Глава 1 Рассказ 1: Два товарища.
Летний воздух Новой Андары был густым, как чернила, от запаха цветущих лип и старой бумаги. Он просачивался в высокие стрельчатые окна аудитории Философско-Филологического факультета, смешиваясь с пылью, танцующей в луче солнца, и монотонным гулом профессора Геллерта.
Гейдрих фон Лихтенвальд смотрел в открытую тетрадь и рисовал корандашем различные узоры в Интропском стиле, попутно думая о том, как прекрасная и богата она, своей культурой и историей, что за несколько сотен, и даже тысяч лет ее существования
— Фон Лихтенвальд! — голос профессора, разрезал его размышления. — Вы с нами или уже в своих фантазия?
Легкий смешок пробежал по рядам. Гейдрих встретился взглядом с Геллертом.
— Прошу прощения, герр профессор. Я просто... — Гейдрих взглянул на названия параграфа “ Коннотация Южного и Северного Наречия” — сравнивал коннотации. На южном герой — это тот, кто следует долгу. На северном — тот, кто его превышает, ломая ради него же свои принципы.
— Хорошее замечание, — кивнул Геллерт, не без одобрения. — Помните, южный язык — это каркас государства. Северный — его душа. Мудрый правитель понимает оба и использует его во благо. А мудрый филолог — тем более. Продолжайте нам ведать свое мышление по этому поводу.
— А... Ну — Гейдрих чуть чуть замолк пытаясь подобрать слова.
Но тут же прозвенел звонок на перерыв , как спасительный оазис в пустыне. Студенты хлынули в коридор — целая куча темно-синих мундиров. Гейдрих прижал к груду книги и вышел во внутренний двор, в вечерний сад института, где среди аккуратных кустов и ветвей кленов стояли бюсты великих поэтов восемнадцатого и девятнадцатого века, на лавочках рядом с ними сидели ученики и влюбленные пары. Но Гейдрих шел домой, ему еще предстоить учить почти весь учебник для сдачи экзаменов по философии и истории в конце семестра.
Уже глубокий вечер застал его на пороге невысокого, но уютного трехэтажного дома на тихой улочке недалеко от университета. Здесь снимала квартиру его семья после того, как отец, отставной Штабс-капитан, уехал в командировку в Новаранию. Ключ щелкнул, и его встретил знакомый хаос.
— Гейдрих! Ты опоздал на семь минут! — из гостиной, уставленной книгами и нотами, донесся звонкий голос Октавии. Шестнадцатилетняя сестра, вся в белом платье, похожая на нежный раскрывшийся цветок, устроилась на ковре с огромным томом. — Аргея оставила тебе на сковороде еду. И ты должен еще проверить мое сочинение по истории мира 19 века!
— Уже не терпиться посмотреть, что ты там написала в своем сочинение, Октана, — улыбнулся Гейдрих, снимая форменный китель института. — Покажешь после того, как я поем.
— А мне просто нужна твоя подпись, — появилась в дверном проеме Аргея, на два года старше Окатвии, с более твердым взглядом и стопкой бумаг в руках. — Петиция от Студенческого Союза Молодежи. Мы требуем увеличить финансирование библиотеки за счет сокращения расходов на… военные парады в городе. Это абсурд — маршировать среди библиотек и учебных заведений!
Гейдрих вздохнул, беря листок. «Долг – честь», — вспомнился лозунг. Но чей долг выше? Ученого перед знанием или гражданина перед порядком?
— Аргея, ты же знаешь, парад — это демонстрация единства народа. Особенно сейчас…
Аргея подняла вопросительно левую бровь.
— Гейдрих, мы интеллигенты, ну ладно ты, я интеллигентка. И я не хочу видеть груду амбалов в военной форме которые выбрали вместо знаний, просто кучу команд в одну голову, которые они должны исполнять без вопросов. Это глупо.
— Это не глупо, Аргея, — Гейдрих ответил спокойно — Это дисциплина. Которая, кстати, позволила когда-то нашим предкам отстоять эти самые библиотеки. А «амбалы», как ты их называешь, сейчас, возможно, охраняют наши границы, пока мы спорим о финансировании их же.
Он пробрался на маленькую кухню, где на плите действительно дожидалась его порция — тушеная говядина с овощами, уже немного остывшая. Запах домашней еды был уютным якорем в море умозрительных понятий.
— Они охраняют границы от кого? От сказочных троллей? — донеслось уже из комнаты где сидела Октавия. Аргея не сдавалась в этом споре. — Весь мир давно живет в прогрессе и разуме! Вон, в Павании...
— В Павании, — перебил ее Гейдрих, пройдя с тарелкой в комнату где находились сестры, — классы разделены так, что наш последний пекарь имеет больше прав, чем их уважаемый ремесленник скорее всего. И это называется «прогресс и разум»? У них формально демократия, а по сути — олигархия и аристократия в чистом проявление.
Аргея задумалась, постукивая пальцем по петиции.
— Ты усложняешь, Гейдрих. Я говорю о простом: книги важнее пустой траты денег на солдат, которые никому не нужны. А ты говоришь про политику другой страны...
— Я говорю тебе о балансе, — сказал он, пережевывая овощи. — Без армии не будет ни книг, ни споров о них. Без книг и споров, не будет армии, либо будет, но без тех которые приносят победу. Как в том же Карамбаргасе, наверное там, думать вообще не принято — только выполнять приказы начальника постарше и повыше, как может и в Павании.
— А у нас что? Не так разве? — Сказала Аргея раздраженным голосом.
Наступило короткое молчание. Октавия, до этого погруженная в чтение книги по истории мира, подняла глаза.
— А мне нравится, когда они маршируют, — тихо сказала она. — Звук сапог... он такой ровный, мощный. Как будто бьется одно большое сердце. И флаги красивые, черные такие с белым треугольником с светло-серым крестом внутри, да и сам Альген, выглядит красиво на плакатах в военной форме.
Аргея фыркнула, но без злобы. Гейдрих улыбнулся младшей сестре.
— Вот видишь, Октана понимает. Не все измеряется прагматикой. Есть еще дух. А теперь, — он сделал вид, что сурово нахмурился, — показывай свое сочинение, пока я не передумал. И давай свою петицию, Аргея. Я подпишу. Но только потому, что за библиотеки и знания. А не потому, что против парадов и армии.
Глава 2
Гейдриху снились звуки. Не музыка, а нечто иное. Гулкий, ритмичный стук, похожий на гигантское сердце, но слишком металлический, слишком механический. Он сливался с мелодией Аргеи, превращая паванскую оду в марш, тяжелый и неумолимый. Он вздрогнул и открыл глаза. В комнате было тихо. Пианино молчало. Аргея укрыла его пледом. Сестры, видимо, уже разошлись по своим комнатам. Гейдрих потянулся, чувствуя скованность в шее. Сон быстро таял, оставляя лишь смутное чувство тревоги, тот самый металлический привкус страха на языке. Он погасил свет свечи и подошел к окну. Фонари на улице, излучали мягкий матовый свет, отражаясь в булыжниках мостовой, еще влажной от вечернего полива. Где-то далеко, со стороны вокзала, донесся протяжный гудок паровоза. Обычный звук, бывший частью симфонии города. Но сейчас Гейдрих вслушался в него. Это был не грузовой состав. Это был долгий, тоскливый гудок, какой дают, отправляя воинский эшелон. Он отвернулся от окна, стараясь отогнать глупые мысли. Прогресс. Цивилизация. Интропия сильна своим духом и знанием. Что может угрожать этому миру книг, музыки и спокойных споров? Только варвары. А варвары, как учит история, всегда проигрывают цивилизации. *** Утром запах кофе и свежего хлеба вытеснил ночной сон. Аргея, уже одетая в строгое платье гимназистки, разливала по чашкам. — Ты уснул раньше чем я закончила играть, а еще, ты храпел— без предисловия заявила она, подавая ему тарелку. — Не может быть, — вяло ответил Гейдрих, разворачивая свежую газету «Новоандарский Вестник», которую кто-то из сестер купил с утра по дороге в магазин. Первые полосы обычно пестрели университетскими новостями, объявлениями о лекциях и рецензиями на новые книги. Сегодня же крупный шрифт бросался в глаза: «Инцидент в нейтральных водах. Торговое судно под ударом». Ниже мельче: «Министерство иностранных дел Интропии требует разъяснений от Карамбаргаса. Король Альген II созывает военное министерство». Хлеб застрял у Гейдриха в горле. Он быстро пробежал глазами текст. Сухо, канцелярски: судно «Валтрон», следовавшее под интропским флагом… атаковано в международных водах… тяжелые повреждения… судьба экипажа уточняется… правительство Карамбаргаса отрицает причастность, называет произошедшее «несчастным случаем в ходе воздушных учений»… — Что там? — спросила Октавия, заметив его выражение. — Ничего, — автоматически ответил Гейдрих, откладывая газету. — Международная политика, заурядные книжки. Скучно. Но его взгляд упал на петицию, лежавшую на том же столе. «…сокращения расходов на военные парады». Аргея следила за ним. — Гейдрих? — Сегодня, кажется, тот самый парад, — сказал он, избегая прямого ответа. — Ты идешь? — Чтобы смотреть, как топают сапогами амбалы которых спонсирует король? Нет, спасибо. У нас репетиция хора. — Я пойду! — оживилась Октавия. — Нам в школе сказали, что это важно для патриотического воспитания. И будут моряки и летчики! Гейдрих кивнул. После завтрака, целуя сестер в щеки (Аргея брезгливо уклонилась, но все же позволила), он вышел на улицу. Город жил своей обычной жизнью. Студенты спешили на лекции, разносчик развозил молоко, почтальон доставлял письма, горничные вытряхивали ковры. Но кое-что изменилось сегодня. На перекрестках вместо обычных городовых дежурили патрули в полевой форме, с карабинами за спиной. Их лица были невозмутимы, но взгляды оценивающие, видимо уже готовящиеся к параду. По дороге в институт Гейдрих встретил сокурсника, Ульриха, сына фабриканта с Севера. Тот был возбужден. — Слышал про «Валтрон»? — сразу начал он, понизив голос. — У меня дядя в адмиралтействе, написал письмо, что это не случайность. Это вызов. Наглый вызов! Говорят, уже решено – мы вступаем. За Паванию. — Вступаем? В войну? — Гейдрих не мог в это поверить. — Ну да! Наш черед пробил, фон Лихтенвальд! — в глазах Ульриха горел не страх, а странный, лихорадочный азарт. — Говорят, в военкоматах уже запись добровольцев открыли, тем кто в институте учатся, после войны сразу можно выпускаться. Столько уже записалось представляешь? Мы покажем этим карамбарганским выскочкам, что такое интропский дух! Гейдрих не уже не слушал Ульриха а пошел на занятия. заняв свое место в аудитории, машинально раскладывая учебники и тетради. Обычный гул студенческих голосов сегодня был приглушенным, нервным. Разговоры велись шепотом, и в них то и дело проскальзывало: «Валтрон», «Карамбаргас», «война». Он попытался сосредоточиться на конспекте, но буквы расплывались перед глазами. Внезапно дверь открылась. Но вместо одного седовласого профессора Геллерта в аудиторию вошли двое. Первым был сам Геллерт, но его обычно спокойное лицо было напряжено. А за ним, словно тень, следовал человек в черном мундире старших чинов армии Интропской Императорской Армии. На погонах – знаки отличия генерал-майора, на фуражке интропский крест с перекрестными мечами. Его сапоги отбили четкий, гулкий стук по деревянному полу, заглушив последние шепоты. Он был среднего роста, примерно 177 см, подтянут, с жестким, обветренным лицом и холодными глазами цвета стали, которые медленным, оценивающим взглядом обвели аудиторию. Профессор Геллерт откашлялся. — Господа, сегодня лекция по сравнительной лингвистике отменяется. Генерал-майор Фогель имеет к вам важное слово от имени Военного Министерства и лично Его Величества. Капитан шагнул вперед, к кафедре. Он не стал за нее прятаться, а остался стоять перед студентами, положив руки за спину. Его голос, когда он заговорил, был негромким, но невероятно звучным и четким, будто отточенным на плацу. Каждое слово падало, как свинцовая печать. — Студенты Императорского университета. Интеллектуальная элита нации. Вы изучаете слова. Их происхождение, их смысл, их красоту. Это достойное занятие. Но сегодня я пришел поговорить с вами о другом смысле. О смысле долга, который пишется не чернилами, а кровью. О чести, которая измеряется не цитатами, а поступками. Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Вы все, без сомнения, уже слышали о потоплении "Валтрона". Карамбаргас называет это "несчастным случаем". Они называют убийство наших граждан, наше имущество, наше знамя – "несчастным случаем". Они считают нас слабыми. Они считают, что мы, интропцы, увязли в своих книгах и философиях и разучились держать в руках оружие. Они думают, что наш дух растворился в чернилах. Капитан Фогель выпрямился еще больше. — Они ошибаются. Дух Интропии жив. Он живет в каждом, кто помнит, что долг – это честь, а жертва – долг. Но духу нужна сталь. Воле нужна сила. Знаниям нужен щит. И этот щит сейчас трещит под ударами наглого врага. Наш союзник, Павания, истекает кровью. Наши границы, наш суверенитет, наше достоинство – подверглись наглому оскорблению. Он прошелся взглядом по рядам, задерживаясь на некоторых лицах. Его взгляд упал и на Гейдриха. — Я не буду лгать вам о романтике войны. Но скажу одно, война – это работа, которая сейчас необходима. Пока вы читаете стихи, враг готовит снаряды. Пока вы спорите о коннотациях, враг планирует вторжение. Ваши знания, ваш интеллект – это огромная сила. Но сила, не готовая к защите, обречена. Капитан вынул из планшета лист бумаги. — По Высочайшему повелению Короля Альгена II, с сегодняшнего дня начинается запись добровольцев в Императорскую Армию. Предпочтение – физически крепким мужчинам с техническим или логическим складом ума. Вы, будущие учителя, ученые, писатели… Вы умеете думать. А на войне, господа, тоже нужно думать. Быстро, хладнокровно и эффективно. Армии нужны вы, которые смогут привести к победе нашу страну и нашу нацию. Он положил лист на кафедру. — Запись производится в военкомате на Привокзальной площади. Решение – за вами. Вы можете остаться здесь, в безопасности, и продолжать изучать прошлое. Или вы можете вписать свое имя в настоящее, чтобы у будущего была возможность существовать. И помните, ваша воля сейчас важна как никогда нашей стране. Долг зовет. Капитан отдал короткий, четкое воинское приветствие, повернулся и вышел так же стремительно, как и появился. В аудитории повисла гробовая тишина, которую не мог нарушить даже уличный шум. Профессор Геллерт стоял бледный, глядя в пустоту перед собой. Потом он беззвучно пошевелил губами и, не сказав больше ни слова, вышел вслед за капитаном, в аудитории наступила полная тишина. Остаток учебного дня рассыпался, как карточный домик. Объявления о заменах и отменах лекций следовали одно за другим. Атмосфера была уже не тревожной, а лихорадочной. Гейдрих, не в силах больше сидеть на месте, собрал вещи и вышел из аудитории. Он вышел из здания факультета. На улице было непривычно многолюдно для учебного часа, но теперь уже не было обычной суеты. Студенты и профессора кучковались у газетных киосков, где продавцы, срывая голоса, выкрикивали заголовки свежих, еще пахнущих типографской краской, экстренных выпусков. Их крики резали воздух, как ножи: — «Война! Интропия вступает в конфликт!» — «Читайте обращение Короля к нации! Полный текст!» — «Карамбаргас отвергает ультиматум! Мобилизация объявлена!» — «Долг зовет! Запись добровольцев открыта!» Гейдрих, сжав челюсти, подошел к ближайшему киоску и молча протянул монету. Продавец сунул ему в руки газету. Бумага была еще влажной от краски, и шрифт отпечатался у него на пальцах. Он развернул лист. На первой полосе, под гигантским, давящим черным шрифтом заголовка «ИНТРОПИЯ ЗОВЕТ», был напечатан портрет Короля Альгена II — суровый, в мундире, с непроницаемым взглядом. А ниже — столбцы текста. ВЫСТУПЛЕНИЯ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА КОРОЛЯ АЛЬГЕНА II "К Моему народу, к сынам и дочерям Великой Интропии, Юга и Севера!" Час испытаний настал. Не по нашей воле, но по злой воле тех, кто возжелал огня и крови, кто попрал священные законы суверенитета и человечности. В нейтральных водах, под мирным небом, вероломно атаковано и отправлено на дно наше торговое судно «Валтрон». Погибли наши граждане. Осквернен наш флаг. Нашему достоинству нанесена глубокая, нестерпимая рана. Совет Карамбаргаса и их королева, ослепленные гордыней и жаждой захвата, не только не принесло извинений, но и нагло отвергло свою вину. Более того, они продолжают свою агрессию против нашего давнего союзника, миролюбивой Павании, топча ее земли и угрожая самой основе свободного мира. Терпение Интропии велико, но оно не безгранично. Сила Интропии огромна, но мы обращались к ней лишь для защиты, а не для нападения. Сегодня на нас напали. Сегодня бросают вызов не просто границам, но самой идее нашего бытия — идее Порядка, Чести и Единства. Я, как ваш Король и первый солдат Интропии, не могу и не стану допустить, чтобы это оскорбление осталось без ответа. Чтобы наши друзья были растоптаны. Чтобы мир подумал, что воля Интропии может быть сломлена. Поэтому, в соответствии с доверенной Мне властью и лежащей на Мне ответственностью, Я ОБЪЯВЛЯЮ О ТОМ, ЧТО ИНТРОПСКАЯ ИМПЕРИЯ ОТНЫНЕ НАХОДИТСЯ В СОСТОЯНИИ ВОЙНЫ С КОРОЛЕВСТВОМ КАРАМБАРГАС. Приказ о всеобщей мобилизации резервистов уже отдан. Армия и Флот приводятся в полную боевую готовность. Но истинная сила нашей Империи — не только в ее штыках и броне. Она — в сердце каждого интропца. В его готовности пожертвовать покоем ради долга, личным — ради общего. Я верю в дух нашего народа — дух, который столетиями ковался в единении Юга и Севера, в труде ученого и солдата, рабочего и крестьянина. Я обращаюсь к добровольцам — к сильным духом, к тем, в чьих жилах течет горячая кровь предков. Империя нуждается в вас. Она зовет вас. Пусть каждый на своем месте исполнит свой долг: солдат — с оружием в руках, рабочий — у станка, ученый — в лаборатории, мать и сестра — в молитве и труде. Объединим наши волю и силы, как никогда прежде. Мы сражаемся не за трофеи, не за славу. Мы сражаемся за право жить по своим законам. За честь нашего имени. За безопасность наших семей и будущее наших детей. За то, чтобы свет разума и культуры, который мы бережно храним, не был погашен варварской силой. Вперед, сыны Интропии! С Богами которые оберегают этот мир, с честью и с верой в наше правое дело! Помните: Один Король, один Народ, одна Интропия! И пока мы едины — мы непобедимы! После прочитанного, у Гейдриха пошли мурашки по телу. Он не знал что делать, он хотел пойти на фронт, служить во благо своей страны, но он не мог бросить своих сестер, пока отец уехал к командировку в Новаранию. С такими мыслями он пошел домой. Войдя в квартиру и сняв свой китель он увидел как его сестры сидели за столом и что то обсуждали. — Я вам не мешаю? — Сказал Гейдрих слегка улыбнувшись. — Нет, не отвлекаешь, мы тут с Октавией обсуждали про парад который отменили и про то что... — В лице Аргеи повисла легкая грусть — Ты туда тоже идешь? — Честно скажу, мои дорогие сестры — Гейдрих сел на свободный стул рядом с Октавией и приобнял ее — Я хочу пойти на фронт. Октавия повернулась на него. — И ты будешь в такой же красивой форме? — Конечно, в самой красивой. — Погладив голову Октавии сказал Гейдрих — А ты что думаешь Аргея? Аргея слегка поникла взглядом — Я бы не хотела чтобы ты шел туда, мне страшно что ты не вернешься от туда и я останусь тут одна с Октавией — И что тогда будет с нами? — Аргея, я обещаю, я вернусь домой с фронта, живой и в полном здравии. Аргея поднялась со стула, подошла в Гейдриху и обняла его. Я в этом надеюсь. *** После такого разговора на кухне, Гейдрих с утра встал, одел свой китель и пошел на привокзальную площадь. Он остановился на краю площади, ошеломленный масштабом и накалом эмоций. Он видел лица. Много лиц. Юноши, немногим старше его, с горящими глазами и раздувающимися ноздрями, толкались к дверям, горланя патриотические песни. Мужчины постарше, резервисты с чемоданами и узлами, прощались с рыдающими женами и детьми — их уже призвали по мобилизации. Студенты в мундирах разных факультетов образовывали свои кучки, споря и куря. Были и рабочие в грубой одежде, и даже несколько крепких сельских парней с сумками через плечо, растерянно озирающихся на каменные джунгли города. Он сделал глубокий вдох, ощущая, как сердце колотится о ребра, и шагнул вперед, растворяясь в толпе. Запах пота, махорки, дешевого одеколона и свежего бетона ударил в нос. Его толкали, задевали плечом, кто-то наступил на сапог. — Эй, южный, не потеряйся! — донесся хриплый, насмешливый голос с явным северным акцентом. Рядом стоял коренастый парень в поношенной кожаной куртке, с насмешливыми, но незлыми глазами. — Тебе в ту очередь, для тех, кто с букварями не расстается, — он кивнул на отдельный, чуть менее людный поток, где преобладали студенческие мундиры. — Спасибо, — сухо кивнул Гейдрих, не желая вступать в пререкания, и направился туда. Очередь двигалась медленно, но упорядоченно. Здесь стояли в основном его ровесники. Кто-то нервно курил, кто-то лихорадочно спорил о тактике, стратегии, о том, куда их могут направить. Слышались обрывки фраз на южном и северном наречиях, иногда смешанных в причудливый гибрид — окопный жаргон рождался уже здесь, в тылу. — Говорят, на фронте уже вовсю гремят пушки, под Каменным Мостом… — Дурак, это же Паванская территория! Нас туда, наверное, перебросят… — А я слышал, у карамбарганцев аэропланов как воронья, все небо черное… — Да наши их как уток собьют! Гейдрих молча слушал, чувствуя себя чужим среди этой воинственной бравады. Его патриотизм был другого рода — не кричащим, а глубоким, выстраданным за учебниками истории и в спорах с Аргеей. Он думал не о том, как собьет аэроплан, а о том, сможет ли вынести вид крови. Сможет ли приказать, а если надо — и убить. Наконец, он оказался в длинном, пропахшем табаком и пылью коридоре. Из-за дверей доносились отрывистые вопросы, стук печатей. Гейдриха впустили в кабинет. За столом сидел немолодой, уставший генерал-майор с подведенными кругами под глазами. Рядом суетился писарь. — Фамилия, имя, отчество. Учебное заведение, — отчеканил генерал-майор, даже не глядя. — Фон Лихтенвальд Гейдрих Зигизмундович. Студент Императорского университета, филологический факультет. Капитан поднял на него глаза, и в них мелькнуло что-то вроде сожаления. — Интеллект. Хорошо. Год рождения? Состояние здоровья? — Октябрь 1890, состояние хорошее. Писарь заполнял бланк. — Языки? — Южный, северный. Читаю, пишу, свободно говорю на обоих. Генерал-майор кивнул, делая пометку. — Мотивы? — спросил он уже менее формально, глядя Гейдриху прямо в глаза. Гейдрих замер на секунду. — Долг. За «Валтрон». За страну. Чтобы… чтобы те, кто остался, могли жить под мирным небом, не зная бед. хмыкнул, но в уголке его губ дрогнуло нечто похожее на улыбку. — Благородно. Подпиши здесь. И здесь. — Он протянул листы. — Ты зачислен добровольцем. Получишь направление в 33-й пехотный полк «Новая Андара». Они формируются здесь же, в городских казармах. Прибыть к месту сбора до 18:00 сегодня. Со снаряжением обеспечат. Отсрочка на улаживание дел — до вечера. Следующий! Гейдрих вышел на улицу, сжимая в руке пожелтевший листок с печатью. Он был солдатом. Теперь это было официально. Чувство было странным — смесь гордости, пустоты и леденящего душу страха, который он тщательно глушил. Он не пошел сразу домой. Он бродил по знакомым улицам, смотрел на фасад университета, на окна своей аудитории, на маленькое кафе, где они с сокурсниками спорили о поэзии. Он зашел в магазин и на последние деньги купил две тонких тетрадки в кожаном переплете и новые карандаши — для себя и… на всякий случай. Дома его ждала гнетущая тишина. Аргея и Октавия сидели в гостиной. Они уже все поняли по его лицу. — Когда? — тихо спросила Аргея, без предисловий. — Сегодня. К вечеру. Октавия вскочила и бросилась к нему, обвивая руками. — Я тебе дам нашу общую фотографию в кулоне, которую я хотела подарить на день рождение — ее голос дрожал. — Спасибо, Октана, — он погладил ее волосы, глядя поверх головы на Аргею. Та сидела, сжав руки в кулаки, губы ее были плотно сжаты. Но в ее глазах уже не было прежнего вызова. Был только страх и неподдельная боль. Сборы были недолгими. Уложил в кожаный портфель минимальное: сменное белье, тетрадь и карандаш, Надел свой китель, Октавия с Аргеей вручили ему кулон на цепочке с их совместной фотографией. Прощание было горьким и быстрым. Долгих речей не было. Объятия, сдержанные слезы Октавии, сухое, крепкое рукопожатие Аргеи (Которая не могла сдержать слез). Он поцеловал их обеих в лоб и вышел за дверь, не оглядываясь. Оглянуться — значило расплакаться самому. *** Городской плац перед казармами 33-го полка заливал свет уличных керосиновых фонарей. Здесь царил уже не хаос, а жесткая, зарождающаяся организация. Сотни молодых людей в гражданском, как и он, стояли в шеренгах, получали со складов амуницию: вещмешок с покрывалом, сапоги, черная джинсовая рубашка с черными джинсами, обычная черная рубашка и красный галстук, с черной фуражкой на которых был светло серый интропский крест с перекрестными мечами в форме X, по цвету были так же черными, скатанные в трубку ремень и портупея с подсумком для патрон и чехол где была фляга с котелком . — Фон Лихтенвальд? Сюда! — штабс-капитан с лицом из гранита и голосом, похожим на скрежет железа, указал ему место в строю. Гейдрих присоединился к другим. Рядом с ним оказался тот самый коренастый северянин в кожаной куртке, теперь уже тоже в неглиже. — Ну что, встретились, — он буркнул, но в его тоне уже не было насмешки, а лишь усталое принятие. — Меня Зигварт звать. Кузнецом был, 5 лет назад служил, дослужился до гефрайтера, а сейчас, опять воевать. — Гейдрих, просто Гейдрих. — Знаю, слышал, когда про тебя генерал-майор, писарю институтского отдела говорил, — Зигварт мотнул головой. — Два языка… Тебе, поди, в штаб, бумажки переводить. А нам, простым, в окопы, грязь месить. Их перебил штабс-капитан, начав выкрикивать имена и распределять по ротам. Ночь превратилась в калейдоскоп неясных образов: грузовики, подвозившие снаряжение; короткая строевая муштра под оглушительный крик инструкторов, стрельбище и прочая подготовка молодого солдата; щиплющий желудок армейский ужин из баланды и черного хлеба в огромной, пропахшей дезинфекцией столовой. Потом их загнали в длинный, низкий барак с двухъярусными нарами. Воздух был спертым, пахло хвоей от матрасов, кожей и человеческими телами. Гейдрих, получив место на верхней полке, с трудом взобрался на него. Он лежал в темноте, прислушиваясь к храпу, вздохам, чьим-то сдавленным всхлипываниям в подушку. Он думал о сестрах, о книгах, о музыке Аргеи и очень сильно нервничал и переживал. Утром их подняли затемно. Завтрак, проверка снаряжения, построение на плацу. Перед строем появился , штабс-капитан командир полка. Он говорил о чести полка, о долге, о предках, о том что в полку будут руководить группами унтер-офицеры. Гейдрих почти не слышал. Он смотрел на восток, где над крышами казарм начинало розоветь небо. Туда, где уже была война. — По вагонам! — прозвучала команда. Их колонна двинулась к вокзалу, который был забит провожающими людьми и жандармерией, следящая за порядком, там уже стоял длинный состав из товарных вагонов с надписью мелом на бортах: «Люди» и «33-й ПП». Солдаты, толпясь, начали забираться внутрь,. Вагоны были темными, с зарешеченными окошками, с двумя ярусами нар, с печкой-буржуйкой посередине. Запах смолы, угля и овечьей шерсти от шинелей. Гейдрих устроился у стенки, положив ранец под голову. Рядом, усевшись на свою джинсовку, сидел Зигварт, что-то недовольно бормоча. Двери вагона с грохотом задвинули, заблокировав снаружи. Свет проникал только через щели. Раздался резкий, тоскливый гудок паровоза, тот самый, что он слышал из окна своей комнаты обычно в вечернее время. Вагон дернулся и медленно, со скрежетом, тронулся. Началось долгое, утомительное путешествие на к линии фронта. К Интропско-Карамбарганской границе. К войне. В полумраке вагона, пока поезд набирал ход, Гейдрих услышал рядом с собой голос, обращенный к нему же. Голос был спокойным, с легким, чуть певучим акцентом, коверкающим южные гласные — новоранский оттенок. — Место свободно? — Садись, раз спрашиваешь. Молодой человек на вид 24 лет в добротной, форме интропских войск, устроился напротив Гейдриха. В тусклом свете из щелей можно было разглядеть открытое лицо. Он ловко развернул свой сверток, достал кусок хлеба и, поймав взгляд Гейдриха, кивнул. — Карл Людвиг ван Либернахт. Доброволец из Новарании. Гейдрих, немного удивленный, кивнул в ответ, чувствуя, как лед одиночества внутри дал первую трещину. — Гейдрих фон Лихтенвальд. Интропия. Приятно познакомиться - произнес на несколько ломаном южном Карл садясь напротив Гейдриха кладя свои вещи на пол. В вагоне вначале воцарилась тишина – Так значит ты здешний? - спросил Карл чтобы начал хотя-бы какой-нибудь диалог. – Да. Я Интроповец, с самого рождения тут живу, ты сам откуда будешь? – Как я сказал ранее, я агекомен с Новарания. Я вызваться доброволец в ваш полк. Сам я из города Ллояль. Ломаный Южный Карла слегка поднял настроение Гейдриху, он редко мог видеть кого-то из другого государства, а уж тем более говорить на его родном языке, пусть и ломаном, это дало ему понять что он не одинок. – Ллояль? Там же мой отец прямо сейчас! – В Новарании?.. В Ллояле? Вагон слегка дёрнулся, колёса протяжно заскрипели, и поезд снова набрал ход. – Он там послом работает. Давно уехал, ещё до того как это все началось. – О, понимаю... - Карл кивнул немного наклонив голову. - Быть далеко, наблюдать, это... тяжело? – Думаю, тяжело. Когда слышишь о событиях издалека, но не можешь вмешаться… Для человека, привыкшего думать и писать, это почти пытка, особенно если там находятся родные люди, ты начинаешь за них переживать, но ты не можешь их защитить, потому я и вызвался, чтобы защитить свою родину и свою семью... Гейдрих открыл медальон с фотографией своих сестер и смотрел на их лица – Они... красивые - сказал осторожно Карл - Понимаю... Заботиться о семье - это сильно. Гейдрих тяжело вздохнул и положил медальон обратно в карман. – Да, многие думали что интеллект и книги смогут защитить нас от мира, но мир оказался другим. Он требует действий, а не размышлений. Карл кивнул немного прищурясь в этом полумраке. – Я тоже. Я писать, я учить, а теперь что? Я ехать на фронт. С винтовка. Вагон изредка дёргался из стороны в сторону, монотонный гул колес уже стал более привычным, а снаружи уже совсем стемнело, так что в вагоне погрузилась тьма. Карл прислонился к стенке вагона уже ничего не разбирая в темноте. – Страшно... да? Гейдрих лишь смотрел в эту непроглядную тьму в том самом решетчатом окне, где изредка виднелись звёзды и Луна. – Да, - ответил он медленно - Страшно... Но сидеть дома, думать о том, как там умирают люди, как возможно враг все ближе приближается, я так не могу. Карл слегка вздрогнул от этих слов. – Я понимать, мы должны быть смелый. Для себя. И для тех кто ждать нас дома. Гейдрих кивнул и его рука вновь скользнула к медальону. – Я боюсь не только за себя, сколько за тех кто дома, за свою семью и за всех тех невинных людей что вероятно всего погибнут. Стук колёс ударил по металлу, словно напоминание о том, что впереди ждёт неизведанное. Тьма вокруг стала гуще, и в ней казалось, что слышно почти каждый шёпот своих мыслей. Карл повернулся к Гейдриху. – Ты думать, о смерть? Гейдрих на время замер, но позже ответил: – Думаю, с самого того момента как мы отъехали, я часто думаю о смерти, я обещал своим сестрам вернуться, но, я уже сомневаюсь. Прошло всего несколько часов, а я уже очень сильно скучаю по ним. Пусть они иногда и могут доставлять неприятности, но они моя семья и я их люблю.. Карл положил руку на плечо Гейдриха. – Ты хороший человек. Только, давай не будем думать о плохом? – Как тут можно не думать о плохом? - чуть с раздражением и некой подавленностью произнес Гейдрих - Я обещал им вернуться, но, теперь я сомневаюсь в своих словах... Все замолчали, время шло мучительно долго и наконец-то показались первые лучи зари, многие из солдат спали, в том числе и Карл. Однако Гейдриха все никак не могли покинуть тревожные мысли. Вдруг неожиданнои резко поезд остановился что мгновенно всех разбудило. – Приехали? - шепотом произнес Карл вставая и собирая свои манатки. Все по одному выпрыгивали с вагона один за другим, после чело все ушли на построение. Все прибывшие солдаты встали в шерингу по росту где главнокомандующий вышел перед ними и начал произносить свою речь: –Солдаты! Вы прибыли на передовую не для парадов и не для утех. Вы прибыли сюда, чтобы стоять. Стоять насмерть. Чтобы враг не прошёл ни на шаг дальше этой черты, за которой — ваши дома, ваши семьи, ваша земля. Нас мало. Нас всегда было мало. Но мы всегда стояли. Потому что за нами — не просто линия на карте. За нами — Интропия. Наши города, наши сёла, наши могилы предков и колыбели наших детей. И пока мы дышим, они не будут осквернены, не будут растоптаны. Я не буду врать вам и говорить, что это будет легко. Но я обещаю вам славы. Я обещаю вам грязь, кровь, холод и страх. Я обещаю вам, что вы будете скучать по дому. Я обещаю вам, что вы увидите смерть — и не только вражескую. Но я также обещаю вам вот что: каждый из вас, стоящий здесь сейчас, уже победил. Победил в себе малодушие, победил удобство, победил желание отвернуться и сказать «это не моя война». Вы пришли сюда по зову долга. И в этом — ваша сила. Сила не в одной винтовке, а в товариществе и сплоченности нашей нации. Не в одном смельчаке, а в братстве, которое завяжется здесь, в окопах. Запомните лицо того, кто стоит слева и справа от вас. Это — ваша новая семья. Вы будете есть из одного котелка, делить последний сухарь, спать плечом к плечу. И доверие к нему, к его бдительности и стойкости — это то, что спасёт вам жизнь. А ваша стойкость — спасёт его. Враг силён. Он идёт, чтобы всё сжечь и сравнять с землёй. Он не знает наших лесов, наших рек, нашей стужи. Но главное — он не знает, за что мы готовы умирать. А мы знаем. Мы будем биться за каждый холм, за каждый перелесок, за каждую родниковую лужицу. Потому что это — наше родное. Возможно, не всем из нас суждено вернуться под отчий кров. Но я клянусь вам памятью всех, кто пал до нас: враг не войдёт в наши дома, пока хоть один из нас жив и способен держать оружие! Унтер-офицер окончил свою речь, его лицо было жесткое и непоколебимое, словно гранит. – Те кто могут грузитесь в грузовики, остальные за мной, строевым шагом. Многие двинулись за ним строевым шагом, единицы выдвинулись на машинах набитые разными мешками и прочим инженерном оборудованием, по размокшей грунтовой дороге двинулись вперед машины растворяясь в утреннем тумане, Карл и Гейдрих пошли пешком как практически все остальные солдаты распевая вместе с ними маршевые песни интропской армии, через пол часа такой ходьбы, они пришли к поляне, где люди, которые ехали на грузовиках, уже разгружали ящики и оборудование. – Солдаты! Построиться! - рявкнул Унтер-офицер. Все солдаты, практически мгновенно, встали в шеренгу и их главнокомандующий вышел перед ними. Разделив их на две группы он начал распределять задачи. – Группа Один, взять из кузова по лопате, остальные топоры, пилы и приступить к ройке окопа и землянок в них! Группа номер Два! Всем от туда же взять все тоже самое и идти назад, на метров 200, копать задние траншеи, а после того как все закончат, идти еще на 200 метров и вырыть артиллерийский вал, для будущей огневой поддержки, приступить к размещению! Гейдриху и Карлу выпала участь копать окоп 1 линии обороны, они вдвоем подошли к автомобилю, взяли себе по лопате и отойдя на несколько метров дальше где были другие такие же из первой группы, и начали копать. Гейдрих вонзил лопату в промёрзшую землю. Лезвие со скрежетом прошло сквозь тонкий сёрный наст и глухо ударилось о спрессованную глину. Карл, стоя рядом, повторил движение. Первые несколько ударов давались тяжело — непривычные мышцы жалобно ныли. — Глупо как-то, — сквозь зубы процедил Гейдрих, с усилием отбрасывая ком земли. — Всю жизнь учился, книги читал, споры о философии вёл… А теперь вершина моих интеллектуальных усилий — вот эта яма. Глубокая яма. Карл, тяжело дыша, выпрямился, опираясь на черенок лопаты. — Яма — это тоже философия, — сказал он, и в его ломаном южном теперь слышалась не только неуверенность, но и какая-то своя, медлительная мудрость. — Хорошая яма… она жизнь спасает. Плохая яма… нет. Мы сейчас хорошую яму делаем. Это важно. Гейдрих фыркнул, но в его фырканье было больше горечи, чем насмешки — Важно. Чтобы в ней сидеть и ждать, пока тебя или убьют, или ты убьёшь. Великолепная перспектива для почти уже выпускника университета. – А чего ты ожидать? – Я ожидал что я буду учителем, либо философом или филологом в университете. Он остановился, вытер пот со лба грязным рукавом. Рука сама потянулась к карману, где лежал медальон, но он сдержался. — А ты? Ты вроде старше меня, уже должен работать. — Учитель, маленьких детей учил, — лицо Карла в тщетной попытке улыбнуться исказила гримаса усилия. — Буквы. Цифры. Как дерево растёт. Как птицы летают на юг. Простые вещи. Теперь… — он махнул лопатой в сторону едва наметившейся траншеи, — теперь буду сам учиться, как из глины дом делать. И как из винтовки… стрелять. Странные уроки. Они копали ещё несколько минут молча. Лопаты стучали, земля поддавалась легче по мере углубления. Физический труд, как ни странно, немного приглушал тревожные мысли. — Знаешь, о чём я сейчас думаю? — неожиданно сказал Гейдрих, и в его голосе впервые зазвучала не только горечь, но и усталое принятие. — Я думаю, что мой отец, со всеми его дипломатическими нотами и тонкой политикой, сейчас был бы гораздо сильнее меня он как ника, отставной штаб-капитан. Он может целым отрядом руководить. А я… я только могу выкопать окоп, в котором смогут укрыться десять человек. В котором, возможно, выживут десять человек. Это… это тоже действие. Не такое, о котором я мечтал, но действие. Карл кивнул, и в его глазах вспыхнуло одобрение. — Видишь? Уже лучше. Ты не просто яму копаешь. Ты копаешь убежище для таких же как ты. Для своей новой семьи, как тот командир говорил. Отвечаю, однажды твоя яма спасет жизни многим людям, и это не только солдаты, но и другие люди. Он посмотрел на линию таких же, как они, согнутых фигур, разбросанных по равнине. Каждый рыл свой отрезок, но постепенно отдельные ямы начинали соединяться, образуя зигзагообразную линию. – Эй, новички! - послышался голос Унтер-офицера - Не копай ровно! Зигзагом! И углубляй, пока по пояс не будет, а лучше по горло! Или вы хотите, чтобы вам головы снесло? Гейдрих и Карл переглянулись. И в этот раз в их взгляде была уже не только растерянность, но и тень понимания, солидарности. Они покорно начали менять направление траншеи, делая её ломанной. – Зигзагом, значит зигзагом – пробормотал Гейдрих, орудуя лопатой с некой решимостью. Прошел час, может быть два или больше. Друзья отошли на небольшой перерыв. Карл опёрся на стенку окопа, достал из кармана пачку сигарет и взял одну. – Сигаретку? - произнес Карл протягивая коробок – Давай - ответил ему Гейдрих сидевший рядом на земле. Гейдрих взял одну сигарету, а Карл, убрал коробок обратно в карман, достал коробок спичек, поджёг свою сигарету и сигарету Гейдриха, сделал глубокий вздох и расслабленный выдох пошел следом. Вдруг прозвучал свист. – Эй вы! перерыв окончен! Продолжаем! - опять послушался грубый голос Унтер-офицера Друзья опять взялись за лопаты и продолжили свое дело. – Ты вообще давно куришь? - спросил Гейдрих у Карла держа сигарету в зубах. – Давно, сам уже не помню когда начал. Возможно ещё с пятнадцати лет, когда решил попробовать те что оставил на столе. Такая гадость – Так а почему ты продолжаешь? – Отвыкнуть не могу, приелись, вот и курю – А я так, если предлагают, беру, не предлагают, не беру, у меня две младших сестры, надо быть для них примером силы. Так они и работали до заката, пока Унтер-офицер не объявил смену групп. Тем кто копал, разрешалось пойти в ближайшую деревушку, перекусить и выпить. У всех солдат сразу же расширились глаза от радости. Мышцы горели огнем, но траншея уже начала проявлять форму. Они выбрались из окопа и присоединились к потоку таких же замызганных, согбенных фигур, бредущих по проселочной дороге к тлеющим вдали огонькам. Зайдя в деревушку, все разбрелись кто куда. Но Гейдрих и Карл, просто прогуливавшись наткнулись на таверну «Черная Устрица». Не долго думая они зашли туда, внутри была теплая атмосфера, время уже было позднее, но для таверны это только разгар рабочего дня. Она вся была заполнена потными крестьянами после работы в поле и прочих ремесленников, теми же солдатами что из их числа "копальщиков". В воздухе перемешивались запахи перегара, сигаретного дыма и масла. Гейдрих с Каналом подошли к Барной стойке, их встретил с улыбкой местный Бармен. – Оу, добрейшего вечера, защитники. Что-нибудь будете заказывать? – Здравствуйте, - ответил Карл - у вас есть Новаранское пиво? – А то! - с усмешкой произнес бармен наливая ему в большой стакан светлую пенную жидкость и отдал Карлу, которую он с радостью начал пить – А вам? Что-нибудь желаете ли, юноша? – Вина красного, и что нибудь поесть, мне и моему другу. - с усталостью в голосе сказал Гейдрих Бармен вытащил ему стопку и налил ему вина, а позже принес две тарелки с кашей и мясом. – Если что-то понадобится, позовите - сказал бармен прежде чем удалиться обслуживать других посетителей. Карл с жадностью отхлебнул пива, поставил кружку со стуком и тяжело выдохнул. Гейдрих медленно потягивал вино, чувствуя, как кислинка сводит скулы. Его взгляд блуждал по залу: по красным от натуги и хмеля лицам, по рукам, сжимающим стаканы — тем же самым рукам, что сегодня сжимали лопаты. – Ладони горят, — негромко сказал Гейдрих, больше самому себе, разглядывая красные водянистые волдыри на своих пальцах. Карл кивнул, не глядя, потянулся за сигаретой. – Утром будут болеть. Плечи, спина. Потом привыкнешь. – К этому? – в голосе Гейдриха прозвучало неподдельное изумление. – Привыкнуть к тому, что все тело ноет, как один сплошной синяк? – Не к боли. К тому, что это теперь – это норма, – Карл чиркнул спичкой, осветив на мгновение свое усталое, осунувшееся лицо. Он затянулся, выпустил струйку дыма в задымленный потолок. – Завтра будет так же. И послезавтра. Пока не… – он не договорил, махнув рукой. – Пока не кончится? – тихо догадался Гейдрих. – Пока не сменим позицию, но это вряд-ли возможно в ближайший месяц. Или пока нас не... – Карл сделал еще глоток пива. Разговор повис в воздухе, тяжелый и понятный без слов. Гейдрих снова посмотрел на свои руки. Руки писца, студента. Теперь они были руками землекопа. Он сжал кулак, чувствуя, как кожа натягивается на свежих мозолях. Странное, почти дикое чувство – гордости? Нет. Скорее, факта. Вот они, его руки. Вот что они теперь могут. Рыть. Держать. Может быть, скоро – стрелять. – Сестрам напишу, – вдруг сказал он. – Сегодня. Гейдрих сделал ещё один глоток и снова погрузился в раздумья. Карл одобрительно хмыкнул, переводя взгляд на своего друга. — Хорошая мысль. Скажи им... что ты в порядке. Что работа тяжёлая, но справедливая. Что у тебя появиться новый друг-новоранец, который учит тебя копать яма по всем правилам. В его голосе зазвучала слабая, но искренняя усмешка. Гейдрих впервые за день почувствовал, как уголки его губ сами тянутся вверх в ответ. — Обязательно упомяну. Младшая, Октавия, наверное, представит меня в героической стойке с лопатой наперевес. А старшая, Аргея... Аргея вздохнёт и скажет: «Я же говорила, что это всё глупость, лучше ты бы продолжал учиться, а не окопы копал, под угрозой смерти». — Но она все равно будет ждать твоего письма, — уверенно сказал Карл, допивая пиво. — Все ждут. В дверь таверны ввалилась новая группа солдат, шумная, с лицом, обветренным вечерним ветром. Среди них Гейдрих увидел Зигварта. Тот, увидев их, направился к стойке, кивком поприветствовав. — Живы, интеллигенты? — спросил он, заказывая кружку темного эля. — Яму свою уже до Карамбаргаса докопали? — Пока только до центра Акреи, — парировал Гейдрих, к собственному удивлению. Шутка вышла сама собой, грубоватая и простая. Зигварт фыркнул, но в его глазах мелькнуло одобрение. — То-то же. Завтра унтер-офицер заставит углублять. Говорят, к утру ждём пополнение — пару пулемётных расчётов и миномётную бригаду. Так что ваша яма должна стать и станет самым модным салоном на передовой. Разговор перетек на слухи, на тяготы быта, на откровенно глупые армейские байки. Гейдрих слушал, изредка вставляя слово, и чувствовал, как ледяная скорлупа отчуждения, с которой он прибыл, потихоньку трескается. Эти люди были разными — грубыми, простыми, необразованными с его точки зрения. Но они были здесь и делили с ним эту грязь, эту усталость и эту кружку дешёвого вина. В бар зашел Унтер-офицер с еще одной группой солдат. — Господа солдаты! Ваше время вышло, вы должны отправиться обратно на свои позиции. Гейдрих и Карл вместе с остальными солдатами вышли из бара, на улице была уже ночь, она была густой и звёздной. Холодный воздух обжёг лёгкие, прогоняя табачную и пивную духоту. Деревня спала. Лишь изредка в окнах мигали огоньки от свеч и керосиновых ламп, да слышался отдалённый лай собак и мычание скота. Они молча шли по проселочной дороге обратно к позициям. Боли в мышцах, притупленные алкоголем, теперь возвращались с удвоенной силой, каждый шаг отдавался ноющим эхом в спине еще больнее чем было. Карл шёл рядом, молчаливый, только его тяжёлое дыхание выдавало усталость. От него пахло пивом, махоркой и потом — простым, человеческим запахом, который теперь был и запахом Гейдриха. Это уже не казалось чем-то чуждым. — Никогда не думал, что смогу выпить столько и не упасть, — пробормотал Гейдрих, больше чтобы разорвать тишину, давящую тяжелее, чем шинель. — Ты выпить всего 1 бокал вина, — глухо ответил Карл. — Я вот целых 2 кружки новоранского, такая вкуснота, напоминать мне о дом. — Дом, — повторил Гейдрих. Да, именно этого он и хотел. Забыть на минуту о том, что где-то там, в темноте, может притаиться смерть И вернуться домой, к сестрам, но он в суровой реальности, куда сам попал, по своей вине. Впереди, на пригорке, чернели силуэты неглубоких ещё но уже цельных траншей. У самой позиции их окликнул часовой — тёмная, недвижимая фигура с винтовкой наперевес. — Свои, — хрипло отозвался Зигварт, шедший впереди группы. — Возвращаемся с временного увольнения. — Проходи, — часовой сделал шаг в сторону, и его лицо на миг осветилось тлеющей цигаркой. Глаза, привыкшие вглядываться в темноту, бегло окинули каждого. Гейдриху почудилось, что в этом взгляде есть что-то общее с взглядом профессора Геллерта — та же оценивающая строгость, только предмет оценки был иным. Они спустились в свою траншею. Теперь она выглядела чуть лучше чем до увольнения, постаралась 2 подгруппа которая работает ночью. Грубые земляные стены, с где то уже заделанные досками из рядом срубленных деревьев, запах сырой глины и корней, такой же дощатый настил на дне как и на стенках. Кто-то уже разжёг небольшой огонь в консервной банке из под еды, и её тусклое, дрожащее пламя отбрасывало через дырки в банке, причудливые тени на стены. — Так вы двое, — скомандовал унтер-офицер, появившись как из-под земли сзади. — Завтра подъём в пять. Работы — выше крыши, а вы тут прохлаждаетесь, наряд выдать? — Гейдрих и Карл переглянулись и синхронно покачали головой. — То-то же, советую поспать вам поспать, пока можете. Унтер-офицер пошел дальше по окопу. Карл с облегчением выдохнул и толкнул Гейдриха в плечо. — Пойдем в землянку, пока этот, не вернуться обратно. Они пошли назад по окопу, найдя брезентовое покрывало на одной из стен, они открыли её и зашли вовнутрь. Внутри их ждала небольшая землянка с двух этажными нарами, которые они делали с утра, пройдя чуть дальше, они заняли свои дальние нары в углу землянки и разместили свои ранцы рядом с нарами, Карл лег сверху, а Гедйрих устроился снизу Он достал из ранца одну из купленных тетрадей и карандаш. При свете керосиновой лампе, которая стояла на самодельном столе, который выполнял функцию обеденного и письменного стола, прикрывшись покрывалом и снятой джинсовой рубашкой от любопытных взглядов, он начал писать. Карандаш скользил по бумаге, выводя чёткие, с наклоном буквы — те самые, что ещё недавно выводили конспекты в университете. «Дорогие Аргея и Октавия. Пишу вам при свете дальней керосиновой лампы, которая, впрочем, даёт больше дыма, чем тепла и света при таком малом огне. Я жив, здоров и даже сыт — нас сегодня накормили кашей с мясом в таверне, а после тяжёлой работы это показалось пиром богов. У меня появился друг. Его зовут Карл, он из Новарании, доброволец, как и я. Он был учителем в Новорании, учил детей. Теперь он учит меня, как правильно копать траншею, чтобы она могла спасти жизнь, я думаю он уже служил в новоранской армии. Удивительно, как быстро меняются уроки…» Он замолчал, прислушиваясь к ночи. Откуда-то издалека, с востока, донёсся приглушённый, низкий гул, похожий на очень далёкий гром. Все в землянке нервно встрепенулись. Гейдрих почувствовал, как Карл, уже устроившийся было спать, начал ерзать сверху, выглянув чуть вперед чтобы увидеть карла сверху, он увидел что Карл напряжённо вслушался через стенку. — Это что? — шёпотом спросил Гейдрих. — Артиллерийский залп, — тихо ответил Зигварт вставший со своей офицерской лежанки сделанная из веток, иголок и прочей травы, уже одевавшийся на выход. — Наши или их — хрен разберёшь. Далеко. Лучше все спите, а я пойду пройдусь по траншее. Зигварт вышел из землянки, с пачкой махорки в руках. Гул стих, растворившись в ночном ветре. Но ощущение изменилось. Тишина стала настороженной, звенящей. «…Только были слышны отдалённые звуки, — продолжил писать Гейдрих, — но не пугайтесь. Это далеко. Здесь, на нашем участке, пока тихо. Мы роем землю, и я нахожу в этом странное утешение, особенно зная, что все двигаются к общей цели. Ты была права, Аргея, это тяжёлый и немудрёный труд. Но когда видишь, как из отдельных ям вырастает единая линия обороны, понимаешь, что даже самая маленькая лопата земли — это кирпич в стене, которая не пустит врага к вам. Октавия, ты спрашивала, красивая ли у меня форма. Она хоть и грязная, пропахшая потом и землёй, но она прекрасна во всем, я горжусь ею больше, чем когда-либо. Обнимаю вас двоих, очень крепко и помните, что я всегда с вами. Ваш брат, Гейдрих.» Он сложил вырванный тетрадный лист в письмо, сунул в тетрадь и убрал её в ранец. Письмо нужно отправить, но как? — Написал? — тихо спросил Карл выглядывая снизу. — Написал, только как его отправить то? — У Зигварта спросить завтра. А теперь спать, спокойный ночь. Гейдрих лёг на бок, глядя в узкую щель между досками и земляной стенкой. Мысли путались, усталость валила с ног, но сон не шёл. Он думал о звуке, похожем на гром. Он думал о том, что где-то там, за лесом, уже идёт настоящая война. И что эта тихая, полная тяжёлого труда передышка — всего лишь затишье перед бурей. Вдруг совсем рядом, может быть, в паре километров, послышался взрыв. За ней — короткая, отрывистая очередь, похожая на треск сухих веток. Потом ещё одна. И снова тишина, теперь абсолютная, давящая. — Это уже ближе, — пробормотал кто то снаружи. — Патруль, наверное. Или диверсанты. Марш на дозор, чёрт побери! — прошипел унтер-офицер за брезентовой тканью где то в траншее. Гейдрих закрыл глаза, сжав кулаки. Страх, холодный и липкий, снова подполз к горлу. Он ощутил движение койки — Карл сверху уже заснул и ворочался во сне. И тогда Гейдрих сделал то, чего не делал с детства, — тихо, чтобы никто не услышал, начал плакать. Через пять минут, он уснул.
ТЕЛЕГРАМБот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
ВКОНТАКТЕБольшая библиотека с любыми жанрами и авторами
Большая Библиотека
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2 книги
Загрузка...