмотря на жар от очага, его сердце словно сжала ледяная рука.

– Но это же война всех со всеми. Ты хочешь войны, старик?

Быть может, вопрос прозвучал излишне резко, но шаман не обратил на это внимания, раскуривая длинную трубку, украшенную перьями

– Я давно уже не имею собственных желаний, – назидательно молвил он, наконец. – Я лишь уши, слышащие волю богов и голос, сообщающий ее вам. И было сказано: огненные сарканы не должны покинуть мест своего заточения во внутреннем кольце Хром-Минеса, ибо, вырвавшись на свободу, они снова захотят стать владыками Эрейны.

– Ты, конечно, лучше разбираешься в желаниях богов, но… зачем нам одновременно сориться ещё и с мунгирами? Им не нужны наши горы, а нам их долины. Чего нам делить?

– Сами горы, может и не нужны, – прокаркал царь ангу, – но, нужно вот это, – он протянул руку когтистой ладонью вверх и Усинака узрел в ней кусок тусклого белого металла. – Они называют это, тиллит, что значит металл, хранящий магию. Они не умеют призывать духов, и всю магию берут из мест силы, а переносить ее можно лишь при помощи этого металла.

– Так давайте отдадим этот металл, раз он им так нужен, нам он все равно без надобности! Это лучше, чем лить реки крови! Мунгиры сильны и многочисленны, в войне погибнут тысячи. Белый народ их восполнит, а у нас на место погибших некому будет встать.

– Выслушай меня до конца, князь – терпеливо произнес шаман. – Понимаю, ты заботишься о жизнях нашего народа, и моя печаль о том же. Но напрасно ты думаешь, что у нас есть выбор. Мы с мунгирами, словно день и ночь – не можем жить вместе. Цветной народ всегда исчезает с приходом белого, как утренний туман с рассветом. Но, даже если и захотим, сдаться и уйти мы не сможем. Мунгиры странствуют далеко от могил своих отцов, и делают это без всякой скорби, а их вера записана в толстых говорящих книгах, которые они всюду таскают с собой, чтобы не забыть. Для нас же прах предков является святыней, места упокоения окружены уважением, а наша вера является наследием предков, видением шаманов, хранится в сердце народа и накрепко связана с нашей землей. Без нее мы ничто!

Глава 4

– Вот, – показал Абдулла на проход в скалах, – здесь.

Это было даже не ущелье, а расщелина. Сам идти туда, он наотрез отказался, бормоча, что-то про злых духов, порождений самого Иблиса. Мол, если кафирам так надо, пусть сами и лезут к шайтану в гости, а правоверным там делать нечего. Он три раза плюнул в сторону ущелья и ритуально омыл ладонями лицо, показывая, что снимает с себя всякую ответственность.

Действительно, скалы возле прохода были испещрены грубыми рисунками, изображающими, каких-то рогатых чертей с песьими мордами и прочих неподдающихся описанию жутких чувырл.

Мы с Серегиным, советские офицеры – материалисты, атеисты и адепты научного коммунизма, в чертей, конечно, не верили. Хотя, на душе, конечно, кошки заскребли, когда ступили на тропу, с обеих сторон стиснутую отвесными, метров двадцать, не меньше, скалами.

Ступив, достали из планшета заветный листок. Теперь я увидел на нём только два слова: «Зеркальный коридор». Я прочитал их полковнику. Тот недоверчиво хмыкнул и огляделся, словно хотел найти тут зеркала. Мне показалось, он заметно нервничает – по лицу катился пот, а взгляд голубых глаз, прежде всегда спокойный, стал каким-то бегающим.

По мере нашего продвижения, ущелье становилось всё уже, а скалы все выше. Наконец, расстояние между высокими, более чем стометровой высоты, отвесными скалами из красного песчаника стало не больше метра. Голубое небо виднелось лишь через узкий просвет. Луч солнца никогда не заглядывал сюда. Ни кустика, ни травинки меж камней.

– Слушай, – вдруг сказал Серегин, останавливаясь, – я дальше не могу идти… у меня эта… клаустрофобия развилась.

Я глянул, бравый полковник ГРУ действительно выглядел неважно, на нём буквально, лица не было.

– Все время кажется, что эти стены сейчас схлопнутся и раздавят нас, как тараканов. Ты уж извини…

– Хорошо, – согласился я, – давайте кофр и возвращайтесь, дальше я сам.

Серегин с суетливой готовностью, ранее ему не свойственной, вручил мне кофр и планшет с «живым» письмом.

– А ты как, нормально? – спросил, для проформы. – А… ну, да… ты же этот… спелеолог.

Видимо, это тоже было в моем деле.

Ну да, у всех свои страхи. Я, например, боюсь высоты, а пещеры, штольни и прочие дырки в земле – наоборот, люблю. Школьником лазил по теплотрассам и подвалам, а став курсантом, уже по настоящим пещерам и прочим нерукотворным узкостям.

– Ладно, – сказал Серегин, – жду тебя на выходе один час. Но ты все-таки сильно не геройствуй… если станет совсем туго, возвращайся, а то застрянешь в этой щели, как потом вытаскивать?

Я пожал плечами.

– Ладно, не буду… может пистолет дадите? – я знал, что он везде таскает с собой «Беретту», и сейчас взял.

– Извини, браток, не могу, – он развел руками, – да и нельзя туда с огнестрелом, дядя твой так говорил.

Ну, нельзя, так нельзя. На этом прощание наше закончилось. Вот тебе и: «парня в горы тяни, рискни…» Он пошел назад, а я двинул дальше.

Нормальный человек в пещеру не полезет, а если полезет, то в туристическую, благоустроенную, а не такую, где рискуешь сорваться в колодец или застрять в шкуродере. А я – лазил! В одиночку! Без принуждения, добровольно – тот ещё придурок!

«Работа наша такая, забота наша простая – жила бы страна родная и нету других забот…»

Я шел, уговаривая себя: ну должна же она когда-то кончиться, эта чертова расщелина.

«Пока я ходить умею, пока глядеть я умею… Пока дышать я умею, я буду идти вперед!..»

Расщелина в какой-то момент стала щелью, не больше полуметра, но я продолжал движение, таща за собой кофр.

«Не думай, что всё пропели, что бури все отгремели, пока я дышать умею, я буду идти вперед…»

Ну, давай, любопытный мудило, – говорил внутренний голос, – с детства же мечтал, найти на свою жопу приключений, а тут такая возможность – не ссы, лезь! Я в тебя верю, отважный ты придурок! Сашка там, ждет тебя!

«Готовься к великой цели, а слава тебя найдёт… И снег и ветер, и звезд ночной полет. Меня мое сердце в тревожную даль зовет…» Б…дь, чё ко мне прицепилась, эта песенка? Я заметил, что воздух вокруг, словно сгустился, стал плотным, как вода и этот густой сквознячок, ощутимо подталкивает меня в спину.

Поверхность стен внезапно приобрела стеклянную гладкость и заблестела. Охваченный нешуточным беспокойством, от творящейся вокруг мистической мерехлюндии, я решил плюнул на все загадки разом и возвращаться. Но ни тут-то было – меня тянуло вперед, и я ничего не мог с этим поделать. Пытался упираться руками и ногами, но стены, вместе с гладкостью, стали ещё и невероятно скользкими, словно стекло, смоченное мыльной водой. Через пару минут я уже не чувствовал ни верха, ни низа, разогнавшись мчался, как какой-нибудь бобслеист по своему желобу. Вокруг искрились тысячи, миллионы граней, переливаясь многократно преломленным светом.

Зеркальный коридор, твою ж мать!

Внезапно стало светлее, стены разошлись, и я завис в пространстве.

Нет, не завис… впереди была зеркальная поверхность и меня неудержимо влекло к ней… Я увидел свое отражение – офигевший лейтенант Кошкин, несся мне навстречу. Стремительным домкратом, я нырнул сам в себя…

***

Вспышка света заставила меня моргать и яростно протирать слезящиеся глаза.

Вернее, никакой вспышки не было, просто из сизого полумрака я попал прямо в солнечный день.

Ипать – стрелять! – молвил, нервно озираясь. – Какого тут творится?..

Зеркальный коридор или как его там, выкинул меня в неглубокую пещерку, скорее даже грот, пробитый в крутом горном склоне. Шершавая красновато-желтая выветренная стена, чуть покрытая пылью, не имела никакого намека на проход. На единственной сколько-нибудь широкой щели издевательски красовалась паутина – тонкая серебристая сеточка колыхалась от ветра.

Пути назад не было.

Закинув кофр на плечо, я вышел из пещерки, бестолково потоптался на краю узкого карниза, прошелся вправо-влево – всюду почти отвесный склон, кое-где поросший невысоким кустарником. Посмотрел вверх – до вершины метров сто.

Глава 5

Монстр обвел взглядом поле, издал торжествующий рык. Повинуясь инстинкту, я рухнул как подкошенный, и задом, задом, отполз в кусты, где и притаился. Ипать-колотить, что за страшилище такое? Хорошо, что подойти не успел… В общем, жизнь становилась разнообразно-безобразной, зато увлекательной и полной новых смыслов.

Деревня догорала. Жарким, почти невидимым в свете солнца, огнем. Только струи горячего воздуха заставляли плясать хлопья пепла, да снопы искр, взлетали в небо, когда рушилась еще одна хижина. Никто даже не пытался тушить пожар.

Похоже, деревушка была покинута людьми, еще до того, как загорелся первый дом. Хорошо бы так! Потому что теперь здесь хозяйничали другие.

Это были не звери, в смысле, не животные, но и не люди, конечно. Нечто среднее между вставшим на задние лапы медведем и огромной, донельзя лохматой обезьяной. Хотя морда все же не обезьянья – хищная клыкастая, больше смахивала на медвежью, только короче. Зломогучие нелюди, с непропорционально широкими плечами и длинными мощными руками, двигались довольно проворно для своих размеров.

Они с непонятным упорством, шарили по дворам, вытаскивая, из еще не охваченных пламенем домов, немудрящий скарб. Не ради поживы, или какой-нибудь корысти, а просто для того, чтобы тут же на улице все разломать и разорвать. Мне была видна только часть деревни – несколько стоящих около леса домов, дальше единственная деревенская улица ныряла под горку и взбиралась уже на противоположный холм. Но и того, что видел, было достаточно – летали перья из вспоротых подушек, валялись осколки разбитой посуды, обломки лавок и столов. Непонятно было, к чему этот бессмысленный и беспощадный труд, и без того ведь все сгорит? Потрясенный, я наблюдал, как один из громил-мародеров, ловко ухватив, метавшуюся по двору курицу, разорвал ее за ноги пополам, но жрать не стал, просто отшвырнул в сторону еще дергающиеся обрывки.

"Как тузик грелку" – всплыла в голове старая фраза. Фраза из моего мира. Куда меня к шайтанам занесло? Ведь предупреждал Абдулла!

Раздался оглушительный треск – увлекшиеся дуроломы сломали очередной сарай. Издали хоровой хрюкающе-рычащий рев и двинули прочь, через огород, топча грядки и с ходу опрокинув забор.

По мере того, как объектов для разрушения становилось все меньше, погромщики теряли интерес к своему чудовищному труду, а может просто устали и бессмысленно кружили по разоренной деревне.

Пара косматых уродов зачарованно наблюдала за огнем, быстро пожиравшим рядом стоящие дома. Мне даже стало интересно, хватит ли им тупости, подойти поближе и ухитриться сгореть вместе с остатками жилищ. С грохотом, взметнув тучу искр и клубы черного дыма, обрушилась крыша одного из домов. Монстры, отпрянув от волны жара, переглянулись и резво, словно кто-то их позвал, направились к окраине поселка. Прямо туда, где я, прятался в кустах.

Бляха-муха, неужели засекли? Все природное и первобытное во мне, настойчиво требовало дать деру. Но в моей голове случайно встретились и объединились две мысли. Во-первых, если пошевелюсь, заметят точно, а во-вторых, скорей всего, они не по мою душу. Идут ко мне, но смотрят явно, куда поверх.

И точно. На взгорке за околицей села появился всадник. Еще секунду назад там никого не было – выскочил, как черт из табакерки.

Я четко видел его тонкий темный силуэт на фоне пожара. Торопливый огонь уже добрался до другого края деревеньки и хозяйничал теперь на склоне противоположного холма, расползаясь как, чудовищная язва.

Как всякий военный, я не чужд милосердия и даже почувствовал мимолетное желание, предупредить дурака, чтоб драпал отсюда без оглядки, пока не разорвали на лоскутки на тряпочки, как ту курицу, но чувство самосохранения внутри вопило благим матом: остановись, замри – это враг!

Я не знал, почему так решил, но послушался. Еще сильнее вжался в нагретые солнцем камни. Что-то не так в этом, невесть откуда взявшемся, всаднике. Через секунду стало понятно. Зверь, на котором тот сидел, лишь на первый, невнимательный взгляд, напоминал коня. Туловище и шея лошадиные, морда, вроде бы тоже, но вот стройные мускулистые ноги заканчивались не копытом, а тремя чешуйчатыми пальцами, похожими на птичьи. Я с омерзением наблюдал, как этот «конь», подняв ногу к самой морде, начал выкусывать между когтистых пальцев. Оскаленная передняя губа показала, что зубки у него тоже не лошадиные. Клыки – сантиметра четыре. К слову сказать, никакой сбруи – узды или поводьев на «коняшке» не было. Лишь тонкий повод, легко завязанный вокруг шеи. И сидел всадник без седла, согнув в коленях ноги и высоко упершись пятками в бока животного. Он поднял руку, поднеся к губам странный инструмент, напоминавший своим видом, скрученную в узел флейту. Щеки наездника надулись, впору было ожидать от корявого «горна», какого-то особо мерзкого звука, вроде того, которым в училище объявляли побудку. Но было тихо, только трещал в отдалении огонь, дожирая дома-близнецы. Ультразвук что ли? Всадник убрал свой «горн» в сумку на поясе и спрыгнул с "коня". Освобожденная тварюга радостно всхрапнув, встряхнулась всем телом словно вышедшая из воды собака.

Монстры приближались, бодро топая косолапыми раскоряками через небольшое поле. В их облике не было ничего угрожающего. Кажется, даже улыбались, если только у кого-то достанет проницательности ассоциировать с улыбкой жуткий оскал на хищных мордах. Я увидел, что из нижней, скрытой части деревушки, спешат к окраине другие страхолюдины.

Так вот оно что… вот кто их хозяин, мать его три раза за ногу!

Всадник, подбоченившись ожидал свое жутковатое войско. Его рыжая короткая борода и такие же рыжие волосы смотрелись нелепо в сочетании с орехово-смуглой кожей. Свободная, наглухо застегнутая одежда, небрежно сплетенная из каких-то водорослей или длинных листьев, скрадывала очертания фигуры. На фоне своего отряда зверолюдных громил, невысокий всадник выглядел еще более миниатюрным, чем был на самом деле. На его спине висел небольшой лук, наполовину выглядывающий из чехла, к которому, в свою очередь, был прикреплен колчан со стрелами. Некую противоречивость лаконичному наряду воина придавал, шутовского вида, зеленый колпак с тремя бубенчиками, завернутый снизу, и лихо заломленный на правое ухо.

Глава 7

До места добирались минут двадцать. Дорожка, не пожелав подниматься на холм, зазмеилась в обход. Тут мы и нашли сапог.

Сапог был скомкан, будто кто-то его топтал, долго и тщательно. Мятое голенище разорвано, а потертая подошва уныло глядела в небеса. Тиша напряглась так, словно не сапог увидела, а какого-то хищного зверя. Потянула меня за локоть.

– Это добром не кончится, точно тебе говорю! Пошли скорей отсюда!

– Да ладно, – я осторожно высвободил руку, – чего испугалась-то? Прогара старого?

Пугаться, однако, было чего. Хозяин сапога нашелся неподалеку, шагов через пятьдесят. Он лежал в кустах под обрывчиком. Над ним кружились мухи, а при нашем приближении, недовольно каркая, поднялись в воздух небольшие черные птицы. Вороны? Да хрен знает, я не орнитолог, может и вороны.

Мужчина лежал в неестественной позе, будто какая-то неодолимая сила скрутила его перед смертью. Голова запрокинута назад, беззащитно белело горло, торчала вверх, темно-рыжая борода. Нет, она была не рыжая, просто заляпана кровью. Вместо лица, кровавое месиво из костей и плоти. Руки и ноги бедолаги были вывернуты под неестественным углом – как у человека быть не должно. Метрах в десяти дальше, на дороге валялся перевернутый возок с дерюжным верхом, и мертвой же лошадью в оглоблях. Повсюду раскиданы разбитые и разорванные вещи. Знакомая по Корче картина.

Стараясь не приближаться, я обошел возок. Там, уткнувшись лицом в землю, лежала женщина. Длинные русые косы были разметаны по земле, волосы перемешаны с песком и глиной, одна рука вытянута, а другая под головой, словно женщина уснула, уткнувшись в согнутый локоть. Похоже, её убили в стороне и за ноги притащили к возку. Полоса примятой травы, тянулась из-за холма. Длинная холщовая юбка задралась, открывая полные белые ноги и округлые ягодицы. Меня передернуло от смешанного чувства отвращения и стыда. Словно стал невольным свидетелем некоего мерзкого надругательства над мертвой, от которого она не могла защититься. Подошел, одернул на убитой юбку, и только после этого перевернул на спину.

Лицо покойной было на удивление умиротворенным. Обычное широкое простое лицо с россыпью веснушек по щекам. Сквозь неплотно прикрытые веки видны белки глаз.

Нет, она не пыталась убежать. Даже испугаться не успела. Ее убили внезапно, и смерть была быстрой.

– Хэкку… – прошептала, незаметно подошедшая, Тиша, и показала на маленькую стрелку, торчащую из запекшейся кровью ранки на шее женщины. – Стрела отравленная… пойдем отсюда, а?

– Ты их знаешь? Не из твоей деревни?

– Это Рута, – все также шепотом, сказала девчонка, – служанка старого Махи. Ну, служанка и… жили они вместе. А тот, без лица, и есть сам Маха. Слышь Мак, тикать отсюда надо, пока не поздно! Тикать… – она испугано озиралась по сторонам.

Я поднялся на ноги – беспокойство Тиши передалось и мне.

Пара особо нетерпеливых ворон уселась на колесо перевернутого возка и, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, посматривали на нас. Должно быть, прикидывали – будем ли мы жрать покойников или нет, а если будем, то много ли сожрем, останется ли им?

Вдруг обе птицы, как по команде, захлопали крыльями и взлетели. Да и остальные их товарки, бродившие неподалеку, с шумом и криком взмыли в воздух и порскнули в разные стороны.

В следующий миг все изменилось.

С обрывчика, возле мертвого мужика, совершенно бесшумно, как в кошмарном сне, спрыгнула на землю огромная черная фигура. Развернулась к нам. Я моментально узнал одного из тех уродов, что разнесли в щепки Корчу.

В пору было взбзднуть, но страх пришел не сразу. Сперва, меня поразило, что появилось страшилище совершенно неожиданно. Даже чуткие птицы встревожились лишь в последний момент! Только что его не было и вот уже стоит перед нами – скалит пасть, с огромными клыками, смотрит на нас, как на добычу.

Эта немая сцена длилась несколько секунд, за которые я успел разглядеть монстра. Несмотря на короткие ноги, тот был высоченного роста – на две головы выше меня, а Тиша, оказавшаяся впереди и вовсе ему по пояс. Но самым странным было другое: на плече у чудища сидела… я сперва решил – ворона. Но это оказалась не ворона и вообще не птица. Из птичьего, у твари имелись только длинный клювообразный нос и крылья, в остальном же она напоминала маленького человечка со сморщенной рожицей. Голову карлика украшала квадратная шапочка, а в ручонках он сжимал посох с кольцами.

Через миг тишина кончилась – Тиша завизжала так, что, кажется, даже монстр вздрогнул. В следующую секунду девчонка пронеслась мимо меня, и, петляя, как заяц, скрылась за склоном холма.

Резко сменила дислокацию, отметил я про себя, пятясь от чудища и не решаясь повернуться к нему спиной. Мохнарылый, не торопясь, двинулся за мной. Бегство Тиши он игнорировал, возможно посчитав, что деться маленькой суетливой тварюшке все равно будет некуда.

Все, тянуть дольше нельзя, резво развернувшись, я поспешил следом за девчонкой. Вернее сказать, понесся как умалишённый. Споткнулся на кочке, и несколько шагов бежал, чуть ли не на четвереньках, касаясь руками земли.

Это меня и спасло.

Голова ушла с траектории полета, окованного железом, деревянного ящика. Ящик упал далеко впереди и рассыпался на части. Во все стороны разлетелись столярные инструменты. А если б попал, то так бы разлетелись мои мозги. Проносясь среди орудий производства, я, не теряя темпа, подхватил топор. За спиной слышалось грозное сопение и мерзкие вопли крылатого карлика. А ведь догонит, – подумалось мне, – падлюка, сука, падла!

Я с ходу взлетел на кручу холма, цепляясь левой рукой за торчащие из земли корни, и развернувшись, метнул топор прямо в набегающего монстра. Кинул, почти, не целясь, и тут же помчался дальше, вверх по склону. По злобному рыку понял, что попал. Мелькнула надежда – вдруг попал серьезно? Но, обернувшись, увидел вполне себе целого гада, поспешающего следом.

Да, чтоб ты треснул поперек!

Глава 6

Проснувшись, я сперва не мог понять в чем дело. Кто это подпирает меня сзади, такой теплый и мягкий? Чье дыхание ворошит мне волосы на затылке. Лишь спустя несколько секунд до меня дошло – это ж Тиша! Заползла в мою постель… нет, это, пожалуй, громко сказано… в мою лежку, прижалась всем тельцем и задрыхла. А в следующую секунду я обнаружил свою ладонь на её бедре, ласково сжимающую упругую ягодицу. Что удивительно, Тиша никак не реагировала, на «эротический массаж», сопела в две дырки, как ни в чем не бывало. Я отдернул руку, как от горячего утюга и только это движение её разбудило.

– Холодно было… – сонно пробормотала она и повернувшись на другой бок, опять отключилась.

Теперь ко мне прижималась её маленькая попка, а спиной я ощущал острые лопатки. Одно другого не лучше, женщины у меня не было уже больше месяца и самопроизвольно восставшая плоть, грозила порвать штаны.

Но смех, смехом, а делать-то, что-то надо, а то чиканешься тут, прислушиваясь к спокойному Тишиному дыханию, под похотливые мысли. Могу ведь и не сдержаться. Вот же, говнище, как бы себя отвлечь? Эх, водки бы выпить! И подумать о чем-нибудь прекрасном… Впрочем, о прекрасном можно думать и без водки. Я решил вышибить клин клином и стал думать о Сашке. Но не как о любовнице, а как о сестре, как о человеке пусть и женском, друге и товарище по играх и учебе, с которым я провел все детство. Я ведь её снова чувствовал, пусть она была где-то далеко, но по крайней мере, в одном со мной мире, а это значит, что я её обязательно найду, рано или поздно. А раз так, то, как можно думать о сексе с кем-то еще? Тем более, что никакое женское существо с Сашкой в плотской любви и не сравнится, в чем я успел убедиться за время нашей разлуки. Под эти благостные мысли, я расслабился, заключил Тишу в нежно-братские объятия и, согреваемый её теплом, уснул сном младенца.

* * *

– Ну, ты и дрыхнуть! – сказала девушка, убирая руку, которой трясла меня за плечо.

Протерев кулаками глаза, я помотал головой, отгоняя сонную одурь. Мне вспомнились мои ночные сомнения, сразу стало холодно, и вдобавок неудержимо захотелось по нужде. Я вскочил на ноги и запрыгал на одном месте, колотя себя руками по бокам, чтоб хоть чуть-чуть согреться, а заодно и стряхнуть налипшую солому.

– Давно встала? – спросил, удивленно глазеющую на меня Тишу, и, не дожидаясь ответа, устремился мимо неё к выходу. Та, секунду промедлив, бросилась следом.

Посреди двора, горел небольшой костерок, на нем уже булькал котелок с каким-то варевом.

– Костер развела? Молодца! – похвалил я на ходу. – Хозяйственная мамзель!

Тиша семенила за мной, как хвостик.

– Да я уже всю деревню обежала! – гордо сообщила она. – Харчей кое-каких собрала!

– Харчи – это замечательно! – одобрил я. – Со вчерашнего утра жрать хочу! Ты это… – повернулся я, к по пятам следующей за мной девчонке, – мне тут надо… в общем…

– Чо? – искренне заинтересовалась Тиша.

– Отлить… чо.

– А я-то думала… – скорчила она презрительную гримаску, – куда он так понесся? Писай, не стесняйся… стручков я ваших, не видела? У меня, между прочим, три брата. Два старших, один младший! Я, кстати, тоже хочу… от холода обильно сикается…

Не успел я удивиться, как раскованная селянка спустила свои рейтузы и присела возле забора среди больших лопухов. Закатила глаза и блаженно выдохнув, пустила звонкую струйку.

От невинного журчания её ручейка, спала, неуместная в этих заповедных местах, пелена цивилизационного стыда, и я с наслаждением помочился на изумрудную, в лучах восходящего солнца, листву.

– Стесняется он, – сказала Тиша, натягивая рейтузы, голос девчонки был полон ехидства, – а когда полночи в меня своим хозяйством упирался, не стеснялся?

– Э-э… – промычал я, не зная, что сказать. Твою ж мать… вот же конфуз… видимо Сашка ко мне явилась во сне в отнюдь не платоническом образе.

– Ладно не извиняйся, – разрешила девушка, – сама ж к тебе залезла.

* * *

– Я люблю тебя жизнь… я люблю тебя снова и снова… – воодушевленно напевал я, когда мы возвращались к месту ночлега. – А сестер у тебя сколько?

– Нисколько. Одна я.

– И что, вы так все вместе по нужде ходите?

– Ну так… когда маленькие были и ходили… ночью приспичит, одной-то боязно на двор. Аюшка лесная в темноте за задницу схватит… соберемся и вместе идем.

– А на горшок?

– Чего?

– Ничего, – махнул я рукой, – вопросов больше не имею.

Мне стало ясно, почему она так просто забралась ко мне в постель. Холодно стало человеку, чего б ему не погреться возле другого человека? Ну и что, что он другого пола и едва знаком?

Ладно, буду и я тебе братом.

***

В котелке, Тиша варила кашу из шуфы, так называлось хранящееся в клети зерно. Когда я привел себя в порядок и подошел к костру, девчонка уже сняла котелок с огня и водрузила на чурбак, судя по изрубленной поверхности, предназначавшийся для колки дров. Я наклонился над котелком, от его содержимого отчетливо несло мокрым веником. Рядом с котелком, Тиша расстелила тряпицу сомнительной чистоты, на которой разложила пару черствых лепешек и несколько кусков вяленого мяса.

– Где взяла? – поинтересовался я.

– Есть места, – неопределенно сообщила она, и уселась прямо на землю, скрестив ноги по-турецки. В руках девчонки появилась большая деревянная ложка. Зачерпнув каши, осторожно попробовала. Почмокала губами, лицом изобразила райское наслаждение.

Я пристроился напротив. Взял лепешку. Осторожно откусил. Сухарь. Твердый как кирпич. Пресный, как маца.

Тиша, уловив вопросительный взгляд, пошарила в своем мешке, и извлекла оттуда еще одну ложку. Протянула мне, и больше ни на что не отвлекаясь, стала, за обе щеки, уплетать кашу.

Приняв ложку, я скептически осмотрел ее, плюнул и протер наиболее чистым краем рубахи. Попробовал кашу, скривился – вкус был адекватен запаху. В голове отчетливо всплыло выражение – "березовая каша", хотя на земле это сочетание слов, имело совсем другой смысл. Вкус у варева практически отсутствовал, и еще оно было абсолютно не соленым. В общем – никакущим. Вяленое же мясо оказалось жестким, как подметка, а его волокна отчаянно застревали в зубах. Но голод не тетка. Следующие пять минут прошли в молчании. Только ложки стучали о котелок.

Глава 9

– Вещей жалко! – сокрушенно вздохнула Тиша. – Как я без них теперь буду?

– Зато задержали тварей! Если б они вокруг тебя сейчас скакали, лучше бы было?

В какой-то момент, бестиям удалось-таки стащить мешок с ветвей, и теперь вся банда азартно драла его содержимое, вырывая друг у друга особо аппетитные куски. Неизвестно, сколько бы они так забавлялись, но тут из-за выступа показался их хозяин на своей птичке-невеличке. Даже отсюда, с высоты девятиэтажного дома, страус-переросток выглядел устрашающе – совершенно лысая, обтянутая красноватой кожей голова, огромный, тяжелый клюв, голая шея, в складках и наростах кожи, точно у индюка. И траурно-черное оперение. Хотя на перья, это было мало похоже – тонкие, точно волосяные нити покрывали всю нижнюю часть шеи и туловище сархуса (наверно, правильнее было назвать его "страхусом"). Этот траурный покров колыхался и шевелился от малейшего движения птицы или от дуновения ветра, точно длинные черные водоросли в полосе прибоя.Даже с такого расстояния, эта тварь вызывала омерзение.

Рыжий восстановил порядок, в очередной раз, дунув в свою дудку. Копошащаяся куча моментально распалась. Гончие разбежались в стороны, и начали нарезать расширяющиеся круги, очевидно, пытаясь унюхать следы.

Рыжий всадник снова «протрубил» – и одна из гончих, понеслась к берегу реки. Буквально на бегу, внешний вид твари преображался – исчезла, словно втянулась в тело, вся «шерсть», череп уплощился, став больше похожим на морду аллигатора, лапы еще шире раскорячились по сторонам. Вот уже белесое брюхо проскребло по прибрежным камням, и, почти без брызг, в воду скользнуло гибкое тело рептилии. Остальные уродцы, подбадриваемые беззвучными сигналами хозяина, разбежались кто куда. Две гончих скрылись из виду, очевидно, углубившись в заросли, а вот одна… Почти вплотную прижимая морду к земле, она устремилась прямо по берегу ручья. Ну, вот, – подумал я, – через минуту-другую гадина достигнет места нашего выхода из воды и учует следы. Судя по всему, повторить наш путь, она сможет намного быстрее. Разве что на стену не заберется… хотя, кто их мутантов знает? И тут по дну сознания, тенью прошла страшная мысль: а есть ли куда спускаться на другой стороне? Не в западне ли мы?

– Уходим? – почему-то шепотом спросила Тиша.

Не отвечая, я на четвереньках перебежал площадку, глянул вниз. Наша вершинка нависала над крутым склоном, чуть поросшим колючим кустарником.

Ну что ж, бог не выдаст, свинья не съест. Или тут правильнее будет – ханя не съест? Перекинув веревку, я махнул рукой Тише, мол, спускайся, я страхую. Девчонка, не заставила себя уговаривать – снова повесила мокасины на шею, и, держась за веревку, стала сползать вниз. Ниже, дальше. Секунды растягивались как резиновые. Внезапно она остановилась и, подняв голову, глянула мне в глаза.

В звенящей тишине явственно прозвучал её шепот:

– Мак, тут есть, где стоять. Все нормально, спускайся.

* * *

Теперь стало видно, то, что скрывал холм. Своей кручей, он запирал узкое ущелье, уходящее куда-то вглубь скал. Дальнейший наш путь, напоминал прежний, отличаясь лишь тем, что теперь он шел под уклон. Мы перебегали от камня к камню, от куста к кусту, временами поглядывая в сторону реки – не вынырнет ли где гончая.

После очередной короткой перебежке вдоль небольшой каменистой проплешины, вдруг увидели на ее противоположной стороне Хому.

Бравый дружинник, расселся на валуне, и неспешно переобувался, что-то насвистывая себе под нос. Тиша, недолго думая, запустила в него камушком. Попала. Хома, как ужаленный, вскочил на ноги, и завертел головой, сжимая в руке свой сапог.

– Дядь, дядь, давай сюда! – страшным шепотом позвала его Тиша.

– Ты ополоумела, что ли, ыхыргова отрыжка, так пугать людей! – спросил Хома через всю поляну.

– Тише, дядь, – девчонка, на удивление, не стала грубить в ответ, – там ржавые, со своими тварями… нас ищут! Тикать нужно! Ты схрон сыскал?

Даже с такого расстояния было видно, как побледнело под плотным загаром лицо Хомы. Не обувшись, припадая босой ногой на острых камнях, он ринулся к нам в кусты.

– Ты чего несешь, ксаломассова дщерь? Лопни все это небо! – Хома уцепил девчонку за плечо и тряхнул. – Сударь, ваша желторотая, случаем, черепушкой о камушки не приложилась?

– Увы! – я развел руками. – Что правда, то правда… там полно разной нечисти по наши души.

– Да что же это? Да как же?.. Чего они сюда полезли-то? Они, что, вас видели? – Хома быстро натянул на ногу сапог.

– Увидели или унюхали… сейчас неважно, – я не стал объяснять ему причину всех несчастий, опасаясь вызвать новую волну вражды между своими спутниками, – надо где-то спрятаться. Ты что-нибудь нашел? Тиша говорила, тут рядом старые рудники? Может там?

– Там… – Хома задумчиво почесал бороду. – Может он там и есть, схрон тот… да только не подойти, не подъехать к этим штольням никак! Все завалено, засыпано. Если, где какие-нибудь крепежи и остались –, то дунь – обвалятся!

– Хорошо… вернее, плохо. А за штольнями что?

– Да ничего, – дружинник пожал плечами. – Тупик. Этот… ручей сверху из скал бьет. Стена – голову задерешь вверх глянуть – шапка валится. На нее не взобраться ни в жизнь. Если только взлететь.

– Но ведь куда-то этот Маха шел? И лошадь за собой вел и возок?

– Вел, шел... Да… – Хома, в сердцах, сплюнул. – Лопни все это небо! Я у него в башке не сидел, не знаю. Может он с глузду сдвинул на старости лет, вот и попер на рожон!

– Думайте, господа и дамы, думайте! Хома, ты тут несколько дней уже сидишь, должен все окрестности знать. Есть что-то, ну, тропинка, ущелье какое-нибудь… хоть что-то, куда мы могли бы уйти?

– Нету, ничегошеньки нету! Обрыв, вода и осыпи колючками заросли́.

– До тупика сколько?

– Да пару крайн.

– А ты, как тут оказался?

– Там от штолен тропинка есть чуть в сторону. Вот, я и решил поверху пройти, посмотреть, не видать ли чего окрест.

Глава 8

…Открыл глаза, и вздрогнул от неожиданности. Перед мной на корточках сидел Хома, ухмыляясь во всю бороду:

– Никак задремали, сударь любезный?

Как подкрался, хрен бородатый, я и не слыхал, правда, что ли задремал?

– Я вот, что хотел спросить, сударь…

– Давай проще, – зевнув, перебил я его. – Зови меня Мак! Понял?

– Понял, суда… Мак. Я вот, что хотел у вас спросить. Как дальше действовать намечаете? Куда, то есть, путь держать собираетесь?

– Куда? – я задумался. А действительно, куда?

– Наверно, вы пришли сюда, для того, чтоб с холма на дорогу посмотреть?

– Ну, допустим, так.

– А я уже смотрел! – с гордостью заявил дружинник. – Долго смотрел!

– И чего высмотрел?

– Плохо там! – Хома ожесточенно почесал шею под бородой. – Очень плохо! Нельзя вперед идти! Проклятые со своим зверьем, как-то сумели через Зыбучие камни пробраться. Перевалили через Северную гряду, да и оседлали развилку. И было это два дня назад.

– Как два дня? – поразился я. – Мы ж с Тишей, почитай, от самой деревни, за ними следом шли.

– Э-э, нет, су… Мак! Те, кто с Северного перевала – это уже вторая их банда! Сегодня утром прошли. Я несколько дней уж тут сижу. – Хома назидательно поднял заскорузлый палец. – Орда, я вам доложу, несметная! Никогда столько проклятого отродья за раз не видал! Ох, боюсь не сдюжит Кумес… а может уже не сдюжил.

– Ты что такое несешь дурацкий дядя?! – вмешалась в разговор, незаметно подошедшая Тиша. – Как же не сдюжит? Там же дружина и магики! Чтоб у тебя чирей на языке вскочил, за такие слова!

– Цыц, дура! – беззлобно огрызнулся Хома, и снова повернулся ко мне. – А дружина… Видел я эту дружину… Приняли хэкку, дружину эту. Вы сударь Мак, видали когда-нибудь, как люди орешки грызут, а скорлупки сплевывают? Так там, у развилки, все людьми усеяно, как теми скорлупками! Если и не вся дружина городская лежит, то большая часть, точно! Я так думаю!.. – он сделал эффектную паузу, поочередно обводя нас, хитрым взглядом. – Думаю, план у Проклятых такой был: те, кто первыми пришли к развилке, те затаились. А другие стали тревожить заставу на Северном перевале. Ну, там всполошились, и давай, гонцов за помощью рассылать, дескать, хэкку большими силами хотят на них напасть. К нам в Лин тоже один такой приезжал, мол, спасите-помогите! Но господин капитан Эд, не дурак – он сперва разведку выслал. Он-то свое дело знает! А вот Кумесский комадор, похоже, купился, и кинулся на подмогу… да прямиком в засаду к проклятым и угодил! Хорошо, если не всех перебили. Теперь, думаю "ржавым" прямая дорога на Узмень. И что на них такое нашло? – дружинник недоуменно развел руками. – Не пойму! Столько лет сидели спокойно… ну разве что по мелочи шалили, а тут вдруг… – он замолк, сделав горестное лицо.

Некоторое время мы молчали, хмуро поглядывая, то друг на друга, то на дорогу на правом берегу Подгорицы, ставшую смертельно опасной.

– Но ведь дыма-то нет! – сообразила вдруг Тиша. – Со стороны Кумеса, нет дыма! А если б проклятые его б захватили, они точно бы все пожгли! Что на это скажешь, ханьский дядя?

Дружинник досадливо развел руками, как это он не сообразил такую простую вещь.

– Ну, может и не взяли Кумес. – начал он, раздражаясь. – Да я и не говорил, что взяли, ксаламандра ты, штыроголовая! Я только говорю, что нельзя туда идти! Хоть сударь-рыцарь и ловко с сабелькой управляется, против десятка оборотней ему не сдюжить! Лопни все это небо! А ты дурында деревенская, можешь валить в свою Ивицу, если хочешь побыстрее хвост занести! Будешь как старый Маха… Я ведь ему говорил два дня назад, когда мимо проходил… Бросай, говорю все, и смазывай пятки салом, пока не поздно! Так нет, куркулина, добра ему жалко! Вот и дождался, лопни все это небо!

– Ну, и что ты предлагаешь? – поинтересовалась Тиша. – Ладно, вперед нельзя… а куда тогда? Назад в Лин? А если там уже идет следующий отряд нелюдей? Что ты на это выразишь, борода многомудрая?

– А я и не предлагал назад идти! – буркнул дружинник. – У меня вообще, приказ господина капитана – здесь сидеть и его ждать! А он, зря приказы не отдает! Вот у вас приказа нет, вы можете идти! Только не говорите потом, что Хома вас не предупреждал! Я и Махе говорил…

– Стоп, стоп! – замахал я руками, останавливая этот словесный понос. – И сколько его ждать, твоего капитана? Вдруг он, вообще не придет?

Хома ошалело посмотрел на меня, похоже у него в голове не укладывался такой расклад.

– Как, это не придет? Куда ж он денется?

– Ну, может, назад вернулся, в этот… как его?.. в Лин. Мало ли. Ты же сам говоришь, что пройти невозможно.

Хома посопел немного, обдумывая мои слова, затем изрек:

– Я так думаю!.. Надо здесь оставаться, пока заваруха на убыль не пойдет…

– Хорошенькое дело! – встряла Тиша. – Может она всю десятицу не кончится! А жрать, то есть, кушать, что станешь, бестолочь глупоглазая?!

Нет, положительно, эти двое сразу стали, как кошка с собакой.

– Тебе уши отрежу и съем! – осклабился дружинник. – Одно на завтрак, а другое на обед. Они у тебя большие!

Девчонка невольно прижала ладони, к своим аккуратным ушкам, но потом, опомнившись, отдернула их.

– Свои побереги! – заявила задиристо. – И бороду, чтоб я тебе ее не подрезала!

– Хватит вам! – меня начали раздражать их постоянные препирательства. – Давайте ближе к делу!

– Я и говорю… – Хома смотрел на меня ласково, как на ребенка. – Здесь надо остаться! Проклятые сюда не полезут, что им тут делать. Здесь же тупик! – он махнул рукой куда-то за холм. – Там дальше Подгорица под самой скалой течет. Идти некуда!

– А куда же, тогда Маха шел? – поинтересовалась Тиша.

– Во-от! – дружинник торжественно поднял указательный палец. – Чую, схрон у него тут! Недаром у него кроме чавы, никаких продуктов с собой не было! Значит в этом схроне и харчи имеются, и все что нужно! Надо нам только поискать его. И сиди здесь хоть десятицу, хоть две.

Глава 10

– Ксаламассова матерь! – Хома, последовав примеру Тиши, уселся прямо на землю. – Что ж там такое случилось? Лопни все это небо! Не зря я шьеннский золотой выложил! Магики из Высоких Башен свое дело знают! «Кипящий туман» – это сила!

– Это что, дядь, за кипящий туман такой? – к ожившей Тише вернулось любопытство.

– Интересно, пигалица? И мне интересно… Думал, просто пыхнет, отпугнет тварей, но чтоб такое… – он, недоверчиво посопев, отвалил засов, и попытался отворить дверь. Та двигалась туго, преодолевая явное сопротивление.

В лицо дохнуло густым, банным паром. Как из хорошей русской парилки или, наоборот, турецкого хамама. Пар-туман клубился в коридоре, тугими плотными бурунами. А под дверью, брюхом кверху лежала гончая – обесцвеченная, как будто выцветшая кожа, бельма ослепших глаз, иглы выпали из спины и рассыпались рядом по земле. Страшилище сварилось заживо, как в скороварке. Под ступенями крыльца лежали и две её товарки. В той же степени готовности.

Туман, вернее банный пар, быстро остывая, уже не обжигал легкие при каждом вздохе. Он уходил в небо, растекался каплями по каменным стенам. Хома возился возле двери. Дохлую гончую он успел спихнуть с порога, и теперь рассматривал какую-то штуковину, прибитую к двери, примерно, в полутора метрах от пола. Штуковина представляла собой конструкцию из десятков тонких проволочек, сложным образом переплетенных между собой.

– Что это за макраме? – поинтересовался я.

– Амулет охранный… потому-то мы дверь поначалу и не видели! Точно такой, у Махи покойного, на сермяге был нашит, только размером поменьше. Я еще взять хотел, да поостерегся! С покойничков амулетки снимать – себе дороже станет!.. Я вот чего понять не могу…

– Что ты опять понять не можешь, баранья башка? – встряла, как всегда нетерпеливая, Тиша.

– Сударь!.. – взрыкнул дружинник. – Уймите же эту перхоть лобковую, чтоб не перебивала старших, а то я за себя не ручаюсь!

– И вправду, Тиша, можешь немножко помолчать? – мне было интересно дослушать размышления Хомы. Уязвленным таким предательством старшего товарища, почти брата, девчонка спустилась с каменного крыльца, и сделала вид, что изучает, сваренную вкрутую, гончую. Её тощая спина выражала презрение и полнейшее равнодушие к беседе.

– Так вот, – продолжил дружинник, – это понятно: охранный амулет из двух половинок состоит – одна у хозяина, другая на двери. Половинки сближаются – он гаснет. Удаляются друг от друга – опять зажигается. Непонятно другое! – Хома назидательно поднял заскорузлый указательный палец. – У нас второй половинки-то не было! Почему он погас! Ась?

– Ты меня спрашиваешь? – удивился я. – Да я, вообще, ничего не знаю, про эти ваши амулеты. Ты мне лучше скажи, как ты дверь открыл? Она ж, вроде, заперта была…

Дружинник расплылся в улыбке.

– Это-то, как раз просто! – он потряс перед моим носом связкой ключей. – Надо было только нужный выбрать.

– Дак, эти ж ключи у Махи на поясе висели! – ахнула Тиша, к тому времени уже уставшая изображать равнодушие. – И кошель там еще был… я думала, куда он делся?..

– Но-но, сопля зеленая! – ухмыльнулся дружинник. – Если б не Хома из Лина, твари уже бы тобой закусили! Тебя бы им и на пол зуба не хватило!

– Ах ты, жулик Линский! – возмутилась девчонка. – Ну-ка, давай по-честному денежки делить! На всех троих равные доли! Мак, скажи ему…

– Да тихо вы! – поморщился я. – Давайте лучше думать, что дальше делать будем?! Хэкку-то ведь никуда не делись, значит в любую минуту снова пожаловать могут. Или у тебя, – я глянул на Хому, – еще с десяток подобных звездюлин имеются?

– Не-е… я на этот-то весь год копил! Да и простому дружиннику больше одной такой амулетки не полагается! Магики за этим зорко следят!

– С рыжими, такие штуки два раза подряд не проходят, – буркнула Тиша, – теперь сюда шаман ихний заявится, как пить дать!

– Это точно! – неожиданно согласился с ней Хома. – Проклятое семя на одну удочку два раза не ловится! Да и амулетка моя на неразумных тварей была рассчитана. Хэккский шаман, враз бы заклятие отбил… да еще б на нас завернул.

– Тикать отсюда надо! – заключила девчонка.

– Тикать… – задумчиво повторил я за ней. – Так ты, Хома, говоришь, что этот амулет самопроизвольно выключился? А его нельзя обратно включить? Ну, чтоб опять дверь замаскировать…

Дружинник развел руками.

– Вторая-то половинка у Махи осталась! Как же его теперь зажжешь? Если только магик какой сильный тут был… Да и то сомневаюсь, – он щелкнул ногтем по сплетению проволочек. – Уж больно вещица старая, таких, я и не видел прежде. Чую старый Маха нечист был на руку, видать таскали ему старатели всякую дрянь магическую с внутреннего кольца.

– Ты, дядь, про внутреннее кольцо Хром-Минеса что ли? – удивилась Тиша. – Да неужто ж туда кто-то ходит?

– Хех… – хмыкнул Щепа, – лихие головы, во все времена не переводились!

– Ладно, – вмешался я, – теряем время! Ты как думаешь, пещера большая? Где-нибудь еще выход из нее есть? Сможем мы по ней куда-нибудь добраться?

– Добраться? – Хома с сомнением сплюнул. – Без огня, без припасов, без плана? Разве что, к ыхыргам в гости в преисподнюю доберемся! Хотя, Махин склад должен где-нибудь поблизости быть. Его поискать можно… свет бы нам, лопни все это небо!

– Вы возок Махи разбирали, были там факела или что-нибудь наподобие?

– Кажись нет… – Хома нерешительно посмотрел на девчонку. А ты, мелкая, не видала чего такого?

Тиша пожала плечиками.

– Не помню… не было, вроде…

– Ну, раз не видели, значица и не было их! – заключил я. – Не стал бы он их прятать в тюках да ящиках. А значит они здесь! Давайте поищем, должны быть где-то недалеко от входа.

* * *

Светильник мы нашли почти сразу. Каменная плошка, наполненная какой-то маслянистой жидкостью с плавающим в ней фитильком, стояла в нише, выдолбленной прямо в стене, там, куда еще достигал свет из дверного проема. Вокруг ниши были вырезаны строчки каких-то непонятных каракулей.