Первая песнь Молчания.

Эпиграф.

Первая песнь молчания

Поется шепотом в самом старом храме света

ГЛАВА 1 - От пробуждения до тьмы.

Я просыпаюсь, будто из глубины, где не было времени. Голову пронзает тонкая тянущая боль, затылок отзывается пульсом. Веки тяжёлые, словно сотканы из камня, и каждое движение становится всплеском в застывшем озере.

Не понимаю: живу ли я? Или всё ещё сплю, между чем-то до и чем-то после? Ответа нет. Всё кажется неясным.

Тонкая полоска света скользит по лицу, пробившись сквозь занавески, чёрные, как вытоптанная ночь. Комната молчит. Белые стены, дышащие холодом, охватывают меня, а две двери по обе стороны от кровати закрыты.

В этой безличной тишине я одна. Тело чужое, дыхание рваное. Сердце бьётся, оно будто ждало слишком долго, чтобы поверить. Я словно осталась на той стороне сна, где тело неподвижно и не моё.

Я пытаюсь пошевелиться. Пальцы подчиняются с трудом. Каждое усилие — мука, словно вытягиваю кость из земли. Но я продолжаю. Пробуждаю себя сустав за суставом, кость за костью. Словно вырастаю из ледяной земли, а не просыпаюсь.

Комната смотрит на меня. Стены неподвижны, занавески тяжёлые, и только свет, тонкий и почти робкий, царапает взгляд. «Ты ещё здесь», шепчет он.

Я слышу, как кровь снова учится течь. Комната, несмотря на стерильность, красива. Слишком правильная, чтобы быть настоящей. Слишком незнакомая, чтобы быть моей.

Я смотрю на стены, двери, свет. Пытаюсь зацепиться. Вспомнить. Но всё кажется отдалённым, словно этот мир видел меня раньше, чем я его. И вот медленно приходит первое знание: я не знаю, где нахожусь. Это место мне не принадлежит. Но я проснулась здесь.

В груди все сжимается. Тонкая нить ужаса натягивается от сердца к горлу. Он не кричит, он шепчет, прячется под кожей.

Я приказываю себе: «Дыши. Медленно».

Мне нужно добраться до окна. Увидеть хоть что-то: дерево, камень, свет. Может быть, тогда вспомню.

Слово «похищение» вспыхивает внутри. Я не знаю, откуда оно. Оно резкое, острое. Но я отгоняю его. Слишком рано бояться. Слишком рано верить в худшее.

Сейчас важно только одно: встать. Вернуть себе руки. Ноги. Вес. Центр. Вернуть себе саму себя.

Я шевелю ступнями. Они откликаются медленно, обиженно. Потом колени, плечи. Тело дрожит. Я сажусь.

Мир наклоняется.

Но я вертикальна. Я здесь. Я дышу.

Ступни сползают с края постели. Они тонут не в холоде, а в мягком, тёплом, пушистом ковре. И только тогда я замечаю: он повсюду. Тянется от стены к стене, смягчает суровость белого камня.

Он слишком заботливый. Слишком тёплый. Слишком живой для места, где всё остальное отдаёт холодом.

Я решаю встать. Не потому что готова, а потому что больше не могу быть гостьей.

Я напрягаю мышцы, переношу вес вперёд и падаю.

Мягко. Не больно. Но звук падения звучит как разочарование.

Я пробую снова. И снова. Каждый раз чуть лучше.

На пятом или шестом я больше не считаю, мне удаётся удержаться. Я стою. Дышу. Торопливо. Словно боюсь, что реальность сбросит меня обратно.

Я не иду, я делаю рывок. Но ноги чужие, корни, а не конечности. И вот я в ковре.

Он встречает меня, как будто ждал.

Я лежу. Дышу. Сбоку виднеется щель между занавесками. Тонкая, как порез.

Свет теперь не белый, а жёлто-розовый, пыльный. Словно небо решило не сменить время, а просто настроение.

«Закат».

И в этом слове странное утешение. Как будто даже здесь мир всё ещё помнит, что вечер должен быть.

Я всё ещё на полу. Ковёр не давит, он держит.

Внутри звучит голос. Сухой. Упрямый. Почти злой: “Ты сможешь. Ты встанешь. Ты дойдёшь”.

Это не ласка, это приказ. И он правильный.

Я подаюсь вперёд, опираясь на злость, на дыхание, на остатки силы.

Тело сопротивляется. Оно не простит быстро.

Я встаю. Шатаюсь. Каждый шаг словно заново учиться быть живой.

Хромаю. Одна нога чужая. Но я иду. К окну. К свету. К ответу.

Я рывком раздвигаю занавески. Свет бьёт в лицо, ослепляет. Но я не отвожу взгляд.

За стеклом тишина.

Узкая полоса травы. Цветы нерешительные, будто ждут чего-то, что разбудит их полностью.

Дальше речка. Небольшая, живая. В ней отражается закат.

И стены. Старые и суровые.

А за ними город. Он рассыпается на крыши и башни, цвета будто сорваны с палитры художника, который скучал по свету.

Он дышит. Он жив.

А дальше ещё стены. Выше и древнее. Словно один город вложен в другой, как сны друг в друга.

Я смотрю. И всё внутри замирает. Становится теплее.

Впервые с пробуждения.

Я не сразу оторвала взгляд от горизонта. Город был слишком большим и ярким, чтобы поверить в его реальность.

Но дыхание выравнивалось. Эмоции отходили, как волны после шторма.

Я позволила себе оглядеться.

Слева возвышалось здание. Массивное и крепкое. Оно напоминало замок, не парадный, а боевой. С узкими бойницами и угловатыми башенками. Словно было построено ради сражений, а не величия.

Справа крепость, но не обычная. Каждая арка словно дыхание. Каждая башня словно взмах кисти. Словно она сошла со страниц легенды. Словно не должна быть здесь.

Я стояла, слегка опираясь о подоконник, и чувствовала, как внутри разгорается вопрос.

Он сначала был тусклым, но теперь ясен. Где я? Почему здесь? Сколько прошло времени? Кто меня привёл? Кто я?

Я застыла. Эти два слова «кто я» пронеслись внутри, словно стрела, попадающая точно в цель.

Я попыталась вспомнить хоть что-то: имя, голос, прикосновение. Но всё отозвалось пустотой.

Моя память похожа на комнату без дверей. Ни имени, ни времени, ни прошлого. Эта мысль не вызвала паники. Она была тихим, но твёрдым знанием.

Я снова посмотрела в окно. В основании каменной стены виднелась арка, куда уходила вода.

Выход. Он звал.

Если я пройду через него, может быть, найду путь. К ответам. К свободе.

Но сначала двери.

Я медленно обернулась. Две двери. Одна ближе к изножью кровати. Вторая в углу. Старая и тёмная.

Я не доверяла ни одной. Но мне придётся выбрать.

Глава 2 - Язык, которого нет.

Я почувствовала это ещё до того, как полностью проснулась. В голове будто сотни тончайших игл, острых и ледяных, вонзались внутрь, медленно и точно, словно кто-то пытался прорваться сквозь плоть моего сознания.

Боль пульсировала, нарастала, как глухой набат, как сдержанный крик, лишённый выхода. Я не могла стряхнуть её, не могла забыть.

И вдруг резкий рывок. Всё рухнуло.

Я вздрогнула, словно вернулась в тело после долгого отсутствия. Вдохнула слишком быстро, глаза распахнулись, и свет пронзил зрение.

Я сидела. Руками, сжимающими затылок, пыталась удержать разбегающиеся мысли. Сердце билось, будто догоняло собственный ритм. Мир вокруг застыл, словно время остановилось.

Я медленно подняла голову. Грудь всё ещё ловила воздух. В голове звенело.

Но мир уже вернулся. Тихо. Без слов. Просто был.

Я оглянулась.

В комнате трое.

У двери стояла та девушка. Та самая, которую я оттолкнула. Молодая, с платком, всё такая же: сдержанная и опрятная. Но теперь её взгляд был другим. Не удивлённым, а скорее изучающим, молча наблюдающим.

Рядом с ней был он. Каштановый рыцарь. Тот, кто накрыл меня тканью. Кто не схватил, когда мог. Кто просто шёл и не позволил забыть его шагов.

Он смотрел на меня серьёзно, не жестоко, но так, будто в моих муках искал ответ. Ни слова. Только глаза — тёмные и тёплые, тяжёлые, как дерево в вечернем свете.

И ещё один. Мужчина в серой мантии, средних лет. Его лицо было тихим, будто он знал слишком многое и слишком многое принял.

Все трое стояли рядом. Словно только что прервали разговор. Словно я оборвала их слова своим стоном. И теперь они просто смотрели. Смотрели, как я возвращаюсь в тело, как мучаюсь, как просыпаюсь.

Никто не подошёл. Никто не произнёс ни звука.

От этого становилось ещё тише.

Он заговорил снова. Каштановый.

Тот, кто появился в моём бегстве и стал препятствием, теперь говорил со мной словами, звучавшими как ветер между камней.

Я не понимала ни одного.

Он говорил спокойно и размеренно. Без угрозы, но и без свободы.

Он снова поднял руки, чуть раздвинув их, как тогда. Открытые ладони - знак: я не враг, но и ты не пройдёшь.

Он не приближался, но и не отступал, словно очертил вокруг меня невидимую границу.

Я сжала пальцы на покрывале, ощущая острую тишину.

И вот они переглянулись. Все трое. Как по знаку. Без слов. Уже зная, что делать.

Начали говорить между собой на незнакомом языке, словно пыль веков заговорила в моей голове.

Их голоса сливались в ритм, но я не могла понять ни одного слова. Каждый слог скользил, как вода сквозь пальцы.

Мой взгляд скользнул от рыцаря к другому мужчине. Он стоял в тени, в серой, почти незаметной мантии, словно его задача была растворяться в фоне.

Он был так же высок, но куда тоньше. Почти хрупкий, будто его жизнь вытянулась в тень и отказалась от излишеств.

Щёки впалые, черты лица вытянутые и собранные, как у человека, который слишком много знает и слишком мало говорит. Он казался голодным, но не телом, а чем-то более глубоким.

Руки тонкие, бледные, почти костлявые. Но его движения были точны, как у хищной птицы. В каждом повороте запястья, в каждом наклоне головы чувствовалась неожиданная для такой худобы сила.

Он говорил тихо. Я не слышала слов, но ощущала тембр, ровный, почти ледяной. Я видела, как он переговаривался с рыцарем.

Тот, в бело-серебряной броне, слушал внимательно. Иногда хмурился. Несколько раз провёл рукой по подбородку, не по привычке, а будто ища решение. Переместился с ноги на ногу, словно тяжесть слов была ощутимее, чем его доспехи.

И всё это было обо мне. Я чувствовала это.

Вдруг раздался звук.

Тихий, но весомый. Дверь.

Большая, деревянная, та самая, через которую вошла девушка с платком.

Она открылась не быстро и не громко, но с тем напряжением, которое заставляет сердце замирать.

Я не видела, кто вошёл. Только дверь, распахнутую.

И всё внутри меня стало тише. Ожидающее.

Она вошла, и тишина в комнате изменилась.

Не напряжённая. Не громкая. Просто настороженная.

Даже воздух, будто отступив в стороны, замер.

Я подняла глаза и встретилась с ней.

Высокая. Пугающе высокая. На голову выше рыцаря, который прежде казался воплощением силы. Рядом с ней он выглядел просто мужчиной.

Она была другой. Цельной, как сталь.

Глаза. Широкие, как распахнутая дверь. Цвета золота, но холодного, как корона на чужой голове.

Они не смотрели, они пронизывали. Жёлтое пламя, в котором не было ярости, но было нечто хуже: осознанная решимость.

Её волосы густые, чёрные, с красным отливом. Собраны вверх в властный узел. Оттуда спадала тяжёлая коса, перекинутая через плечо.

На ней был доспех. Не просто защита, а вторая кожа, повторяющая каждый изгиб тела. Он не скрывал, а подчёркивал, что это тело создано для боя.

Узор сиял алмазами, синими и холодными, выросшими прямо из стали. Они не украшения, а скорее предупреждение.

В каждом её движении, в осанке, в каждой черте звучало одно: она беспощадна.

Её нельзя было назвать злой. Она была слишком спокойной для зла. Это напоминало бурю, которая ещё не пришла, но уже идёт.

Я поняла: если бояться, то сейчас.

Её лицо было вырезано из мрамора: точное, холодное, пугающе совершенное. Высокие скулы, натянутые, как у стража дисциплины. Тонкий прямой нос. Губы сдержанные, полные, словно специально созданные для приказов.

Но больше всего глаза. Они не просто смотрели, они оценивали. Проникали. Брови изогнутые, хищные, будто всегда готовы к презрению. На лбу не было морщин, но я знала: она умеет хмуриться так, что под её взглядом отступает даже тишина.

Я не знала, кто она. Но инстинкт, пробудившийся раньше памяти, шептал: бойся.

Она стояла неподвижно, как статуя в синем пламени.

Её взгляд скользнул по мне, словно острый клинок, оценивающий прочность ткани перед разрезом.

Глава 3 - Имя во тьме.

Шок пронзил меня, как тонкий клинок. Без боли, но с пробуждением.

Я вдруг поняла: я слышала его. Понимала каждое слово, каждую интонацию.

— Я понимаю, что ты говоришь, — вырвалось из меня. Не вопрос, а констатация.

Старец лишь добродушно улыбнулся, будто ждал именно этой реакции.

— Да, — сказал он тихо. — Я рад, что ты меня понимаешь.

Я оглянулась на остальных.

Они наблюдали за нами напряжённо, не вмешиваясь, но в их взглядах скользило беспокойство.

— Всё вокруг чужое, незнакомое, я не помню ничего, — пробормотала я. — Я не понимаю их. Ни слов, ни действий. Они говорят, но для меня это просто шум.

Старец продолжал смотреть на меня с лёгкой, тёплой улыбкой, словно знал все ответы, но не спешил ими делиться.

— Я твоё дитя? — спросила я осторожно, боясь услышать то, чего не готова принять.

— О нет, — мягко покачал он головой. — Я выразился образно. Потому что знаю тебя почти полвека.

— Полвека?.. — дыхание сбилось, как от удара в грудь.

Старец посмотрел прямо в глаза. Его взгляд был чист, как зимняя вода, без тени сомнения.

— Биана, — произнёс он тихо, почти с нежностью. — Твоё имя Биана.

Я замерла. Биана. Это было слово. Форма. Звук.
Я повторила его про себя. И вслух. Ещё раз. Снова.
Но внутри ничего не дрогнуло.

Ни вспышки, ни узнавания. Ни боли, ни тепла.
Будто он сказал не моё имя, а чужое. Чьё-то далёкое, оставленное в прошлой жизни.

И всё же...

— Спасибо, — выдохнула я. — Хоть что-то. Хоть одно слово обо мне.

Старец только кивнул. Словно знал, что это начало, но не ответ.

Я осмотрелась: рыцарь, человек в мантии, девушка с платком и женщина в синих доспехах — все смотрели, не вмешиваясь. Мы говорили сквозь завесу, недоступную им.

— Но почему я понимаю только тебя? — прошептала я. — Почему ты понятен, а они нет?

— Мы с тобой говорим, — тихо произнёс он, — на забытом языке богов. Он был утрачен почти три сотни лет назад. Сейчас в мире почти не осталось тех, кто мог бы его вспомнить. Я один из немногих.

Он повернул голову и бросил короткую фразу через плечо, уже на другом, жёстком языке.

Девушка с платком молча везла его ближе к моей кровати.

Но моё внимание уже было не на ней.

Женщина в синих доспехах напряглась.

Она подняла руку, и в ней вспыхнул меч. Текучий, переливающийся, вытканный из самой воды.

Я не знала, кого она защищала.

И от кого.

Но я почувствовала: момент меняется. Прямо сейчас.

Старец поднял руку. Неспешно, будто его пальцы двигались сквозь воду. Ладонь вытянулась ко мне и вдруг засияла. Не так, как у мужчины в сером. Иначе. Свет был мягче, глубже. Не белый, а жемчужный, как лунное отражение в молочной воде.

Он закрыл глаза. В его лице что-то изменилось. Исчезла улыбка. Исчезла усталость. Он словно стал прозрачным, растворился в этом действии.

Я затаила дыхание. Он слушал меня без звука. Не ушами, а ладонью. Чувствовал.

Что именно он искал, оставалось скрытым.

Свет на его ладони погас так же тихо, как задувают свечу в храме. Рука дрогнула и опустилась. Я не сразу поняла, что происходит, лишь заметила, как его тело медленно клонится вперёд.

Старец начал падать.

В тот же миг человек в серой мантии, доселе почти незаметный, метнулся вперёд. Его движения были быстрыми, но точными, словно он уже не раз ловил нечто драгоценное на грани исчезновения. Он подхватил старца и мягко вернул его в кресло. Но было поздно.

Голова старца безвольно склонилась набок. Из носа и ушей тонкими линиями сочилась кровь, капля за каплей. Она стекала по шее, прокладывая путь сквозь складки мантии.

Внутри меня всё сжалось. Жгучий ужас поднимался, как прилив. Тихий, беспощадный. Мир потускнел, словно покрытый пеплом.

Женщина в синих доспехах застыла. Её глаза вспыхнули не гневом, а яростью. С её губ сорвался рык, низкий и звериный. Сгусток боли и ярости пронзил воздух.

В тот миг я поняла: то, что произошло, было не просто болью. Это было нарушением чего-то великого. И все присутствующие это знали.

Боль начала рвать изнутри. Я корчилась, изгибаясь, что-то невидимое ломало меня на части. Жар и сухость расползались по телу, как трещины по стеклу. Губы растрескались, дыхание стало хриплым и ломким, словно лёгкие превратились в пыль.

Неужели это конец? Мысль пришла не как страх, а как тишина. Я даже не знала, кто я. Где я. За что.

Во мне не было вины. Я ещё ничего не сделала. Я просто очнулась. И вот меня убивают.

Мой взгляд метался, пока не остановился на старце. Он был неподвижен, его лицо всё ещё было обращено к земле. И вдруг во мне поднималось нечто странное. Не страх. Не злость. Что-то глубже. Тише. Сильнее.

Я почувствовала, как по щеке скользит не слеза, а кровь.

Тонкая дорожка стекала из глаза. И тут я поняла — их две. Обе щеки покрыты следами тёмной влаги.

Я смотрела на неё, на женщину в доспехах. На свет в её ладони. И думала: так вот, вот и всё.

Но голос. Резкий. Твёрдый.

Худой человек в серой мантии поднял голову от тела старца и выкрикнул что-то коротко и властно.

Женщина замерла. Свет в её руке исчез. Всё прекратилось.

Боль не ушла сразу. Она схлынула, как отлив, оставив жжение в мышцах, пустоту в груди и дрожь в пальцах.

Мир поплыл. Я не чувствовала ни рук, ни ног. Даже языка. Я падала в темноту.

И прежде чем она сомкнулась, я увидела глаза.

Карие. Глубокие. Глаза того самого рыцаря.

В них не было страха. Но в них было беспокойство. Настоящее. Обо мне?

И это осталось со мной последним, прежде чем мир исчез.

Боль, старая и знакомая, как молчаливая тень, вернулась первой. Острые, тонкие, словно раскалённые иглы снова пронзили тыльную часть головы.

Я не вскрикнула, просто замерла. Эта боль уже не была неожиданной. Она стала почти родной, как призрак, что шепчет из углов снов.

Глава 4 - Пока мы дышим

Эта боль словно укоренилась во мне. Стала частью плоти, мыслей и снов. Тугая, мучительная, пронзающая боль в затылке вновь выдернула меня из забытья и оставила только стон где-то глубоко в груди.

Я не решалась открыть глаза. Не потому, что спала, а потому, что не хотела снова встретиться с этим миром.

Но голоса уже были здесь.

Они звучали отчётливо, как звон капель по каменному полу.

Мужской голос. Сдержанный, ровный, но в нём дрожало беспокойство. Он был где-то рядом, может, у изголовья кровати.

— Мне придётся доложить в формате рапорта о случившемся. О применении силы. И об отказе.

Я узнала его сразу. Эйрон. Его тембр, дыхание между словами — всё отзывалось где-то внутри.

— Я знаю.

Ответ был коротким, но в нём чувствовалось холодное пламя.

Адель. Её голос был лезвием: хрупким, но смертельно острым.

И вдруг пришло осознание.

Я понимала их. Каждое слово. Каждую интонацию.

Я не знала как, но понимала.

Внутри всё сжалось от неожиданности.

Я по-прежнему лежала с закрытыми глазами. Тихо. Словно знание могло исчезнуть, если дышать слишком громко.

Их голоса звучали всё ближе. Я чувствовала их не ушами, а кожей, как будто слова скользили по мне, проникая под кожу.

— Она ранила одного из старейших Благословенных Хранителей. Ты же понимаешь, это почти невозможно. Она будет под наблюдением, пока он не вернётся.

Я уловила, как Эйрон медленно и тяжело выдохнул.

А затем заговорила Адель. Громче и холоднее:

— Благословенных Хранителей нельзя ранить. Они сотканы из благословений, из самой магии исцеления. Им неведома боль. Их можно проклясть, если ты владеешь тьмой. Или убить, если ты сама тьма. В крайнем случае разрушить тело. Но не ранить.

Слова «магия» и «тьма» упали в бездну моей памяти, как искры. Отзвуки чего-то утраченного сотрясли меня изнутри. Магия? Тёмная магия?

В этом мире есть тьма. И они думают, что я…

Моя грудь тяжело поднялась в беззвучном вздохе. Я всё ещё лежала, словно запертая в собственном теле, как в клетке. А в голове клубилась одна мысль:

Они боятся меня.

Но боюсь ли я себя?

Слова Адель звенели, как стальные кольца лат, натянутые на хрупкую тишину комнаты.

— Я сама так же напишу рапорт для Верховного. Она подвергла Солемира опасности. Я не могла просто стоять в стороне и не буду, пока мы не узнаем, кто она на самом деле.

Её голос был ровным, но в нём пряталась боль. Лёгкий шелест одежды, перекат шагов по полу — и снова слова:

— Я переговорю с генералами, что сейчас в замке, и мы решим, что ей будет дозволено, пока Верховный не вернётся.

Мягкий, чуть сдержанный голос Эйрона вступил следом, будто стараясь смягчить каждое острое слово Адель:

— Нимор и мистер Солемир не нашли в ней ни магии, ни кристалла маны. А значит, она тут ни при чём. Ты же понимаешь это?

Я чувствовала, как эти слова складываются в головоломку, нити, ведущие к пониманию.

Нимор, должно быть, худой человек в серой мантии. Его руки — как корни дерева, тонкие, но полные тайны. А мистер Солемир… да, это, без сомнений, старец. Его называли «мистером», словно подчёркивая не только возраст, но и уважение. Даже Адель, сильная и несгибаемая, почти слушалась его слов. Почти.

Я вздрогнула, вспомнив, как она ринулась на меня с водяным мечом, глаза её горели решимостью.

И в этой тишине, полной голосов и смыслов, мне вдруг стало не по себе. Я была среди них как тайна, которую никто не желал оставить без ответа.

— Капитан, мне кажется, вы тут задержались дольше, чем должны были, — голос Адель прорезал воздух. Она не говорила прямо. Словно его присутствие здесь стало неуместным. Словно он был лишним.

Но если не он, то кто ещё? Кто, если не он, хотя бы попытается меня защитить?

— Я остался лишь потому, что стал свидетелем. И потому что мистер Солемир сам попросил меня. Потому что вы, генерал Адель, по-моему, перешли черту, — голос Эйрона был спокойным, почти безмятежным. Ни тени вызова, ни упрёка, но в каждом слове жила сдержанная твёрдость.

Генерал. Это слово зазвенело во мне. Генерал — одна из высших военных ступеней. Значит, она действительно стояла на вершине. И всё же была здесь. В этой комнате. Занималась мной.

Я не знала, что это означало: трещину в её власти или угрозу, исходящую от меня. Может, и то и другое.

В этот момент молчания я тихо призналась себе. Тихо, чтобы никто не услышал, даже сама мысль.

«Опасная», — прошептала я в глубине себя.

Да, возможно, именно это и есть правда.

Внутри всё бурлило. Мысли были беспорядочными, горячими, как вода перед закипанием. Я не открывала глаз, не могла и не смела.

В комнате было тяжело. Воздух натянут, как струна, что вот-вот лопнет. Я ощущала, как нарастает угроза. Немая, ледяная, тяжёлая.

Я знала: она хочет, чтобы он ушёл. Чтобы я осталась одна. Без защиты. Без шанса.

Злость поднималась во мне, как тьма из глубин. Я пыталась отогнать её, но она подбиралась к горлу. Боль в голове усиливалась, будто кто-то медленно вбивал иглы в затылок.

И прежде чем я успела подумать, прежде чем открыть глаза, мои губы сами разорвали тишину. Голос хрипел:

— Может, он здесь лишь потому, что ты иначе убила бы меня… сумасшедшая ты… сука.

Всё замерло. Я почувствовала их взгляды. Тяжёлые, острые, сдержанные. Мир снаружи застыл, но внутри всё продолжало гореть.

Я приподнялась на локтях. Волна головной боли стиснула затылок, прошлась по позвоночнику. Мир плыл. В груди всё ещё билось не сердце, а отчаяние.

Я видела их лица. В их взглядах было молчаливое удивление.

Два взгляда, один тёплый и другой холодный, вонзились в меня, как стрелы в дрожащую мишень. Я сидела, опираясь на дрожащие руки, всё ещё оглушённая собственными словами.

Они вырвались из меня, как дикий зверь, не прошедший сквозь фильтры разума. Сырые, настоящие, грубые.

Глава 5 - Где молчит река.

Всё слилось в медленный, ровный поток дней, скучных, почти обыденных. Всё, кроме одного: кровати.

Она стояла, как немой страж прошлого, напоминая, что это место не моё. Стоило лечь, как затылок пронзала старая боль. Будто что-то внутри отторгало меня, не позволяя погрузиться в покой. Я не знала, имею ли право это озвучить, пожаловаться или просто признаться. Всё вокруг казалось слишком привычным, слишком устроенным. Словно каждая вещь в комнате знала, как должно быть, и чувствовала фальшь во мне.

Я боялась нарушить этот порядок. Боялась проявить неосторожность, будто любой жест, не соответствующий прежней хозяйке, вызовет волну шёпотов за закрытыми дверями. Пока не было вестей от совета генералов, я просто старалась быть. Приспосабливалась к их миру, к их правилам. Притворялась тенью. Без прошлого, без нужды в будущем.

Поэтому я спала на полу. Тихо, скромно, в углу, облокотившись на холодную стену. Мягкий, пушистый ковёр становился моим утешением, почти ладонью, поддерживающей в ночи. И странное дело: там, среди шерсти и камня, сны были чище.

Спускаясь по винтовой лестнице, выточенной из серого камня, я ощущала прохладу, струящуюся по изгибам. Камень отдавал холодом сквозь тонкую подошву обуви, будто хранил дыхание всех, кто ступал по нему до меня.

Первый этаж встречал тишиной и сдержанным эхом шагов, отскакивающим от массивных стен. Несколько дверных проёмов вели в разные части замка. Один, с полуотворённой створкой, во внутренний двор. Другой, в кухню.

Там, среди булыжных стен, горели жаровни, отбрасывая неровные тени на потолок. Воздух был тёплым, пропитанным травами и дымом. Пахло тушёным мясом, свежей выпечкой и железом. В центре зала стоял тяжёлый стол с лавками по бокам. Массивный, будто вырезанный из той же скалы, что и стены.

Я привыкла приходить сюда дважды в день. И чем дольше оставалась невидимой, тем легче становилось. Здесь главенствовала Ада, грозная, плотная женщина с медными, вечно взъерошенными волосами, пахнущими жареным луком. Она рычала на всех, кто вторгался на её территорию, особенно на военных, крадущихся за едой, как воры. Служащим, вроде меня, доставалось меньше. Коричневая мантия делала меня частью фона. И хотя сердце под ней стучало громко, никто не смотрел в мою сторону.

Санни однажды посоветовала прикрыть волосы платком, туго обвязав его по кругу. Сказала, так я буду незаметнее. Я послушалась. В этом мире было слишком много вопросов без ответов. А пока я пряталась, я выживала.

Ада была женщиной около сорока. Её коричневая мантия, та же, что носили все служащие при замке, ничуть не скрывала главного: громкий голос, живой темперамент и привычку командовать котлами, людьми и временем. Она говорила так, будто всё вокруг принадлежит ей: сковороды, ложки, хлеб, стены кухни, даже воздух с привкусом лука и розмарина.

С её появлением любое утро наполнялось звуками. То смех, то ругань, то байки о рыцарях, магах и пирогах. И хотя я знала её всего несколько дней, казалось, она была здесь всегда. Не как повариха, не как служанка. Как дух этой каменной кухни. Её тепло. Её запах свежего хлеба. Я не могла представить это место без неё. Словно именно она удерживала здесь всё в равновесии. Именно она делала это пространство живым.

— На лечение? — переспросила я, хотя уже слышала ответ между строк. Он проскользнул в мыслях, как эхо. Просто хотелось подтвердить, что поняла верно.

Ада кивнула, не отрываясь от котлов, где бурлила похлёбка. Брызги пара обвивали её щёки, как тёплый туман.

— Да, — отозвалась она. — Маги, что впитали слишком много тьмы, нуждаются в очищении. Иначе частицы магии, проникшие в тело в бою, медленно прорастают, как сорняки. И тянут душу во тьму.

Я смотрела, как её руки ловко скользят от одной кастрюли к другой. Удивлялась, как буднично она говорит о таких вещах. Будто это не страшнее пересоленного супа.

— Говорят, на передовой стало по-настоящему опасно. Многие Хранители отозваны обратно, — продолжала она, приподнимая крышку варева и вдыхая аромат. — Теперь только в столице и крупных крепостях остались те, кто может исцелять. А тем, кто пробыл на фронте больше года, разрешено вернуться в столицу. На отдых и лечение.

Её голос затих. В кухне повисло шипение пара.

Потом она хихикнула, понизив голос до заговорщицкого:

— Хотя, как по мне, большинство выбирают не Хранителей, а плотские утехи. Ты бы видела их рожи, когда возвращаются. Словно пришли не боль лечить, а приключений искать.

Я невольно улыбнулась. Её болтовня была как укрытие от ветра. Простое, человеческое, тёплое. На миг забывалось, что где-то там — сражения, кровь и тьма.

— Плотские утехи? — переспросила я, будто усомнившись, правильно ли расслышала. Слова скользнули по слуху, как капли дождя по стеклу. Странные, неуместные, но вызывающе правдивые.

— Да, — подтвердила Ада. — Когда тело мага наполняется наслаждением, любовью или простым блаженством, мана концентрируется, освобождается, очищает. В этот момент душа и плоть сливаются. Они насыщают кристалл внутри, и он сжигает тьму, что проникла в тело.

Пока она говорила, её рука, как по команде, взметнулась с поварёшкой. Ловко выключила половину котлов. Тёплый пар осел на её лице, делая черты мягче.

— Так что есть два пути, — продолжила она. — Первый — через Хранителей, как через лекарей. Второй — через любовь, секс, плотское наслаждение. Называй как хочешь. Суть одна.

Она повернулась ко мне с видом, будто мы обсуждали рецепт рагу, а не магические методы очищения.

— Тебе большую или маленькую порцию сегодня?

Я хихикнула. Не от слов, а от её полной непринуждённости. Будто вся эта мистика слилась с кастрюлями, специями и жаром плиты.

— Как обычному голодному человеку, — ответила я слабо улыбаясь.

А внутри осела ещё одна крупинка истины. О магах. О природе их силы.

Позавтракав, я уже почти добралась до своей комнаты, когда луч солнца, отражённый в воде, вспыхнул в глазах. Мгновение — и всё внутри дрогнуло. Речка. Та самая. Она снова позвала меня. Словно память о свободе, едва коснувшейся моих пальцев и исчезнувшей.