Первое Рождество

Белый пушистый, необычайно мягкий снежок тихо падал на сероватую мощеную улицу. В центре Полтавы проходила Рождественская ярмарка нового, тысяча семьсот девяносто пятого года. Молодая красивая кареглазая девушка в лисьей шубке и ярких красных сапожках с интересом и некоторым беспокойством озиралась вокруг. Каких только товаров не было на прилавках: разные напитки, мед, изделия из дерева и металла, галантерейные изделия, мыло и свечи, яркие ткани, деревянная расписная посуда, гжель, сладости. На ярмарку съехались купцы из Германии, Крыма, Турции, Греции и других далеких загадочных мест, где она никогда не бывала и вряд ли когда-нибудь побывает.

Обратив внимание на леденец — петушок на палочке, девушка прикинула сколько бы он мог стоить, ведь даже на такое нехитрое угощение могло не хватить монеток. Последнее время отец не давал ей ни копейки, дела у мещан-иудеев Мейхеров шли неважно и следовало экономить каждый грош. Во всяком случае, так говорил отец. Самуилу Мейхеру с трудом удалось накопить небольшое состояние, чтобы передать его старшему сыну Моше, ведь сыну пора жениться и обзаводиться своей собственной семьей, а дочь, быть может, и без приданого кто возьмет, благо красотой Господь ее не обделил: стройная талия, длинные вьющиеся темно-каштановые волосы, тонкие, словно выточенные античным скульптором черты лица и карие глаза с поволокой.

Лея Мейхер и впрямь считалась в общине красавицей, да только свататься к ней, без приданого, почему-то, никто не спешил, никто не приходил к ее отцу с предложением породниться. Это обстоятельство давало ему лишний повод для огорчения, ведь с каждым годом дочь становилась старше и ее шансы на замужество уменьшались. Вот ей уже и двадцать один минул, а женихов нет, и похоже не предвидится. Ежели еще пару лет никто не засватает, быть красавице Лее старой девой на попечении отца, а затем брата.

С братом она никогда не была близка, в детстве они дрались, а нынче и вовсе могли днями не разговаривать. Матушка умерла несколько лет назад, оставив дочери всего ничего: лисью шубу, пару праздничных жилеток из атласной ткани и золотое колечко. Все остальное — сыну. Ему же надобно жениться. Будто ей не нужно выходить замуж.

Впрочем, Лея решила, что вполне возможно прожить и без мужа, а подрабатвать на жизнь можно шитьем, дабы не сильно зависеть от отца и брата. В последнее время, дома она чувствовала себя чужой и по-возможности старалась из дома уходить. Для вида, отец ворчал, что не пристало девице шляться где ни попадя, что дочь принадлежит дому, но в глубине души надеялся на то, что на нее, все же, кто-нибудь обратит внимание с серьезными намерениями. Об опасностях, подстерегающих молодую и красивую девицу, да еще и иудейку он, вероятно, думать не желал.

Накануне Рождества православные люди готовились, наряжались, закупали гостинцы к великому празднику. На ярмарке, наверняка было шумно и весело: гуляния, покупки, поздравления. И купцы из разных стран и разной же веры. Лее отчаянно захотелось туда пойти, ведь до сего дня она ни разу не бывала на рождественских ярмарках, ей просто не приходило в голову туда идти, иудеи не отмечают Рождество. Но разве она не имеет право просто прийти и посмотреть, побыть среди людей, причем не только православных. Денег все равно не было и ничего купить она бы, при всем желании не смогла.

— Вам леденчиков завернуть, пани? — задумавшись, Лея так и стояла в снегу, у прилавка со сладостями, не отрывая немигающего взгляда от сладких петушков.

— Благодарю, но… — ей вдруг стало очень смешно, в кошеле не нашлось копеек даже на леденец. — У меня нет на это денег, — всеми силами пытаясь подавить рвущийся наружу смех, ответила Лея.

Осознав, насколько глупо она выглядит, стоя у прилавка с копеечными леденцами, глядя на них во все глаза, заявляя, что у нее нет на них денег, да еще и широко улыбаясь при этом, Лея, все же позволила громкому, звонкому смеху вырваться из груди. Какой абсурд и какая нелепость! Это они еще не знают, кто она, ведь среди христиан бытует мнение о непомерной жадности жидов, а так же об их несметных богатствах. Полная, краснощекая баба в овечьем тулупе, продающая сладости, верно решила бы, что Лея просто пожалела лишней копейки на пару леденцов. А скорее всего, ее бы отсюда просто прогнали — она чужая на этом празднике жизни. Услышав пение бандуриста, Лея перестала смеяться и тяжело вздохнула:

— Господи, что я здесь делаю…

— Угощайтесь, пани, — низкий, но приятный мужской голос вырвал ее из нахлынувших невеселых мыслей.

Подняв глаза, она увидела перед собой высокого широкоплечего парубка с черными смоляными волосами и большими глубокими, как омуты темными глазами. Одет он был по праздничному: поверх зипуна был надет парчовый алый кафтан, застегнутый на серебряные пуговицы, дополнением к кафтану служил пояс, расшитый золотой нитью, на котором висела блестящая, будто отражающая белизну снега казачья шашка. Он с улыбкой протягивал ей кулек с леденцами. Покосившись на шашку, Лея решила, что ей бы надо отсюда поскорее уходить, парубок явно был из казачьего рода, да и вообще делать ей здесь совершенно нечего и брать у него сладости, она, естественно не должна.

— Благодарю, но я не могу принять у Вас эти леденцы, — как можно вежливее ответила она.

— Отчего же не можете, пани? Вам же не хватает, а зараз Рождество. Угощайтесь, Христа ради!

Христа ради? Как бы не так! Интересно, как изменится выражение лица этого красавчика, когда она скажет ему, что не отмечает Рождество? Сейчас-то он широко улыбается белозубой улыбкой, а после того, как услышит, кто она, улыбка, верно, мгновенно сползет с его красивой физиономии. Спросит, по какому праву она посмела сюда явиться, так ответит, что имеет полное право, потому как является жительницей Полтавы, так же, как и он. И вообще, не ему решать кому и куда ходить.

— Что с Вами, пани? Та на Вас лица нет. Не сердитесь, пани, я же ш от чистого сердца!