Первый день северного ветра

Первый день северного ветра

– Ты врал мне.

– Да.

Сначала скрестились взгляды, затем настало звенящее время клинков, а его сменило кровавое время смерти.

Мы были учениками одного учителя. Вернее, Рахх‑д’халан был учеником – а я… Я была ученицей. В Семибашенной Аль‑Рассайле не очень‑то принято, чтобы девицы из благородных семейств упражнялись в искусстве владения клинком, но это и не запрещалось. Мне было пятнадцать лет, и я думала, что почти вся жизнь уже прожита, а все, что мне осталось – навеки угодить в гарем какого‑нибудь жирного старика. В гарем не хотелось – я мечтала стать легендарной воительницей, спасти свою страну и прославиться в веках.

Нашим учителем, кстати, как раз и был жирный старик. Толстяк Рахман. Он с одинаковой легкостью пил вино, слагал и читал вслух стихи и рубился кривым джайранским мечом. А когда все вышеперечисленное Рахман делал одновременно… О, тогда тем, кому посчастливилось узреть это, грезилось, что на землю сошел некий бог древних сказаний.

Но не об этом речь.

Итак, я и Рахх‑д’халан. Молодой, красивый, умный, из благородной и древней семьи – что еще надо, чтобы в него влюбиться? Я влюбилась, и он говорил мне, что любит меня. Мы гуляли вечерами по набережной, он читал мне стихи о любви, начиналась весна, все вокруг цвело.

– Мы могли бы пожениться, – иногда говорила я, мечтательно глядя на Рахх‑д’халана.

Он мрачнел, порой даже отворачивался и долго смотрел на заходящее солнце.

А потом говорил:

– Боюсь, этого никогда не случится. Наши родители никогда не позволят. Ведь ты – человек, а я…

Рахх‑д’халан не был человеком, он был лх’хайром.

Люди не любили лх’хайров, а лх’хайры не любили людей, так повелось с давних пор. Почему? Не знаю. Наверное, никто не знает, только издревле мы рассказываем сказки о том, как лх’хайры воруют из колыбелей грудных младенцев и пьют их кровь, а лх’хайры рассказывают такие же сказки, только там люди пьют кровь их младенцев.

Хотя люди и лх’хайры очень похожи, внешне почти не отличить, особенно в темноте. У лх’хайров зеленоватый цвет кожи, слегка раскосые глаза с поперечными черточками узких зрачков – все это очень легко скрыть под одеждой, прикрыть маской.

Лх’хайры кочевали где‑то на юге, но однажды их вожди пришли к правителю Аль‑Рассайлы и испросили разрешения поселиться у реки Аршад, где земли были не очень плодородными, и практически не было людских деревень. Султан Аль‑Рассайлы семь дней и семь ночей говорил со своими советниками, а затем дал ответ.

Лх’хайрам было позволено поселиться на тех землях, но они должны были заплатить.

Плата была нелегкой.

По золотой монете с каждого, вне зависимости от возраста. По серебряной монете за каждую голову скота. И по медной – за каждую повозку.

Но самым тяжелым было то, что городской колдун взял у каждого лх’хайра по капле крови и омыл в той крови рубин, нареченный позже Камнем Смерти. Три дня и три ночи творил он заклятья, и к исходу третьего дня камень приобрел такую силу, что если бы разбил его любой человек, то все лх’хайры, принесшие клятву верности Аль‑Рассайле, и даже все их родичи, а также потомки, мгновенно умерли бы на месте.

Но если бы тот камень разбил лх’хайр, заклятье должно было разрушиться. И потому денно и нощно стояла у камня стража и бдительно хранила рубин не только от лх’хайров, ибо в самой Аль‑Рассайле их, почитай, что и не было (лишь изредка приезжали к нам их торговцы, да раз в год лх’хайры привозили султану налоги), но и от людей, которым могло бы взбрести в голову разбить Камень Смерти. Я знала о Камне почти все, потому что мой отец Айдар был тем самым колдуном, а Камень лежал в нашем саду, на низком мраморном столике. Семь лучших воинов султана Аль‑Рассайлы сторожили его, хотя толстяк Рахман и говаривал порой, что, если он того пожелает, все семеро разом не смогут справиться с ним.

Итак, лх’хайры поселились у реки Аршад, и лишь один лх’хайр жил в Аль‑Рассайле с самого младенчества – Рахх‑д’халан, сын вождя лх’хайров Танар‑ах’хана. Султан решил, что волшебства Камня Смерти ему мало для того, чтобы быть уверенным в верности лх’хайров, и потребовал у них заложника. Но, хотя Рахх‑д’халан и был заложником, его воспитывали со всеми подобающими почестями, обучая и наставляя во всех приличествующих благородному мужу умениях и искусствах.

И потому, что он был заложником, мы гуляли по набережной лишь под бдительным присмотром стражников.

Впрочем, со временем – а он прожил в Аль‑Рассайле уже четырнадцать лет – к нему привыкли. Сам Толстяк Рахман как‑то признался мне, что он привязался к Рахх‑д’халану.

– Из вас неплохая пара вышла бы, – сказал он, утирая с могучей бычьей шеи пот, – да не поймут этого. Ни люди не поймут, ни зеленомордые. А так – хороший парень, нравится мне его учить.

Зеленомордые – именно так звали их в народе. Некоторые – потому, что привыкли, и, называя лх’хайров зеленомордыми, даже не думали, что как‑то задевают их. Но были и другие. Смутные слухи ходили в городе о том, что есть в Аль‑Рассайле люди, которые одевались в черные балахоны и ночами нападали на тех лх’хайров, что неосмотрительно покидали свой дом в одиночку. Вождь Танар‑ах’хан не раз уже подавал султану жалобы, однако султан ничего не мог поделать с этим. Или делал вид, что не мог.

А в самой Аль‑Рассайле все было спокойно. Начиналась весна.

Когда с севера, от далекого моря дует прохладный ветер, так не похожий на свирепые черные ветры южных и западных пустынь, что несут с собой лишь горячий песок, когда наступает месяц дахмар, в Аль‑Рассайле случается праздник. Три дня и три ночи люди веселятся по всему городу, в эти дни принято носить маски, пить вино без всяческих ограничений и любоваться небесными огнями, которыми славятся мастера Аль‑Рассайлы. Но самое главное в Дни Северного Ветра – конечно же, любовь. Потому что даже сама пустыня расцветает, когда касается ее своим дыханием ветер, несущий живительную влагу северных морей. И пусть мимолетно это цветение, пусть через три десятка дней юг и запад вновь отвоевывают пустыню, все равно, в эти дни можно верить, что вечна жизнь, и любовь непобедима.