Пес

Пес

Холод впивался в кости, как ржавые иглы. Январь в этом городе – не время года, а наказание. Воздух, густой от выхлопов и вечной промозглости, резал легкие. Артём «Барс» Барсуков шагал по обледеневшему тротуару, плечи втянуты, взгляд уставший, устремленный куда-то в точку перед сапогами, заляпанными серой кашей из снега и реагентов. Городской пейзаж вокруг него – бетонные коробки с мертвыми глазами окон, редкие прохожие, спешащие, сгорбленные, – казался декорацией к старому, надоевшному кошмару. Такому же, как те, что преследовали его каждую ночь: афганская пыль, смешанная с пороховой гарью и сладковато-приторным запахом крови и разлагающейся плоти. Свист пуль, перекошенные лица, вопли… и тихий, прерывистый скулеж Рекса. Его Рекса. Пса, который спас ему жизнь ценой своей.

Одиночество после армии – это не просто отсутствие людей рядом. Это вакуум, выжженная земля души. Друзья растворились в своих послевоенных жизнях, семья… какая семья? Родители давно в земле, жена не выдержала его ночных кошмаров, его вздрагиваний от резких звуков, его замкнутости. Ушла, оставив пустую квартиру, где каждый угол напоминал о провале. Работа охранника в полузаброшенном складе на окраине – это не жизнь, это отсрочка. Отсрочка до следующего приступа паники, до следующей волны воспоминаний, смывающей все, как кровавый прилив.

Именно тогда, в этот особенно тошнотворный вечер, когда серое небо давило, словно свинцовая крышка гроба, а внутри все ныло от беспричинной, но знакомой до боли тоски, он его услышал. Сперва – глухой рык. Негромкий, но налитый такой первобытной злобой и страхом, что Артём инстинктивно напрягся, рука потянулась к несуществующему автомату у бедра. Звук доносился из-под обледеневшего кузова разбитой «Газели», брошенной у помойки во дворе его дома. Двора – это громко сказано. Забетонированный пятачок, заваленный хламом, где даже сорняки не решались расти.

Артём замедлил шаг. Прислушался. Снова рык, теперь уже сдавленный, хриплый, и следом – жалобный, почти детский визг. Не раздумывая, наклонился, заглянул в темный провал между колесом и грязным брюхом фургона. Глаза, встретившие его во мраке, заставили сердце едва не выпрыгнуть из груди. Два горящих уголька. Не просто злые – безумные. Обезумевшие от голода, холода и, Артём узнал это сразу, от боли. Глубокой, въевшейся боли, как его собственная ПТСР.

Пес. Крупный, но страшно худой, шерсть свалянная в грязные колтуны, местами проступали струпья и заживающие раны. Породу угадать было невозможно – помесь волкодава с дворнягой, нечто мощное и изувеченное жизнью. Он прижимался к замерзшему металлу, оскалив желтые клыки, но весь его вид кричал не об агрессии, а о паническом ужасе. Задняя лапа была неестественно вывернута, очевидно, сломана давно и плохо срослась. И эти глаза… В них Артём увидел то же, что и в зеркале каждое утро: бездонный страх, ненависть ко всему миру и глухую, невысказанную боль.

— Ну и пиздец ты, браток, — хрипло выдохнул Артём, опускаясь на корточки. Сапоги хрустнули на обледеневшей луже. — Совсем хуево?

Пес ответил новым, более грозным рыком, но Артём заметил, как дрожит все его исхудавшее тело. От холода. От страха. От бессилия. Как он сам дрожал вчера ночью, забившись в угол ванной, когда грохот мусоровоза за окном сплелся в сознании с разрывами снарядов.

— Тише, тише, салага… — голос Артёма, неожиданно для него самого, стал низким, успокаивающим. Тон, которым он когда-то говорил с Рексом перед заданием. — Никто тебя тут не тронет. Понял? Спокойно.

Он не знал, почему это делает. Последние деньги ушли на жалкую бутылку дешевой водки, которая сейчас мертвым грузом лежала в кармане его рваной армейской парки. У него не было сил тащить в дом еще одну проблему. Но эти глаза… Они были зеркалом его собственного ада. Он медленно протянул руку, ладонью вверх, не приближая ее. Пес зарычал с новой силой, отползая глубже под машину, скуля от боли в поврежденной лапе.

— Упрямый хуй, — усмехнулся Артём беззлобно. — Ладно. Сиди, замерзай, блядь.

Он встал, сделал вид, что уходит. Остановился в десяти шагах, достал из кармана полусъеденный, заветренный батон колбасы, купленный утром в дешевом ларьке. Отломил кусок, бросил его на снег, прямо на границе света из тусклого фонаря и тени под «Газелью».

— Жри, если не дурак.

Он отошел к подъезду, присел на обледеневшую ступеньку, достал водку. Глоток обжег горло, разливаясь внутри скудным, обманчивым теплом. Он наблюдал. Угольки под машиной следили за ним. Потом мелькнул серый комок, клыки схватили колбасу, и пес снова юркнул в темноту, торопливо чавкая. Артём бросил еще кусок. Поближе. Потом еще. Каждый раз пес выскакивал, хватал добычу и прятался, но интервалы между вылазками сокращались. Страх боролся с голодом. Голод побеждал.

Так началось их странное, мучительное сближение. Артём назвал пса Боем. Не из сентиментальности, а потому что тот был бойцом. Выживал. Как он сам. Каждый вечер, возвращаясь с работы – дежурства в ледяном, продуваемом всеми ветрами складе, где тени казались врагами, а скрип металла – предвестником атаки – Артём приносил еду. Объедки. Дешевые консервы. Вчерашний хлеб. Он садился на ступеньку, Бой осторожно подбирался, съедал свою порцию, не сводя с него безумных глаз. Артём говорил с ним. Тихо. О том, о сем. О погоде. О тупости начальника. О ночных кошмарах. О Рексе. Бой слушал, навострив уши, его рычание становилось тише, но доверия не было. Ни капли.

Прошла неделя. Две. Бой уже не прятался под машиной, когда видел Артёма. Он сидел у помойки, настороженный, но ждал. Однажды вечером, когда метель замела все дороги и двор превратился в белое, ревущее месиво, Артём, шатаясь от усталости и выпитой для храбрости стопки, подошел к Бою. Пес не зарычал. Он лишь напрягся, готовый к бегству. Артём протянул руку с куском замерзшей тушенки. Бой потянулся, схватил мясо, но в этот раз не отпрыгнул. Его мокрый, холодный нос на долю секунды коснулся Артёминой ладони. Легкий, почти невесомый толчок. Как удар током. Артём замер. Впервые за долгие годы что-то теплое, живое, не враждебное коснулось его. Не врач, не психолог из военкомата. Жизнь.