Первый период: обыграй меня

Глава 1. Джордан

Двадцать седьмое сентября

Холодный воздух пустой хоккейной арены царапает легкие и щекочет кожу под формой, будто проверяя меня на прочность. Я выигрываю вбрасывания не смотря на усталость — пальцы скользят по клюшке, хватка крепкая, лопатки сводит, но я не позволяю себе сдаться.

Мы играем три на пять в меньшинстве, и каждый рывок будто вырывает кислород из легких. Пасую Тео, стараясь выскользнуть из-под давления, и чувствую, как злость пульсирует во всем теле. Она поднимается с каждым тяжелым выдохом, с каждым скрипом коньков по льду. Мы отбиваемся, словно на рефлексах, короткими пасами обходим соперников и устремляемся к воротам Гарри. Я жду, что Тео передаст Дереку, но тот делает ложный замах у самых ворот Гарри и резко сбрасывает шайбу мне. Я едва успеваю подставить клюшку — шайба влетает в ворота, обходя Гарри. Адреналин взрывается в крови, но...

— Найт! — Эхом раздается по всей пустующей арене на семнадцать тысяч человек, заставляя нас всех остановиться еще до свистка тренера.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы знать кому принадлежит этот голос. От его владельца гнев во мне нарастает, еще до того, как он продолжит орать. Потому что я, блядь, знаю что будет дальше — очередной неоправданный вынос мозга.

Бенджамин Говард — главный менеджер Бостонских Орлов — появляется на скамейке запасных слишком быстро, буквально распихивая игроков и тренера, чтобы устроить мне прилюдную порку.

— Ты хотя бы без похмелья, — хмыкает Тео, проезжая мимо, когда я тяжело вздохнув качу следом.

— Семнадцатая, блять, статья, Найт, — рявкает Говард, разъяренно сжимая свой телефон, пока другой рукой цепляется за борт, чтобы не вылететь от злости на лед, — Семнадцатая за последние пять, мать твою, месяцев.

— Я...

— Нет, — перебивает он, — я говорю, ты слушаешь. Я устал от чертовых оправданий.

Как будто я собирался оправдываться. Я не был злодеем каким он меня выставлял, просто чертовски хорошо провел весну и лето. Было много вечеринок и алкоголя вне льда, было много штрафов и драк на льду — но все это шло с одним неизменным — с громкими заголовками в СМИ, за которые на вынужденных пресс-конференциях отдувался либо тренер Зальцман, либо сам Говард. Просто... в один момент все это перестало иметь какое-то значение. Я просто хотел забыться, потеряться, перестать хотя бы на один вечер быть чертовым Джорданом Найтом. Но я им был и это работало против меня.

— Очередной скандал в который ты втягиваешь всю команду, Найт! — Продолжает орать он, когда злость во мне нарастает.

Бенджамин просто пихает мне в грудь свой телефон, который я неуклюже пытаюсь удержать в хоккейных перчатках.

«Джордан Найт — капитан Бостонских Орлов — снова на пределе: всплыли кадры июньской потасовки в баре с капитаном Нью-Йоркских Рыцарей — Каем Беркли»

— Неактуальные новости, — возвращаю я ему телефон, — мы с Каем все уладили.

И я даже не вру. Да, немного повздорили и потолкались, но...

— Мне плевать на Беркли, — отзывается Говард, когда Зальцман за его спиной отпускает других в раздевалку, понимая что это точно надолго.

— Меня волнует только то, — уже хрипит от злости тот, — что из-за тебя я едва могу удержать этих ублюдков, которые готовы спонсировать команду. Им плевать на твои голы. Им важнее, чтобы их бренд не ассоциировался с твоими пьяными разборками.

— Но...

— Я не закончил. — Рявкает Бенджамин, когда тренер скрещивает руки на груди за его спиной. — Ты понимаешь, что ты ставишь под угрозу все, над чем мы работали?

— Это только сплетни, — отзывается позади меня Винс.

— С подтверждающими их кадрами?! — Теперь злость Говарда распространяется на нас всех. — Ты не стоишь тех денег, что из-за тебя теряет клуб.

— Ну уж нет, — почти хмыкает Зальцман, — Это чертова ложь.

— Правда? — Оборачивается на него Говард, — Вы все думаете что выигранный чертов кубок Стенли в прошлом сезоне может все исправить? Хрена с два! Мне плевать что он лучший снайпер в лиге, если за него не платят.

— Я больше не создаю проблем, — все же отзываюсь я, стараясь звучать холоднокровно.

— Как видишь это не помогает. — Говард снова кидает в меня убийственный взгляд. — Ничего из этого больше не имеет значения, если каждый раз ты сам роешь себе яму, в которую потом утягиваешь нас всех.

— Но...

— Сколько еще мы будем закрывать на это глаза? — Перебивает он уже Винса. — Сколько еще раз будем улаживать все дерьмо, что он оставляет после себя?

Я сжимаю кулаки, и пальцы в перчатках так и ноют от напряжения. Зальцман переводит на меня взгляд, и я вижу в его глазах больше, чем просто тренерскую усталость — там понимание, что я не всегда был таким...

Но сейчас я лишь раздражающее пятно на репутации команды.

— Мне надоело каждый раз вздрагивать от уведомлений в чертовом телефоне. — Уже выплевывает Бенджамин. — Мне надоело каждый раз выдумывать очередную чушь почему Джордан Найт снова сорвался.

Тишина накрывает нас, как ледяное покрывало. Я стою, не двигаясь, будто что-то держит меня за горло. Злость ползет по венам — холодная, липкая. Плечи будто наливаются свинцом. Дыхание становится поверхностным, а сердце стучит с каждым словом Говарда все громче.

— Еще одно грязное упоминание в СМИ, Найт, — хрипит Говард ткнув мне пальцем в грудь, — и я тебя обменяю.

Я едва сдерживаюсь чтобы не вмазать ему. Зубы скрежещут, и я чувствую, как кулаки предательски подрагивают в перчатках. Сердце уже стучит так, что кажется — оно вот-вот выпрыгнет из груди.

— Клянусь чертовой матерью, обменяю. Даже если мне придется выкупить твой блядский контракт самому.

Я чувствую, как что-то внутри меня трескается. Взгляд становится острее, дыхание тяжелее. Злость взрывается, пульсирует во мне. Кровь стучит в висках, пока глаза дергаются от напряжения.

— Мне все равно как ты будешь исправлять это. Живи на арене, перестань существовать вовсе, да хоть уйди, блядь, в монастырь. Мне плевать. Но исправь это дерьмо или мне придется исправить состав команды.

Глава 2. Нова

Двадцать восьмое сентября

— Неплохо, да? — С натянутым энтузиазмом сияю я. — Квартирка конечно небольшая, но... тут есть стиральная машина!

— Она чудесная, — доносится приглушенный голос Винса из-под дивана, когда тот прикручивает очередной болт.

— Явно больше нашей с Винсем первой квартиры, — хмыкает Харпер, уводя меня на метр от дивана прямо к кухонному острову, который скорее напоминает барную стойку пусть и из белого мрамора, — поверить не могу, что ты действительно здесь.

Моя лучшая подруга вся светится от счастья, вскрывая очередную коробку с моими вещами. Как оказалось — за двадцать семь лет я обладала не таким уж и большим количеством вещей. Вся моя жизнь уместилась в десяток коробок, старенький Порш Каен 2017 года, который я не рискнула продать в Нью-Йорки. И спустя полгода терзаний, две недели сборов и шести часов в дороге — я почти снова имела тот же доход, что и год назад. Не физически, к сожалению, просто, как только снизилась арендная плата за жилье почти в два раза, я снова могла позволить себе хоть что-то.

— Я тоже, — признаюсь я, не скрывая улыбки, — До сих пор не верится.

И пусть голос звучит слишком спокойно, внутри меня так бьется сердце, словно напоминает, что мое новое счастье пока еще с привкусом осторожности.

— Как отреагировал папа? — Ненароком спрашивает блондинка, когда я становлюсь рядом с очередной коробкой.

От этого вопроса у меня мгновенно все внутри сжимается — и я ненавижу это за секунду, но тут же проглатываю это чувство.

— Не уверена, что он вообще слушал меня, когда я сообщала ему о переезде, — уже без эмоционально пожимаю плечами я.

Не то, чтобы это было чем-то новым, чтобы задеть меня — я слишком хорошо знаю, что это не стоит даже слезинки.

— Но я написала ему, что доехала, заселилась в квартиру, что вы, ребята, помогаете мне привести здесь все в порядок и он скинул реакцию в виде большого пальца вверх, — чуть грустнее хмыкаю я.

— Иу, — морщится Харпер, — как пассивно агрессивно.

— Ты же сама мне их ставишь, — отзывается Винс все еще из под дивана.

— И это каждый раз пассивная агрессия, милый, — смеется Харпер.

— Я так скучала по вам, ребята, - признаюсь я, обнимая подругу.

— Знаю, Нова, — блондинка сильнее прижимает меня к себе, — мы тоже очень скучали. Но мы теперь в одном городе и у меня уже куча планов!

И я улыбаюсь ей, потому что это «куча планов» — как обещание того, что я больше не одна в этом странном и пугающем мире.

И она действительно не врет, когда говорит это. Потому что последующие несколько часов, что мы проводим за разбором коробок, сборкой мебели и лишь раз прикрываемся на обед — моя лучшая подруга с трех лет рассказывает обо всем, что мы должны вместе сделать и куда сходить. Я даже почти заряжаюсь этим ее воодушевлением и начинаю прикидывать, что из этого смогу себе позволить в ближайшее время, пока не определюсь с работой.

И каждый раз, когда она произносит «мы», внутри меня что-то отзывается. Будто это не просто планы, а обещание реального будущего.

— А куда это? — Неуверенно хмурится Винс, вскрывая одну из последних коробок.

— Я... я не знаю, — признаюсь я, подходя ближе, — не уверена, что мне это еще нужно, но рука не поднялась выкинуть или продать.

Слова «не знаю» звучат слишком честно — и я боюсь, что они покажут мне самой, как много я потеряла за этот год.

Винс аккуратно достает несколько чемоданчиков из коробки, щелкает застежками и поднимает крышку вверх, чтобы внимательнее разглядеть содержимое. Обстановка становится слегка напряженной, и я не могу винить их в этом, когда я сама боюсь заглянуть внутрь — будто там спрятан не просто багаж, а вся моя неуверенность и прошлое, от которого я так яростно пыталась сбежать.

— Не думала вернуться? — Спрашивает друг, аккуратно рассматривая одну из основных видеокамер.

— Винс, — почти шипит на него Харпер.

— Все нормально, — уверяю я, будто если я повторю это достаточное количество раз это станет правдой, — Я... я не знаю.

Все это кажется таким чужим, таким нереальным, что я даже не решаюсь прикоснуться к прошлому физически.

— Мне этого не хватает, — правда звучит слишком громко, — как, впрочем, и денег с этого.

Ухмылка выходит натянутой, защитной, как будто если отшутиться все это перестанет быть проблемой.

— Просто... я не уверена, что спустя такой промежуток времени это все еще будет кому-то интересно.

— Конечно будет, — тут же хмурится Харпер, — в первую очередь тебе самой! А на это, на тебя и твой огонь в глазах, вернутся и все остальные.

— Я так не думаю, — пожимаю плечами я, продолжая загружать посудомойку с новой посудой, — я... уже пробовала.

И в этот момент я чувствую, как слова застревают где-то в горле. Они режут воздух так сильно, что женатая пара моих друзей мгновенно оборачиваются на меня, чтобы убедиться действительно ли я сказала это.

— Что? — Хмурится Винс.

— Когда? — Одновременно с ним тоже самое делает Харпер.

— Неделю назад, — киваю я, делая вид, что мы говорим не о моей чертовой карьере, а о погоде.

Но даже это не помогает — потому что правда всегда режет, а я пока только учусь с ней жить.

— Но мне даже не пришло уведомление! — Как будто оправдывается Харпер.

— Я знаю, — пожимаю плечами я, — я просто...

Не могу подобрать нужных слов, чтобы объяснить все это. Я не хочу скидывать на друзей свои проблемы — они итак все еще в шоке, что я решилась на переезд из Нью-Йорка, хоть и не признают этого вслух. Достаточно их суеты и особенного внимания, за которое мне итак стыдно.

Я не собиралась переезжать в Бостон намеренно, мне просто нужно было сбежать из Нью-Йорка и когда я в первый раз призналась в этом Харпер — она на протяжении шести месяцев присылала мне варианты квартир с таким энтузиазмом, будто переезд — это новый виток нашей жизни, а не моя капитуляция. Винс тем временем обзванивал автосервисы, чтобы те проверили мою машину, словно хотел быть уверен, что я действительно приеду.

Глава 3. Джордан

Двадцать девятое сентября

— Так ты знаешь что ей нужно? — Дергаю я плечами, отпуская Далласа с поводка, как только мы заходим в дом Винса и Харпер.

Я все еще стараюсь привести дыхание в норму после часовой пробежки с Коулманом, когда вхожу в кухню-гостиную, куда по привычке убегает мой далматинец. В груди приятно тянет от усталости, мышцы все еще гудят, и в голове, наконец, почти тихо.

— Если это по поводу...

— Привет, — слишком уж радушный для девяти утра отзывается женский голос.

Останавливаюсь. Не из вежливости — скорее из инстинкта. Голос яркий, уверенный, как искра по сухому дереву.

— Я Нова.

У девушки загорелая кожа, четкие скулы и большие карими глазами. Волосы — темно-бордовые, в идеальных локонах, распущены ниже лопаток. На руках — мелкие татуировки, почти незаметные, будто сделаны наспех. Лицо правильное, симметричное — из тех, что легко запомнить и сложно забыть. И все бы ничего, но у нее этот взгляд... Уверенный. Знающий. И это раздражает. Потому что таких взглядов я не терплю. Особенно когда они принадлежат слишком красивым девушкам, которых мне, по всем правилам, лучше бы игнорировать.

Она протягивает руку, улыбаясь так, будто я — ее старый друг.

Только этого мне еще не хватало.

— Извини, красотка, — перебиваю ее я, не касаясь ее ладони.

Обхожу бар, как минное поле, направляясь к раковине, чтобы наполнить миску Далласу. Харпер купила ее специально для него, потому что мы оба часто тут бываем.

— Сегодня без автографов. Фан-встреча была вчера, — бросаю я легко, но с ядом, так, на всякий случай.

— Джордан, — закатывает глаза Винс, — извини его, он понятия не имеет как общаться с красивыми девушками.

Ее бровь еле заметно дергается, и я ловлю это движение. Слишком быстро. Слишком остро. Она не просто красивая. Она знает, как действует на других. И меня это начинает не просто раздражать. Меня это... неправильно заводит.

— Поэтому...

— Так о чем Харпер хотела поговорить? — Меняю я тему, пока красотка не вставила свой комментарий.

Миска с водой оказывается на полу с привычной точностью, как будто ей тут самое место.

— Если она думает, что это я стащил ее любимый пудинг на прошлой неделе...

Я открываю ящик с приборами, будто это моя собственная кухня, выуживая маленькую ложку и тянусь к холодильнику.

— Это точно был не я, — хмыкаю я, доставая очередной пудинг.

Аккуратно вскрываю его, втыкая ложку... Но не успеваю даже набрать его содержимое, как дверь холодильника врезается в меня и вмиг — моя добыча уже в руках Харпер.

— Конечно не ты, Джордан, — закатывает глаза она и подходит к мужу о чем-то пошушукаться.

— Я не виноват, что ты скупаешь их все в ближайшем Коско, — хмурюсь я, заново доставая ложки и пудинги, — когда я приезжаю за продуктами в конце недели их уже нет. Ни одной пачки.

— Может потому что они не из Коско? — Хмыкает подруга.

— Держи, красотка, — зачем-то ставлю я перед бордововолосой один из пудингов, — ты должна это попробовать.

Сажусь через стул. Не рядом. Но и не далеко. Достаточно, чтобы чувствовать аромат ее кокосовых духов — сладких, но с какой-то перчинкой. Как она сама.

— Так вы уже познакомились? — Щебечет Харпер, а это уже плохой знак.

— Сложно назвать это так, — пожимает плечами незнакомка, бордовыми коготками цепляясь за ложку с пудингом.

— Поэтому предлагаю начать сначала, — Винс становится нервознее, облокачиваясь на мраморную столешницу и я уже напрягаюсь следом.

— Джордан, — он кивает на меня, затем на девушку, — Это Нова ДеМарс — подруга семьи.

Блять, надеюсь это не очередное сводническое дерьмо, которое устраивала моя тетя, считая, что мне необходима подружка.

— Нова, это Джордан Найт и...

— Вау, — без энтузиазма перебиваю его я, — я даже не помню последний раз, когда нуждался в представлении.

Но, кажется, ее это не смущает. Наоборот. Она слегка наклоняет голову, прищуривается, будто изучает экспонат в музее. Или жертву. Ее волосы касаются ключиц, когда она выглядит... словно флиртует. Не то, чтобы я удивлен.

— Извини, — слишком уж хитро тянет незнакомка, — Я новенькая в городе и, к сожалению, не имею собственного списка всех самовлюбленных придурков, чтобы знать их в лицо.

Ее пухлые губы произносят это слишком сладко, чтобы я вообще понял смысл ее слов. Они медленные, уверенные, почти вызывающие.

— Хотя, о, погляди, теперь ты первый в этом списке.

И ее хитрая ухмылка тут же исчезает, она закатывает глаза и возвращается к своему пудингу. Без кокетства, без притворства, без реального флирта — вот теперь я, мать твою, удивлен. И определенно начинаю раздражаться.

— Ты...

— Я предлагаю вернуться к разговору, — перебивает меня Винс.

— Да, пока все не стало слишком плохо, — шепотом кривится Харпер.

— Что происходит? — Хмурится девушка.

— Я знаю как решить все ваши проблемы, — слишком уж восторженно заявляет Коулман.

— У меня нет проблем, — одновременно отзываемся мы с красоткой.

— Ну, — хмыкает Харпер, — стадия отрицания. Принятие не так уж и далеко.

— Короче, — начинает Винс после секундной паузы, — я ваш самый гениальный друг в истории.

Это уже нехорошо звучит. Под ложечкой мгновенно становится неприятно пусто — такое чувство, что что-то назревает, и ты уже знаешь, что тебе это не понравится. Но все равно слушаешь. Потому что выхода нет.

— Так уж вышло, что ты, Джордан, — он чуть склоняется на стойку, будто для пущего драматизма, — накосячил. Слишком сильно и громко.

Блять, он же не начнет очередную тираду в стиле Говарда?!

Я непроизвольно клацаю пальцами — раздражение заползает под кожу и свербит где-то под ребрами.

— А ты, Нова, — Винс чуть склоняется ближе к девушке, — слишком долго была в затишье. Так или иначе это проблематично для вас обоих, только если... не уравновесить все это.

У нас что тут, кружок групповой терапии в духе «давайте поделимся своими травмами»?

Глава 4. Нова

Четвертое октября

— Зачем тебе столько вещей? Мы едем на пару часов, а не на пару дней, — Джордан явно не в духе, когда обгоняет очередную машину, которая по его мнению едет слишком медленно.

Конечно он так считает, когда сам за рулем машины моей мечты. Как досадно, правда? Мужчина не моей мечты, владеет машиной моей мечты. Моя жизнь будто одна сплошная шутка, от которой не смеюсь даже я.

— Это для моего нового, самого любимого друга, — объясняю я, продолжая одной рукой копаться в сумке, а другой не уронить брауни на Найта.

Пальцы дрожат чуть больше, чем мне бы хотелось, но это нервы. Только и всего.

— Мы не друзья, Планета, — хмыкает он, позволяя ямочке появиться на его щеке.

Вот бы эта ямочка была хоть каплю менее привлекательной. Но нет, конечно же, все при нем — четко очерченная линия скул, тень от щетины на идеальной коже, ледяные глаза, которые раздражают меня не меньше, чем притягивают. Он — как реклама глянцевого мужского аромата — слишком красивый, слишком уверенный, слишком... слишком.

— Поэтому это не для тебя, — фыркаю я, — и перестань так меня называть.

— Это вряд ли.

— У тебя какие-то проблемы со слухом? Я могу показать тебе, как пишется и произносится мое имя, если у тебя нет дислексии. Или, — нарочно беру паузу я, — ой, погоди, ты же вряд ли умеешь читать.

Джордан продолжает упрямо закатывать глаза, и я почти вижу, как его челюсть сжимается, когда я, наконец, достаю из сумки игрушку и слегка оборачиваюсь на заднее сиденье, чтобы передать ее Далласу.

Вот так живешь себе свою скучную, отвратную жизнь, а потом в одну секунду у тебя появляется фальшивый парень и собака.

— Ты можешь быть аккуратнее, — он отмахивается от моего брауни, едва я приближаюсь им к нему, — зачем ты вообще купила... это?

— Я... — на полуслове передумываю говорить ему, что приготовила это сама, понятия не имя съедобно ли это вообще, — мы же идем в гости, нельзя быть с пустыми руками.

Кажется, даже мои голосовые связки начинают дрожать — не то от раздражения, не то от предстоящей встречи с его друзьями.

— Это чертово барбекю, Планета, — снова закатывает глаза Джордан, — Там будет более, чем достаточно еды.

— Но не сладкого, — как будто оправдываюсь я, наблюдая, как он паркуется у нужного нам дома, — никто не заставляет тебя это есть.

— Конечно, — фыркает этот самовлюбленный придурок, — вдруг оно отправлено.

— Это не так работает, — хмурюсь я, — в случае чьей-то смерти первыми подозреваемыми становятся ближайшее окружение умершего, даже если это — его фальшивая подружка.

— А ты, как я вижу, изучила этот вопрос, — с ухмылкой он оборачивается на меня, отстегивая свой ремень безопасности.

— Это же база, — морщусь я, — все это знают.

— Да что ты, — он первый выходит из машины, пока я все еще собираюсь с мыслями, отстегиваясь.

Даллас, кажется, узнает это место, собираясь, как можно скорее, покинуть машину с моим подаренным темно-бордовым зайцем.

И я уже тянусь к ручке двери, когда она словно автоматически открывается, и Джордан протягивает мне руку.

Но я игнорирую ее. Не нарочно. Не потому что я принципиально не беру помощи. Просто... сейчас даже простое прикосновение кажется опасным. Я все еще волнуюсь, и это ощущение только нарастает, как плотный ком в горле, чем ближе мы подходим к этому чертову дому.

Найт ничего не говорит, но я вижу, как он недоволен, как напряженно сжимает губы, когда закрывает за мной дверь, а потом открывает ее для своего далматинца.

Я дожидаюсь их, понятия не имея, куда идти. Стою, будто выброшенная на порог чужой жизни.

Идеальный пригород Бостона, как с картинки: чистые дорожки, лужайки словно выстрижены под линейку, дома — будто из архитектурного журнала. Солнечные лучи цепляются за капоты десятка чертовски дорогих машин, припаркованных вдоль аккуратного забора.

Я чувствую, как ноги предательски подкашиваются. Паника охватывает меня новой волной. Эти люди будут не просто наблюдать — они будут оценивать. Сканировать меня с ног до головы, сравнивая с кем-то, кем я точно не являюсь.

Джордан звонит в калитку, и пока он криво смотрит на подарок в зубах Далласа — слишком снисходительно, как всегда — я резко вспоминаю.

— Чуть не забыла, — выдыхаю я, голос звучит выше обычного от испуга.

Я продолжаю судорожно рыться в огромной сумке, и, наконец, нахожу его:

— Держи, подаришь хозяйке.

Буквально вдавливаю букет белых лилий в грудь Джордана, заставляя его слегка отшатнуться. Мои пальцы касаются его черного лонгслива, и мне почему-то кажется, что он горячее, чем должен быть человек.

— Я не дарю цветы, Планета, — хмыкает он, входя на территорию.

— Теперь даришь, — пожимаю плечами я, следом поднимаясь по небольшой веранде.

Джордан не стучит и не звонит в дверь. Просто входит так, будто бывал здесь сотни раз. Хотя наверняка это так и есть. Это все такие его друзья. Друзья которые чертовски богатые, медийные и, наверняка, такие же раздражающие, как и он сам.

Именно это меня и пугает все сегодняшнее утро — я точно буду «недостаточной» для них. Недостаточно красивая, умная, богатая и известная. Я просто обычная, а это...

— Не волнуйся, — чуть тише говорит Джордан, снова открывая передо мной очередную дверь уже в доме, — Они тебе понравятся больше, чем я.

Найт произносит это так... будто моя нервозность вызвана тем, что это не я не понравлюсь его друзьям, а они мне. Будто я здесь для того, чтобы выносить вердикт, а не наоборот.

Я закатываю глаза, хотя внутри все будто стягивается в тугой узел — между лопатками, в солнечном сплетении, в горле. И все равно вхожу в дом — чертовски идеальный, дорогой, но... уютный.

Он не безжизненный в холодном мраморе: на стенах висят семейные фото, на полу в гостиной — детский уголок с игрушками, ничего не выглядит так, будто это вырезанная картинка для журнала дорогих интерьеров. Здесь, кажется, люди действительно чувствуют себя дома.

Глава 5. Джордан

Шестое октября

Адреналин проскальзывает по всему телу, как я сейчас по льду, пока делаю последний круг и выезжаю на вбрасывание. Новый сезон, первая игра и первый период. Они всегда самые особенные, даже если ты не ждешь от них ничего нового. Хотя в глубине — все равно что-то дрожит. Как будто тело само помнит, что должно чувствовать что-то большее, чем привычную жажду победы.

Огромная арена на семнадцать тысяч человек гудит как ульи в разгар лета. Местами — ревет, местами — дышит в унисон с нашими движениями. Домашний матч. Публика наша. И ты будто бы должен чувствовать что-то вроде вдохновения. Восторга. Привилегии. Но я чувствую только пульс в горле и обостренную концентрацию. Пульс совпадает с шумом толпы, и это почти ритмично. Почти медитативно. Почти... скучно.

— Заходим с восьмерки, — киваю я Тео и остальным, занимая свою позицию.

Пальцы на клюшке сжимаются чуть сильнее, чем нужно. Шея напряжена. Вдох. Выдох. Пауза. Щелчок шайбы о лед — и я выстреливаю вперед. Мгновение — и я уже читаю соперника, как открытую книгу.

Выигрываю вбрасывание с почти машинальной точностью. Чувствую, как мышцы поддаются напряжению, как будто все тело играет на уровне инстинктов, а не желания. Пас Тео — и мы врываемся в зону.

Игра идет быстро. Как обычно. Но быстро не значит остро. Острые моменты теперь не внутри — они снаружи. Мы работаем по накатанной. Каждое движение — выверенное, чистое, почти стерильное.

У Дерека начинается стычка у борта — грязная подножка, судьи молчат, но мы не сбавляем темп. Мысль не успевает оформиться, а тело уже действует.

Мы с Тео перебрасываемся пасами. Он читает меня лучше всех, благодаря чему шайба летит на крюк. Еще один рывок — и Дерек догоняет нас, его дыхание вровень с моим. Комбинация срабатывает — шайба снова у меня, разворот, клюшка чуть смещается, мгновенный счет угла и положения вратаря — и я делаю замах.

Секунда. Пауза. Щелчок.

Шайба влетает точно в ворота Чикаго.

Домашняя арена взрывается криками и возгласами так, что пару секунд звенит в ушах. Но в груди — пустота. Только гул, как будто я стою в эпицентре взрыва, но мне все равно. Тео с Дереком и остальными из моей пятерки врезаются в меня, обрушиваются с поздравлениями, но я стою. Механически хлопаю по спинам в полуулыбке, как положено. Потому что это первый гол — потому что это правильно.

Не имеет значения — начало это сезона или финал плей-офф. Забивать приятно. Но это ощущение больше не про смысл. Не про триумф. Это скорее... выполнение задачи. Как если бы я ставил галочку в списке дел. И каждый раз, с каждым новым голом, это ощущение становится все привычнее.

Первый период заканчивается со счетом два-ноль в нашу пользу. Тело ноет, мышцы забиты, дыхание сбито. Бывало и хуже, но впереди еще два периода, а я уже жду их конца. Жду, чтобы выключиться. Чтобы снова не думать.

— Планета пришла сегодня? — С ухмылкой возникает из ниоткуда Тео, когда мы вваливаемся в раздевалку.

— Это не ее имя, — мгновенно хмурюсь я.

Это мое прозвище для нее — не их. Только я могу позлить ее так. Только я могу вызвать в ней реакцию, которая хоть как-то напоминает искренность. Потому что если она злится — значит ей не все равно. А мне нужно это ее «не все равно». Потому что иначе — я остаюсь в свой злости от этой сделке один. А я этого не вынесу.

— Ты просто...

— Вот именно, — перебиваю я Грея, перешнуровывая правый конек. — Это я. Для тебя и остальных существует ее имя.

Я почти злюсь на него за это. Вернее — злюсь точно, но не на него. На все это. На нее. На себя.

Я не знаю, пришла ли она сегодня — я не звал ее лично. Не писал. Не звонил. У меня даже нет ее номера — и это чертовски удобно. Потому что если бы он был, я бы, возможно, написал. Просто... чтобы позлить или смутить ее. Но я не хочу придавать ей значения. Давать себе слабину. Все это не по-настоящему. Даже если она чертовски горячая. Даже если мое тело взрывается от одной мысли о ней.

А она врезается в мысли, как плотно зашнурованный ботинок в лодыжку — не дает тебе дышать. Это не просто желание. Это не просто голод. Это... раздражение, что я не должен хотеть ее. Потому что все равно не смогу получить эту девушку — из-за ее условий сделки и моих принципов. Это просто физическое желание из-за долгого отсутствия секса с кем-либо. Это не должно быть чем-то сложно. Просто, очевидно, моя рука уже чертовски плохо справляется.

Потому что кроме нее самой — я ничего не хочу. Я не хочу водить ее на свидания, знакомить с семьей, дарить цветы и делать все эти милые вещи, когда ты действительно с кем-то встречаешься. Когда ты действительно что-то к кому-то испытываешь и это больше, чем просто желание кого-то трахнуть. А здесь... я просто хочу, чтобы она замолчала, когда говорит слишком невинно. Чтобы покраснела, когда слышит слово «секс». Чтобы стояла слишком близко и не замечала этого. Чтобы флиртовала так, что я терял равновесие.

Она... раздражающе двоякая. Не фальшивая. А противоречивая. Может смутиться от грязного разговора, но поставить тебя на место с такой ухмылкой, что ты сам чувствуешь себя школьником. Она ходит по лезвию ножа. И не падает. И это бесит.

— Она должна быть с Харпер в семейной ложе, — вместо меня отвечает Винс, усаживаясь рядом. — Кайл собирает всех в баре после игры.

— Нова тоже пойдет? — Все еще слишком воодушевленно спрашивает Тео.

— Ходишь по тонкому льду, приятель, — фыркаю я, убирая полотенце с лица.

Он не серьезен. Это же Тео. Безобидный, дружелюбный до идиотизма. Харпер называет его «золотистым ретривером» — и, возможно, она права. Но он слишком часто упоминает мою девушку. Фальшивую, да, но все же мою. Даже если она не давала ему повода. Даже если, объективно, она ни ему, ни мне ничем не обязана.

— Она мне нравится, — пожимает он плечами.

— Я это заметил, — сквозь зубы цежу я.

Он усмехается, рассчитывая на подобную реакцию.

— Нет, — качает Грей головой. — Я серьёзно. Она интересная. Я смотрел ее подкаст. Было бы круто поговорить с кем-то, кто... ну, ты понимаешь.

Глава 6. Нова

Восьмое октября

— Подожди, подожди, — Тео едва может говорить сквозь смех, пока Харпер и Винс действительно смеются так, будто не видели это вживую, — ты хочешь сказать, что дротик буквально прилетел тебе в колено?

— Во-первых, — хмыкаю я, указывая на друзей, — я их предупреждала, что не умею играть в дартс. А во-вторых, я не виновата, что дротики слишком тяжелые для меня, чтобы вовремя их отпустить.

И я даже не вру. Я действительно была плоха в том, чтобы попадать в цель, если это не стрельба из оружия. Может, дело в зрении — линзы хоть и подобраны правильно, но временами будто занавешивают реальность легкой дымкой. Может, в слабых кистях, в отсутствии уверенности в моменте. Но эта история всегда вызывает смех — и помогает мне расслабиться в новых компаниях. Даже если я вижу этих людей уже третий раз за две недели, мне все еще нужно позволение на расслабление.

Сегодня — второй домашний матч Бостонских Орлов, который они снова выиграли. И уже по какой-то негласной для меня традиции все собрались после него в баре.

Прошлый раз, два дня назад, был... терпимым. Все были на эмоциях, уставшими, поэтому мы почти не пересекались. Девочки — я, Харпер, Анна и Грейс — болтали обо всем подряд, остальные — не особо стремились в наш круг. И это было удобно.

Сегодня — совсем другое. Сегодня здесь почти вся команда, их родные, друзья. Бар переполнен. Все разбились на группы. И хотя это должно было означать меньше общих разговоров — все обернулось тем, что Джордан сидит буквально в нескольких сантиметрах от меня.

Раздраженный. Тихий. Отстраненный. Напряженный до абсурда.

Они же выиграли матч. Почему он выглядит так, будто проиграл?

— Это было четыре года назад, — как будто оправдывается Харпер.

— Ох, милая, — хмыкаю я, — скажи это моему шраму на коленке.

— Тебе нужен реванш, — продолжает Винс, ближе притягивая к себе жену, чтобы оставить поцелуй на ее виске.

— Определенно нет, — морщусь с улыбкой. — Мои кисти все еще недостаточно натренированы.

— Правда? — Слишком хитро улыбается Дерек, и я уже заранее знаю — это плохой знак. — Уверен, Джордан сможет помочь тебе в разработке кистей.

— Да, — смеётся Анна. — Мы уже наслышаны про остальные ваши интимные тренировки.

— Мне так жаль, — я стараюсь не замечать, как щёки предательски опять вспыхивают. — Я не думала...

— Всё в порядке, Нова, — сквозь смех отмахивается Дерек.

— Близнецам только три, — мягко улыбается Анна, когда ее муж притягивает ее к себе. — Они еще ничего такого не запоминают.

Но она почти мгновенно становится серьезной, даже если едва скрывает улыбку:

— Но в следующем году им будет четыре, так что тогда уже придется быть аккуратнее.

Блондинка дарит мне искреннюю, теплую улыбку. И я чуть расслабляюсь. Совсем чуть-чуть.

Потому что через год меня уже не будет. Не в этом баре. Не в этой компании. Не в жизни Джордана.

Я не стану частью чего-то, что ощущается как настоящее — потому что все это временно. Мы оба знаем: как только закончится сделка, все исчезнет. И люди исчезнут вместе с ним. А я останусь с воспоминаниями о которых не просила.

Это знание — как незаметный маркер на коже. Ты его не чувствуешь, но он есть. Он жжет. Держит тебя в рамках. Напоминает.

Я бы хотела сказать, что все это ничего не значит — люди приходят и уходят. Но я была слишком... восприимчивая. Слишком быстрая в привязанности.

Большие компании всегда были моей слабостью. Я сначала наблюдала, замирала, а потом — переставала себя сдерживать. И вот я здесь. Все ближе. Все громче. И именно сейчас я вспоминаю, почему мне нельзя быть такой. Потому что все разговоры за нашим столиком сводятся ко мне. И мне неловко.

Но Тео переводит тему на свои позорно-смешные случаи, я по привычке откидываюсь на спинку кожаного стула забыв, что там рука Найта.

— Извини, — стараюсь не хмуриться, когда чувствую, как его рука отдергивается, но не сразу.

Он словно задерживает движение, как будто намеренно дает мне почувствовать это прикосновение до конца.

— Я...

— Перепутала парня? — Едва слышно, сквозь зубы, бросает он, даже не удосужившись посмотреть на меня.

Это колет. Слишком остро, слишком неожиданно. Это не просто фраза. Это обвинение. Даже не в том, что я сделала, а в том, какой он считает меня.

А это самое болезненное.

Потому что я могу считать его придурком, не соглашаться с ним по тысяче тем.

Но никогда — никогда — я не позволю себе выставить его в дурном свете.

— Я просто стараюсь влиться в компанию, — почти шепчу, по-настоящему оправдываясь. — Я не хотела, чтобы это выглядело...

— Выглядело как, Планета? — Он звучит все еще сдержанно, но тише, глуше.

Как будто это не сарказм. А обида.

— Извини, — единственное, что могу ответить. — Ты прав. Это все через чур.

Я снова чувствую себя виноватой.

Не потому, что он сказал это. А потому, что я действительно чувствую, как будто подвела его. Своим смехом. Своим тоном. Своей попыткой просто быть нормальной.

Из меня уже делали чудовище каждый раз, когда я просто разговаривала с друзьями. Обвиняли. Презирали.

Может, они оба действительно правы в этом?

— Ага, — хмурится он. — Только...

Но он не успевает договорить.

— Джордан! — Перед нами оказывается мужчина лет пятидесяти, по-моему их главный тренер. — Ты нас не представишь?

Он выглядит искренне заинтересованным. Обернувшись за соседний столик, берет себе стул и именно это — служит сигналом.

Джордан тянет за ножку моего стула и притягивает меня ближе. Слишком близко. Так, что его плечо касается моего, а ладонь — оказывается на моем колене.

Я резко замираю. Даже через капрон чувствую, как горит его ладонь.

— Это моя, — начинает Джордан, когда тренер садится между мной и Греем, — девушка.

Я почти оборачиваюсь на него, не веря, что он говорит подобное вслух.

Но ловлю взгляд Винса. Он кивает. Спокойно. Сдержанно. Как будто говорит: «Так и должно быть».

Глава 7. Джордан

Одиннадцатое октября

Я тяжело дышу. Дыхание рваное, мышцы забились. В груди будто вибрация от собственного пульса, который никак не сбавляет темп. Полумрак не помогает скрыть мое напряжение — наоборот, будто подчеркивает его. Воздух здесь стоит, как в раздевалке после матча — влажный, тягучий, с привкусом усталости и раздражения. Футболка липнет к раскаленной коже, лопатки сведены, пресс горит.

Каждое сокращение мышц — будто толчок, как будто я в ней. Как будто держу ее за бедра, сжимаю пальцами ее кожу, вбиваясь глубже. Ритмичность движений, пульсация в нижней части живота, внутреннее напряжение. Я дышу, будто кончаю. И, может быть, если бы это был не аэропорт, а постель, я бы не чувствовал себя настолько обнаженным и голодным, качая чертов пресс уже двадцать минут.

Наш рейс переносят уже третий раз. Мы торчим в частном секторе Бостонского аэропорта уже два часа. Видите ли, в Вашингтоне ураган. Отлично. Мы не можем вылететь вовремя, не можем вернуться в отель, не можем даже быть уверенными, что вообще доберемся до завтрашнего матча. Нас держат здесь, как на поводке, не предлагая альтернатив, не давая выхода. Просто... «ожидайте дальнейших указаний».

И это, очевидно, блять, раздражает.

Особенно когда Планета сидит в полуметре от меня. Ерзает на диванчике так, что чертова кожа дивана скрипит при каждом ее движении. И я не могу не слышать это — каждый писк, каждый шорох, будто по нервам.

— Что ты там делаешь? — Отзываюсь я, приподнимаясь, упираясь ладонями на пол позади себя.

Мне нужно отдышаться. Или отвлечься. Или... что-то еще.

— Не твое дело, — хмурится она, переложив ногу на ногу.

Опасное, чертовски опасное движение. Особенно в этих ее обтягивающих лосинах. Никогда бы не подумал, что такая тряпка может быть настолько отвлекающей, но на ней все сидит так, будто это вторая кожа. Даже ее объемный серый свитшот не спасает ситуацию. Потому что я знаю: эта девушка явно презирает лифчики. И, черт возьми, пару дней назад в баре я видел очертания ее груди под чертовым корсетом. Эти сиськи. Эти формы. Мое тело вспоминает это с такой ясностью, будто я не просто видел, а держал их в собственных ладонях.

— Мое, — закатываю я глаза. — Если моя девушка ерзает в кресле, пока я качаю чертов пресс. Предлагаешь сменить силовую тренировку на кардио?

— Фальшивая девушка, — напоминает она, чуть тише, все еще не смотря на меня.

— Это не ответ на мой вопрос, Планета, — хмыкаю я, пока она продолжает меня игнорировать.

Красотка смотрит куда-то, облизывает губы, закусывает край нижней. И... краснеет? Что, черт возьми, она там делает?

Я едва заметно поднимаюсь с пола, будто продолжаю заниматься своими делами, но на деле обхожу диван. Просто хочу знать.

Но теперь все ясно — она просто читает... порно.

— Он сделал что? — Хмыкаю я, выхватывая ее ридер до того, как она успевает сообразить.

— Джордан, — она вспыхивает, оборачиваясь на меня, — отдай сейчас же.

— Погоди, красотка, — лыблюсь я, сосредотачиваясь на строчке — «...он делает два властных шага вперёд, и я отступаю назад, пока мои лопатки не упираются в стену гостиничного номера...».

— Прекрати это, — шипит Планета, поднимаясь коленями на диван, чтобы выхватить ридер, но я еще не дочитал.

— «К чёрту правила, — выдыхает он. — Мы оба знаем, что сегодня ты будешь выкрикивать мое имя...».

Она переваливается через спинку дивана, еще секунда — и упадет. Я ловлю ее за талию, разворачиваюсь, отводя руку с ридером подальше. Ее грудь прижимается к моему животу. Ее кожа обжигает ладони, где свитшот задрался и я ощущаю каждую деталь. Она мягкая. Теплая. Горячая, как чертова печка. И я теперь знаю, как она дышит, когда возбуждена.

Я едва ли могу вернуться к нужной строчке, но читаю дальше, потому что чертовски хочу видеть, как она реагирует подо мной.

— «...я продолжаю двигаться в ней. Она чертовски тугая и прекрасно справляется со своей работой...».

Да, это уже перебор.

Потому что теперь — я тоже в этой чертовой книжке. Только вместо них — мы. Мои руки на ее бедрах. Ее тело под моим. И я чувствую, как становится тесно в штанах. Потому что мой член, блядь, в восторге от этой сцены. От нее.

— Господь, — морщится она. — Почему, когда ты произносишь это вслух, это звучит так пошло?

Она больше не пытается забрать ридер — действует умнее. Взбирается коленями уже на спинку дивана, заставляя меня опустить руку на ее бедро, чтобы не уронить. А потом... затыкает мне рот. Холодной. Блядь. Ладонью.

— Потому что это чертово порно, Планета, — едва выдавливаю я сквозь сжатые зубы, когда она буквально держит меня за лицо.

Это заводит. Еще сильнее.

— Что вы там делаете? — Хмыкает Тео сбоку.

— Играем в "правда или действие", — оборачивается на него Планета, как ни в чем не бывало. — Мое действие — заткнуть Джордана новым способом.

— Можно с вами? — Отзывается Винс из другого угла. — Я сейчас умру от скуки.

— Конечно, — хмыкает она, наконец забирая свой ридер.

— Я предпочитаю, чтобы меня затыкали иначе, красота, — шепчу ей.

Сейчас я не в силах не дразнить. Не в силах остановиться.

— А я предпочитаю встречаться с теми, кого затыкать не нужно. Потому что они сами в состоянии взять то, что хотят.

Блядь.

Ее голос — колючий, уверенный. Ее взгляд — вызывающий. Это чертова смесь, от которой горит под кожей.

— Я был бы поосторожнее с выражениями, — хмыкаю последний раз, когда парни подходят ближе. — Вдруг после такой мотивационной речи я неожиданно решу взять, что мне хочется.

Я отхожу от нее. Не хочу, но отхожу. Потому что мне нужно унять свой стояк, пока она не заметила. Пока никто не заметил. Потому что это спектакль. Сделка. И я не должен хотеть ее.

Но я хочу. И это убивает меня.

Я дохожу до зоны кафетерия, делаю себе капучино. На автомате. И мятный чай без сахара — для нее. Она помешана на нем, хоть никогда и не признается.

Глава 8. Нова

Восемнадцатое октября

— Они точно не вернутся раньше? — Спрашиваю я, стараясь звучать как можно увереннее.

Пристегиваю кронштейн микрофона к мягкому бортику кровати со стороны подруги. Холодный металл в пальцах немного успокаивает. Что-то в его устойчивости напоминает контроль, которого мне сейчас так не хватает.

— Точно, — в миллиардный раз повторяет Харпер, стараясь не звучать раздраженной. — Даже если итак? Они все равно посмотрят этот выпуск.

— Винс, — уточняю я, — Джордану все равно.

— Это проблема?

— Нет, наоборот, — и я даже не вру, — я хоть и много болтаю на своих подкастах, но к счастью не про себя.

— По-моему, это проблема, — хмыкает подруга, ставя свой телефон на беззвучный.

Она откидывается на подушки, наблюдая, как я, чуть запнувшись, перелажу через нее на свою сторону кровати. Колени дрожат, но я делаю вид, что все под контролем. Все, как минимум, работает. Съемка началась. Час пошел.

— А по-моему нет. Люди приходят послушать про жизнь популярных людей, а не почему их интервьюер ничего не снимал целый год.

— И ты даже не дашь объяснений? — Харпер последний раз проверяет свой макияж и прическу в заблокированный экран своего телефона.

На секунду мне хочется тоже туда заглянуть. Убедиться, что снаружи все не выглядит так хрупко, как я чувствую себя изнутри.

— Не знаю, — пожимаю плечами я, — может быть. Думаешь нужно?

— Определенно. Если бы я не была твоей лучшей подругой, я бы хотела знать какого черта мой любимый подкаст не выходил целый год.

Я смеюсь. Коротко. Но этот смех больше похож на выдох облегчения — как будто Харпер чуть приоткрыла тяжелое окно, впустив внутрь воздух.

— Хорошо, — киваю я, — уговорила. Готова начинать?

— Немного волнительно, — сияет Харпер.

— Ты сто раз давала интервью.

— Да, но не лучшей подруге.

— Потому что у нас это называется «фейстайм по пятницам». — Хмыкаю я.

— К счастью, теперь мы в одном городе и я вижу твое милое личико когда хочу, — сияет Харпер еще шире.

И я знаю — она чувствует. Чувствует, как мне сейчас важно ее тепло и поддержка. И она отдает это без остатка.

— Ты меня смущаешь, — улыбаюсь я, тяжело выдыхая, будто этим выдохом можно выдавить тревогу изнутри. — Ладно, если в процессе чего-то поймешь, что сказала что-то не то, не останавливайся. Но после — скажи, что хочешь, чтобы я это вырезала. Я пришлю тебе готовый монтаж перед публикацией, но...

— Я помню, Нова. — Харпер берет мою руку, — Не переживай. Ты знаешь, что делать и справишься с этим.

Она права. Знаю, что права. Даже если не чувствую себя так. Но именно поэтому я и выбрала Харпер своей первой гостьей в новой эре подкастов. Чтобы напомнить себе, кто я, зачем все это, и почему когда-то начала.

Я снова глубоко выдыхаю. Расправляю плечи... и, наконец, смотрю в камеру:

— Сегодня я в постели с самой невероятной девушкой в моей жизни. — Звучу я чуть увереннее.

Даже уголки губ подрагивают. В почти настоящей улыбке. Но только почти.

— Она — моя лучшая подруга, основатель многомиллионной косметической компании и просто невероятный человек — Харпер Браун-Коулман.

— Ураааа, — улыбается подруга, хлопая в ладоши, — столько комплиментов.

— Давай начнем по порядку и введем аудиторию в контекст, — киваю ей я, — мы действительно лучшие подруги. Еще и с трех лет.

— Да, — соглашается блондинка, — уже двадцать три года, как мы лучшие подруги.

— Это на самом деле так забавно, — хмыкаю я, — в смысле, я знаю родную сестру меньше чем тебя. Норе только двадцать.

— Все еще твой любимый факт, да?

— Потому что это полное безумие! — С улыбкой оправдываюсь я. — И раз уж мы начали с детства, расскажи, о чем мечтала маленькая Харпер? Видела ли она себя в роли успешной бизнес-вумен или знаменитой жены?

— Не думаю, что это пошло прям с детства, — уже серьезнее начинает Харпер.

Я вижу, как в ней меняется тон. Становится глубже.

— В смысле, у меня достаточно обеспеченная семья. Она могла позволить мне быть просто ребенком. Я хорошо училась, ходила в различные секции и просто жила. Поиски себя случились, наверное, больше в подростковом возрасте, когда у нас появилась химия в школе.

— Химия, как предмет, очень важна в твоей истории, — цепляюсь я за нужную фразу.

— Верно, — кивает Харпер, — потому что в самом начале карьеры моего мужа люди делали обо мне поспешные выводы, даже не стараясь узнать меня или нашу историю.

— Сейчас это продолжается до сих пор?

— Временами, но крайне меньше. — Подтверждает Харпер, — Изначально людям нравятся грязные сплетни и собственные выдумки. Никто не хотел узнавать, что я получила два высших образования по химии и биологии, потому что влюбилась в эти предметы в школе.

— Значит, именно в школе, в средних и старших классах, родилась идея успешной Харпер Браун?

— Хорошо что ты сказала только Браун, — хмыкает подруга, — потому что именно она, начала свою косметическую компанию еще будучи студенткой. Это было моей дипломной работой — разработка новой формулы румян — мой муж и его фамилия тут ни при чем.

Я ей киваю призывая продолжить:

— За эти почти десять лет, меня как только не назвали. — Досадно хмыкает Харпер, но все еще звучит уверенно. — Многие думают, что Винс или мои родители финансово помогли мне в этом. Но ничего из этого не правда. Моя дипломная работа помогла мне найти инвесторов, привлечь деньги из вне. Потому что в двадцать лет, когда мы поженились с Винсем — его карьера только начиналась. Очевидно, там не было такой зарплаты, чтобы я в один момент стала владелицей косметического бренда.

— Сейчас он или твои родители тоже не вкладываются в это финансово?

Я знаю ответ на этот вопрос. Не потому что спрашивала. А потому что это было очевидно. Харпер никогда бы не взяла что-то для себя, если бы не была уверена, что это только ее заслуга.

В этом мы были с ней очень похожи. И упрямы. Я до боли понимаю эту принципиальность. Как будто каждый шаг вперед — это маленькое доказательство самой себе. Ты не обязана быть зависимой. Даже если тебе очень хочется, чтобы кто-то просто... взял и помог.

Глава 9. Джордан

Двадцать пятое октября

Я почти волнуюсь. Больше раздражен. Но это отвратное чувство — волнение — начинает все больше и больше становиться частью меня самого. Оно пробирается под кожу, как яд. И с каждой минутой отравляет разум. Потому что я не мог так облажаться. По крайней мере настолько сильно, чтобы она не пришла сегодня.

Последние пару недель вышли напряженными для... нас.

Сначала эта чертова подсобка в аэропорту, из-за которой она по итогу не полетела с нами. Вернее, наш рейс до Вашингтона все-таки перенесли. Перенесли аж на неделю. И мы улетели в следующий город, куда Планета не собиралась с нами лететь.

Поэтому она просто собрала свои вещи. Не разрешила Винсу вызвать ей такси. Просто уехала, как будто ее там никогда и не было.

Десять дней я был на выезде. Мы все еще не общались по смс или звонками. И меня это более чем устраивало. Потому что так я забывал, что она существует в моей жизни. Забывал, что она реальная и живая.

Пока, конечно, не закрывал глаза в душе, и ее образы не поднимали мой член вверх. Ее голос. Характер. Тело. Но это просто реакция тела на другое. Идеальное, настоящее тело. Не больше.

Ясно же, что не больше.

Но все, блядь, стало хуже, когда идея заботы о ком-то помимо моей семьи и друзей врезалась мне в голову, как нож.

Винс просто предложил всем вместе поужинать. Дома, у них с Харпер, потому что Планета была уже там.

И я какого-то хрена решил, что она наверняка будет рада выпить свой любимый мятный чай. Который я зачем-то решил доставить ей лично в комнату для гостей, где они до этого с Харпер снимали подкаст.

Просто бумажный стаканчик. Просто передать в руки. И уйти. Но у самой двери я услышал, как она плачет.

Слишком досадно, слишком болезненно. И это стало, блядь, неприятно. Я слышал каждое слово, которое она произносила своим дрожащим голосом. И это заставляло меня слушать, когда должно было быть все равно.

Я не был бесчувственным придурком, каким она меня считала. Просто не все истории могли заставить меня что-то чувствовать. Но ее — заставила.

Я не знал, о ком она говорила, кто не выбрал ее, потому что она была якобы недостаточно хороша... но он был полным идиотом, если действительно так считал.

Да, она раздражала. Злила. Порой хотелось ее придушить во всех смыслах этого слова.

И она уж точно не была идеальной.

Но она была «достаточной» во всех ее «слишком».

Это и делало ее опасной. Заставляло отталкивать от себя. Потому что такие, как она — врывались в твою жизнь и переворачивали ее с ног на голову. А потом уходили. Потому что уже ты не соответствуешь их хаосу.

И я собирался уйти, когда она замолчала. Правда собирался. Но она была ураганом. Ураганом, который сметал все на своем пути.

Когда красотка открыла дверь — так резко и неожиданно — я, черт возьми, даже растерялся.

Не от того, что меня застали врасплох, а... от боли в ее глазах. Такую, которую я видел несколько месяцев назад. В чертовом отражении зеркала.

Она не могла чувствовать то же самое, что чувствовал я. Это было чем-то, что разъедает тебя изнутри. Как будто все, во что ты верил и чем дорожил — исчезло. Потому что на самом деле никогда не существовало.

И мне стало стыдно. Стыдно, как пятилетнему мальчику, который ослушался маму, принес футбольный мяч в гостиную и разбил ее любимую вазу.

Потому что помимо боли в ее глазах... там было чертово смирение. Как будто она не удивлена. Как будто она просто ждала, что так будет. Что эта боль придет. Потому что она ее заслужила.

Я хотел все исправить. Извиниться за себя и того придурка, который заставил ее так себя чувствовать. И злился на нее, что она позволила его словам стать своей правдой.

Это не было моей проблемой. Моей обязанностью.

Точно так же, как я не был ее другом или реальным любовником.

Но ее боль... она как будто была моей. Просто потому что она не заслуживала ее. В отличие от меня.

Я должен был сделать хоть что-то. Чтобы она почувствовала себя хоть чуточку лучше. Но я никогда и ни с кем не встречался, чтобы знать, что делать. Поэтому вспоминал, что в такие моменты делал мой отец для мамы и сестёр. Что мог бы сделать с этим Винс для Харпер.

И все равно решал проблемы как умел — деньгами. Дал свою кредитку Харпер. Попросил устроить девичник с маникюром и шопингом, мол, блондинка хочет проставиться. И продолжал злиться на Планету, когда наша подруга вернула мне карту, сообщив, что красотка платила везде сама за себя.

Ну конечно. Очередное ее «я сама» в действии.

И все же я сделал кое-что сам. Все еще с помощью денег, конечно же.

Купил платье, которое Планета примеряла с Харпер для сегодняшней вечеринки НХЛ. Потому что она не оплатила его сама. Хмыкнула миссис Коулман — «оно неоправданно дорогое» — и повесила на место.

Но оно ей понравилось. Она хотела его надеть. Две тысячи долларов стоили того, чтобы она чувствовала себя хорошо... Да все чертовы деньги мира этого стоили.

Поэтому я сам купил его. Попросил Харпер красиво упаковать и даже сам отвез его, блядь, в квартиру красотки. Конечно, не вручил лично. Но оставил у двери.

В глупой надежде, что когда — вернее если — она придет сегодня... она будет в нем. Просто так, конечно. А не потому, что мысль о том, что моя девушка наденет платье, которое я сам для нее купил, меня заводила.

— Она придёт, — старается изо всех сил успокоить меня Харпер.

Но, судя по тому, как блондинка оглядывается по залу, она сама едва ли в это верит.

— А если я ошибся с дверью? — Хмурюсь я, чувствуя себя гребаным школьником.

— Поэтому, — Винс снова начинает свои нравоучения, — когда ты хочешь сделать подарок девушке — ты вручаешь ей его лично.

— Откуда я мог это знать? — Шиплю я, когда к нам подходит Тео.

— Господь, — тут же смеется он, — Еще пара бокалов — и Виктория съест своего мужа прямо на глазах у Говарда.

— Элси тоже здесь? — Хмурится Харпер, оглядываясь по сторонам.

Глава 10. Нова

Десятое ноября

Ударостойкое стекло под ладонями Харпер звучит так громко, что превращается в шум в моей голове. Гулкий, тягучий, он будто врезается в виски. Девушка такая разъяренная, и я черт возьми понимаю ее. Даже если это не против моего мужа ведут нечестную игру — все внутри сжимается от этого ощущения несправедливости.

Сегодня, спустя два месяца моих фальшивых отношений и походов на игры Орлов, Харпер предложила спуститься к самому льду. Благо наши "семейные" пропуска давали нам такую возможность — и пусть я все еще ничего толком не смыслила в хоккее, даже если теперь смотрела выездные игры Бостонских Орлов через свой телефон, я прекрасно понимала одно: вратарей трогать нельзя. Это было негласное правило. И если ты рискнул его нарушить — приготовься получить неприятности. Очень личные неприятности.

Но команде из Сиэтла, похоже, было на это наплевать. Объективно они не могли не то что пробить Винса и выйти вперед, они даже сравнять счет не могли к концу первого периода — счет два-ноль в пользу Орлов. Поэтому их новая тактика: вредить Коулману, провоцировать на драки и получать большинство. Грязно. Жалко. Эффективно.

Судьи продолжают закрывать на это глаза — ни когда об этом заявляет Джордан на правах капитана, ни сам Винс, ни даже крики Зальцмана не сдвигают их с мертвой точки. И все, что мне остается — это надеяться. Надеяться, чтобы ничего подобного не случилось, когда Джордан откажется на льду. Потому что если это случится — я даже не уверена, в кого он превратится. Пока что, к счастью, у Сиэтла хватало мозгов не делать этого при нем. Видимо, всем было очевидно: он не тот, с кем можно провернуть такое. Он не просто хоккеист. Он пламя в человеческой оболочке.

— Продажный матч, черт бы его побрал, — шипит Харпер, не переставая колотить по стеклу уже кулаком, стараясь привлечь внимание судьи.

— Правда? — Хмурюсь я, все больше ощущая, как тревога переползает в грудную клетку.

— Нет, — закатывает глаза блондинка, тяжело выдыхая, — но вот судьи, видимо, да. Зальцман против подобных махинаций, и все команды знают: с такими "деловыми" предложениями точно не к Орлам.

— Тогда...

— Я просто не понимаю, — перебивает она меня на эмоциях, — он же задержал вратаря! Это как минимум штраф на две минуты тридцать девятому номеру!

— Главное, — я наклоняюсь чуть вперед, чтобы через проход в несколько метров увидеть скамейку запасных, — чтобы никто не втянул в это Найта.

— Волнуешься? — Хмыкает она, но в ее тоне нет подкола.

— Нет, — убеждаю ее и себя. — Просто не хочу проблем с «важной шишкой» и плохого настроения Джордана. Это... горючая смесь.

На самом деле — не в том дело. Я продолжаю упорно убеждать себя, что не в этом. Ведь... тогда вся наша игра в идеальную пару на публику не будет иметь никакого смысла. Если у него будут проблемы с «важной шишкой» и СМИ — они будут и у меня. Все рухнет. Все, над чем мы так старательно работаем. Поэтому нет, дело не в том, что я волнуюсь. Не волнуюсь.

— Тогда будем надеяться, что никто из Сиэтла не кинет чертову зажженную спичку, — выдыхает девушка, и я молча присоединяюсь к ее надеждам.

Первый период заканчивается два-ноль и штрафным временем у Орлов в десять минут. Все парни угрюмые покидают лед, уходя в раздевалку, и я изо всех сил стараюсь не смотреть на Джордана. Но... они все как один возвращаются спустя двадцать минут с лицами еще хуже, чем до этого. И тогда я действительно смотрю на него.

Он выходит на лед, надевая шлем. Движения почти медленные, размеренные, но в этом — грозовая тишина. Хладнокровная ярость. Его челюсть сжата, взгляд резкий, острый, как лезвие. Он будто готов кого-то сжечь. Черт возьми, это даже... горячо. В буквальном смысле. Он идет, и в нем — угроза. Напряжение пульсирует, и я тяжело сглатываю. Скорее бы этот чертов матч закончился и обошлось без драк. Только не сейчас. Пожалуйста. Не сейчас.

Но всеобщий стресс и напряжение передается и мне. Настолько сильно, что я начинаю ощущать его физически. В тряске ног. В покусывании края нижней губы.

Давай, Нова. Все хорошо. Просто считай до десяти.

Раз — первое звено Джордана оказывается на льду во втором периоде.

Два — игроки занимают свои позиции, и мой пятнадцатый номер становится на вбрасывание.

Три — судья бросает шайбу, и игра начинается.

Четыре — Джордан выигрывает вбрасывание, передает пас Тео.

Пять — Грей ловит шайбу, обходит двух игроков и уходит к воротам.

Шесть — передача на Дерека, тот откатывается, готовясь к броску.

Семь — все идет, черт возьми, не так, как должно.

Один из игроков Сиэтла в резком развороте бросается к шайбе, стараясь ее отобрать у Дерека у своих ворот. Но при замахе его клюшка оказывается слишком высоко — и с хрустом бьет Джордана по лицу.

Все происходит за долю секунды — и в ту же секунду Найт падает на лед. Стремительно. Беззвучно. Как и мое сердце.

Я вскакиваю с трибуны, почти врываюсь к стеклу, ногти врезаются в ладони.

Джордан пытается встать. Он сгибается, опирается на руку, и я вижу, как с его скулы капает кровь. Черт. Этот ублюдок из Сиэтла рассек ему скулу. Толпа взрывается свистом, и судьи только теперь останавливают игру. На лед выбегает Симона с аптечкой, Тео рядом, помогает подняться. Кто-то поднимает его клюшку. Кто-то поддерживает за плечо. А я больше не в состоянии следить за происходящим.

Я чувствую только руку Харпер на своем плече. Ее хватка крепкая, почти болезненная. И это лишь усиливает грохот в моей груди, будто сердце пытается вырваться наружу. Потому что все, что я вижу — это лицо Джордана. Злое. Настолько злое, что на секунду становится страшно. Настолько, что воздух в груди застывает.

— Не волнуйся, — шепчет Харпер, — Симона слишком хороша в этом. Она позаботится о нем.

И я почти верю ей. Почти. Если бы не то, как предательски дрожит ее голос. Она ведь относится к нему как к брату. И ее тревога лишь делает мою — еще более реальной.