Песчаная Сердцевина: Брак из Песка

Глава 1. Оттенки Увядания

Солнце над замком Валренов всегда было бледным, словно его тщательно разбавили водой. Оно не жарило, как на южных равнинах, о которых Тария читала в потрепанных книжках из семейной библиотеки, а лишь робко золотило каменные громады стен, подчеркивая каждую трещину, каждый обвалившийся зубец. Свет этот был милосерден — он не выставлял напоказ упадок, а лишь мягко, с грустью, его констатировал.

Тария стояла в Саду Надежд — так пафосно назвала этот клочок земли её мать, давно упокоившаяся в фамильном склепе. Надежд здесь оставалось мало. Грядки, когда-то ломившиеся от пряных трав и лекарственных кореньев, теперь напоминали пожилую улыбку: кое-где торчали упрямые кустики тимьяна, серебрился иссоп, но большая часть земли была рыжей и пустой. Яблоня у восточной стены, посаженная в день её рождения, согнулась под тяжестью не плодов, а лет и сырости; её ветви, словно костлявые пальцы, цеплялись за серое небо.

Но Тария любила этот сад. Здесь пахло не плесенью и старым камнем, как в главном зале, а землей, влажной после утренней росы, и упрямой зеленью. Она провела ладонью по шершавой коре яблони, закрыв глаза. Ей казалось, что если вложить в это дерево достаточно тепла, заботы, тихих разговоров, то оно сможет снова зацвести. Её пальцы, тонкие и длинные, с потертостями от иглы и чернильных пятнышек, знали каждый изгиб этого ствола.

— Миледи, — голос за спиной был похож на скрип несмазанной двери. Это был Годрик, управляющий, прослуживший дому Валренов дольше, чем сама Тария жила на свете. — Ваш отец требует вас в малую приемную.

В его интонации не было ничего, кроме усталой покорности, но Тария научилась слышать то, что пряталось между слов. «Требует» — значит, дело важное и неприятное. «Малая приемная» — значит, гости не парадные, а деловые, или, что вероятнее, нежеланные.

— Скажи отцу, что я приду, как только переодену платье, — отозвалась она, не оборачиваясь. На ней было простое шерстяное платье защитного, землистого цвета, подпоясанное грубым шнуром. Парадным его не назовешь.

— Он просил прийти немедля, — настаивал Годрик. В его голосе прозвучала едва уловимая нота тревоги.

Тария обернулась. Старик стоял, сгорбившись, его лицо, испещренное морщинами, напоминало карту их разоренных владений. Он не смотрел ей в глаза.

— Что случилось, Годрик?
— Лучше пусть лорд вам сам расскажет, дитя мое, — он редко позволял себе такие фамильярности. От этого стало еще тревожнее.

Она кивнула, стряхнула с подола приставшие травинки и пошла за ним, бросая последний взгляд на сад. Ветер, резкий и влажный, донес с дальних полей запах гари — крестьяне жгли сухие колосья, не давшие зерна. Запах безнадежности.

Замок Валренов изнутри был лабиринтом полумрака и сквозняков. Гобелены, сотканные предками, поблекли и истлели по краям, скупой огонь в каминах едва отгонял сырость, но не холод, въевшийся в саму каменную породу. По стенам шли темные полосы — следы подтаявшей зимней изоляции. Тария прошла мимо портрета своей матери — молодая женщина с её же упрямым подбородком и печальными глазами смотрела в никуда, держа в руках несуществующий ныне фамильный кубок.

Малая приемная была комнатой для неважных дел. Здесь отец принимал сборщиков податей, жалобщиков и мелких торговцев. Дубовые панели на стенах потемнели от времени, а единственное кресло у камина, принадлежавшее лорду, скрипело при каждом движении.

Отец, лорд Элван Валрен, стоял спиной к двери, глядя в крошечное окно, вмурованное в стену толщиной в два меча. Его фигура, когда-то могучая и грозная, теперь казалась высохшей и хрупкой, как стебель прошлогоднего чертополоха. Плащ, некогда алое воплощение власти, выцвел до ржаво-коричневого и висел на нем мешком.

Рядом с ним, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял её младший брат, Лайм. Ему было пятнадцать, и весь его облик кричал о неловкости взросления: слишком длинные рукава, слишком острые локти, слишком горящий взгляд, в котором смешались страх и возмущение.

— Ты звал, отец? — тихо произнесла Тария, останавливаясь на пороге.

Лорд Элван медленно повернулся. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но Тария, знавшая каждую морщинку на этом лице, увидела под ней пульсирующую жилку отчаяния на виске и мертвенную усталость в глазах. Он не был пьян — это было хуже. Он был трезв и полностью осознавал происходящее.

— Тария. Закрой дверь.
Годрик, стоявший в проеме, молча отступил, и тяжелый дубовый щит с щелкнувшим засовом отделил их от остального мира.

— Юг прислал послов, — начал отец без предисловий. Его голос был ровным, бесцветным. — Из Султаната Ал-Рамис. От самого Эмира Джарина ибн Касима.

В воздухе повисло молчание. Лайм дернул плечом, будто от внезапного озноба. Тария лишь слегка приподняла бровь, ожидая продолжения. Переговоры с южанами о поставках кристаллической пыли (последней надежды их умирающей шахты) велись месяцами и зашли в тупик. Послы — не новость. Но тон отца предвещал не торговую сделку.

— Их корабли прибыли в порт Айронхолда три дня назад, — продолжал Элван, глядя куда-то в пространство над головой дочери. — Они привезли не только новые контракты. Они привезли предложение.

Он замолчал, и этот пауза наполнилась гулом предчувствия. Тария почувствовала, как холод от каменных плит пола поднимается по ее ногам, достигая самого сердца.

— Какое предложение? — спросила она, и её собственный голос показался ей чужым, слишком спокойным.

Лорд Валрен наконец посмотрел на неё. В его взгляде не было ни отеческой нежности, ни даже обычной суровой требовательности. Был лишь холодный, безжалостный расчёт, выкованный годами поражений и долгов.
— Предложение союза. Скреплённого браком. Твоего брака, Тария. С Эмиром Джарином.

Удар был настолько тихим и настолько сокрушительным, что мир вокруг не поплыл, а, напротив, застыл, стал нереально четким. Тария видела, как задрожала нижняя губа у Лайма, как сжались кулаки у отца, как в камине с тихим шипением лопнул уголек, рассыпавшись сизой золой.

Глава 2. В лучах чужого солнца

Неделя пролетела как один долгий, лишённый сна кошмар, полный призрачной суеты. Замок, годами дремавший в апатии, вдруг взбудораженно закипел. Из сундуков, пахнущих нафталином и тоской, извлекли остатки былой роскоши: серебряные зеркала с потускневшей амальгамой, кружева, которым позавидовала бы паутина в дальних углах, платья её матери, перешитые до неузнаваемости умелыми, но дрожащими руками замковой швеи. Всё это было похоже на попытку нарядить покойника для последнего парада — ярко, неестественно, с отчаянной жаждой обмана.

Тария двигалась сквозь эту суету, словно сквозь густой туман. Она была центром бури, но внутри неё царила ледяная, звенящая тишина. Она позволяла обряжать себя, стояла смирно во время примерок, кивала на советы Годрика о южном этикете, который он лихорадочно изучал по пыльным фолиантам. Но её ум был занят другим — она впитывала последние капли родного мира. Запах мокрой земли после короткого дождя. Крики чаек над обрывом. Даже вездесущую сырость каменных стен, которую прежде так ненавидела, теперь жадно втягивала в себя, пытаясь сохранить в памяти.

Лорд Элван избегал её. Когда их пути пересекались, он отводил взгляд, и его суровое лицо становилось похоже на ту самую старую кладку — потрескавшейся, готовой рассыпаться. Только раз, накануне отъезда, он зашёл к ней в опочивальню. Он стоял посреди комнаты, неловкий и огромный, не зная, что сказать.

— Ты… не забывай, кто ты, — пробормотал он наконец, глядя куда-то мимо её плеча. — Дочь Валренов. Кровь древних королей Севера течёт в твоих жилах. Пусть они там не думают…

Он не закончил. Тария молча смотрела на него, и он, кажется, впервые увидел в её глазах не боль дочери, а холодную оценку правителя. Он резко кивнул и вышел, оставив в воздухе тяжёлое облако невысказанного стыда и горя.

Самым тяжёлым было прощание с Лаймом. Он ворвался к ней на рассвете в день отъезда, глаза лихорадочно блестели.

— Сбежим, — прошипел он, хватая её за запястье. Его пальцы были горячими и сильными. — У меня есть план. Через старые туннели в скалах, к рыбакам… Мы можем уплыть на острова, они не найдут!

В его голосе звучала отчаянная, мальчишеская бравада, от которой у Тарии сжалось сердце. Она положила свою ладонь поверх его руки, медленно разжала его хватку.

— А народ, Лайм? А те, кто умрёт зимой с голоду? — спросила она тихо. — Я видела отчёты. Видела цифры. Пять кораблей зерна — это не просто слова. Это жизни.

— Но это же неправильно! Они покупают тебя, как скот! — в его голосе прозвучали слёзы, которых он стыдился.

— Правильно или нет — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — сказала Тария, и её собственный голос прозвучал для неё чужим, старым, как голос отца. — Ты теперь наследник. Тебе нужно думать о землях. Учись. Будь умнее нашего отца. И… помни меня не такой.

Она обняла его крепко, на миг прижалась к его угловатому плечу, вдохнула запах конюшни и юношеского пыла. Потом отстранилась. Он ушёл, не оглядываясь, ссутулившись, и она знала, что его детство кончилось в это утро.

Дорога к порту Айронхолда заняла два дня. Тария ехала в застегнутой наглухо карете, подаренной южанами. Внутри пахло незнакомыми благовониями — сандалом и чем-то терпким, вроде сушёных цитрусов. Запах чужого мира, въевшийся в обивку. Она откинула тяжёлую штору лишь однажды.

Мимо проплывали родные пейзажи, но увиденное заставило её задрожать. Поля, которые должны были золотиться ячменём, лежали чёрными, выжженными пятнами или стояли, затопленные грязной водой. Крестьянские дома выглядели покосившимися скворечниками. Люди у дорог останавливались и смотрели на кортеж — в их взглядах не было любви к своим лордам, лишь тупое любопытство и глубокая, животная усталость. Её отец, ехавший впереди на своём старом боевом коне, казался жалкой пародией на властителя рядом со сверкающей стражей южан в лёгких, но прочных доспехах цвета песчаной бури.

Порт Айронхолд встретил их пронизывающим ветром с моря и рёвом чаек. И тут она впервые увидела их корабли.

Корабли её народа были широкобокими, неуклюжими «плавучими крепостями» из тёмного дуба. Суда, стоявшие на рейде, были иными. Они казались выточенными из тёмного, почти чёрного дерева, с высокими, изящно изогнутыми кормами и непостижимо огромными треугольными парусами, на которых был вышит золотой символ — стилизованное солнце над дюной. Они дышали чужой грацией, скоростью и невероятной, подавляющей роскошью. Рядом с ними всё вокруг — и порт, и её отец, и она сама — казалось грубым, бедным и убогим.

На причале её ждала делегация. Посол, человек с лицом учтивого, но абсолютно непроницаемого сфинкса, склонился в безупречном поклоне.

— Леди Валрен. От имени Повелителя Песчаных Ветров, Эмира Джарина ибн Касима, приветствуем вас. «Сокол Пустыни» ждёт, чтобы нести вас в новую жизнь.

Его речь была отточенной, без акцента. Это пугало ещё больше. За ним стояли женщины в струящихся одеждах цвета морской волны и серебра, с лицами, скрытыми лёгкими полувуалями. Их глаза, подведённые тёмным, смотрели на Тарию с холодным, оценивающим любопытством.

Прощание с отцом было коротким и формальным. Он поцеловал ей руку, как постороннюю даму, пробормотал что-то о долге и чести. Его пальцы были ледяными. Она не сказала ему ни слова. Просто кивнула, развернулась и пошла по зыбкому трапу на палубу чужого корабля, не оглядываясь. Каждая ступенька отдавалась в висках глухим стуком: конец. Конец. Конец.

Путешествие по морю стало для неё странным, подвешенным состоянием. Её разместили в каюте, больше похожей на покои во дворце — ковры, низкие диваны с горой шёлковых подушек, бронзовые курильницы, из которых струился тот же навязчивый запах сандала. Её сопровождали две служанки-южанки. Они были безупречно вежливы, неотрывно служили, но их молчание было красноречивее любых слов. Они были стенами её красивой клетки.

Через три дня пути, когда земля окончательно скрылась из виду, Тарию настиг приступ жестокой морской болезни. Это было физическое воплощение её отчаяния — тело бунтовало против пути, навязанного ей. Она провела день, мучаясь у позорного ведра, чувствуя, как унижение смешивается с облегчением: хоть что-то было искренним, её собственным.

Глава 3. Позолоченная клетка

Покои, отведённые Тарии, были совершенны в каждой детали и абсолютно бездушны, как лицо придворного в маске учтивости. Стены, облицованные бледно-зелёным ониксом, мягко светились в свете ламп, заправленных не ворванью, а каким-то чистым, почти не пахнущим маслом. Воздух был прохладен и неподвижен — её служанка, представившаяся Надира, пояснила, что под полом идёт система каналов, по которым гонят воду из подземных родников. Роскошь, которая даже не потрудилась быть вычурной — она была естественной, как само дыхание этого места, и от этого ещё более подавляющей.

Надира была средних лет, с руками, знавшими любое ремесло, и лицом, которое забыло, что такое удивление.
— В гардеробной приготовлены одежды, соответствующие вашему положению, — сказала она, отодвигая резную ширму. За ней висели ряды платьев из шёлка, газа и тончайшей шерсти цвета морской пены, шафрана, лунной пыли. Ни одного тёмного или простого оттенка. — Хаммам и бассейн находятся слева. Если пожелаете, позову массажистку и каллиграфа для уроков.

— Каллиграфа? — машинально переспросила Тария, проводя рукой по прохладному шёлку.

— Этикет и основы языка необходимы Первой Жене, — пояснила Надира, и в её голосе не было ни одобрения, ни осуждения. Был просто факт. — Завтра после утренней трапезы начнутся ваши занятия.

Первая Жена. От этих слов в горле встал ком. Она кивнула, давая понять, что служанка может удалиться. Когда дверь за ней беззвучно закрылась, Тария подошла к единственному окну — не стеклянному, а затянутому тончайшей мраморной решёткой, сквозь которую лился свет, разбиваясь на сотни мягких бликов. Вид открывался на внутренний двор-сад, тот самый, где она видела Джарина. Теперь он был пуст. Фонтан журчал для самого себя.

Её взгляд упал на низкий столик и тот самый камень с увядшими цветами. Она подошла, взяла в руки сланцевую пластинку. Шероховатая поверхность, холодная, как стены её старой комнаты. Она провела пальцем по лепесткам синеголовика, и они рассыпались в труху, оставив на коже едва уловимый горьковатый запах родины. Это был не подарок. Это было послание. «Мы знаем, что ты любила. Мы знаем, от чего ты оторвана. И мы можем коснуться этого, даже здесь».

Кто? Джарин? Слишком прямо, слишком эмоционально для этого расчётливого сфинкса. Кто-то из его окружения? Советник? Другая жена, о существовании которой она не знала? Или… предупреждение от кого-то, кто пытался сказать: «не доверяй им»?

Она спрятала камень в резную шкатулку для драгоценностей — пустое, как и всё здесь, вместилище. Действовать сгоряча было глупо. Нужно было наблюдать. Учиться. Понимать правила игры, в которую её втянули, даже не спросив.

Вечер принёс первый урок этого нового мира. Её пригласили на ужин. Не в огромный зал, а в небольшую, изысканную комнату на открытом воздухе, на террасе, с видом на заходящее солнце, которое окрашивало песчаные просторы в кроваво-золотые и лиловые тона. Стол был низким, пищу подавали на блюдах из фаянса и серебра. Она ждала Джарина, готовясь к новой битве взглядов.

Но он не пришёл. Вместо него появился немолодой мужчина с бородкой, тронутой сединой, и живыми, невероятно умными глазами цвета тёмного мёда. Он был одет скромно, но дорого.
— Леди Валрен, тысяча извинений за вторжение. Меня зовут Халед ибн Фарис. Я — главный распорядитель дворца и… наставник, если так можно сказать, в вопросах обычаев Ал-Рамиса, — он поклонился, и его поклон был не церемонным, а исполненным искреннего, почти отеческого внимания. — Эмир просит передать свои извинения. Неотложные дела в порту. Он надеется, что моё общество не покажется вам слишком скучной заменой.

Это была ловкость совсем иного порядка. Халед не был ни раболепным слугой, ни холодным стражем. Он был собеседником. За ужином (лёгким, состоящим из прохладных супов, фаршированных овощей и сладких пастилок) он не задавал прямых вопросов. Он рассказывал. О том, как устроен дворец: «Здесь, видите ли, живёт не только эмир, но и идея гармонии». О городе: «Ал-Рамис построен на пересечении подземных рек, потому у нас есть сады там, где другим видится лишь смерть». О климате: «Наше солнце — друг и тиран. Уважай его, и оно подарит тебе жизнь. Пренебреги — и оно заберёт всё».

Тария почти не говорила. Она слушала, впитывая не только слова, но и интонации, паузы, то, о чём он умалчивал. Халед был ключом. Он должен был смягчить её, сделать податливой, объяснить правила. И именно поэтому он мог быть опаснее всех. Он был тем, кто готовил почву.

— Завтра, — сказал Халед, отпивая из кубка с гранатовым шербетом, — после ваших утренних занятий, эмир выразил желание показать вам кое-что. Он считает, что это может… заинтересовать вас.

— Что именно? — спросила Тария, встретив его взгляд.

Уголки глаз Халеда сморщились в подобии улыбки, но в самих глазах промелькнула тень — осторожность, предостережение?
— Эмир — человек увлечённый. У него есть коллекция. Разных… древностей. Он полагает, что ваша северная проницательность может дать свежий взгляд на некоторые артефакты.

В груди у Тарии что-то ёкнуло. Коллекция. Значит, слухи были правдой. И её дар… они что-то знают? Или это ловушка, проверка?

— Я буду рада увидеть, — ответила она нейтрально.

Ночь она провела в огромной постели под пологом из тончайшего льна, который не защищал от комаров, а лишь создавал иллюзию уединения. Сон не шёл. Она лежала и слушала тишину. Она была иной, нежели на Севере. Там тишина была наполнена звуками: скрипом балок, завыванием ветра в трубах, далёким лаем собак. Здесь тишина была абсолютной, искусственной, как и прохлада. Её нарушал лишь мерный, неумолимый звук воды в фонтане во дворе. Он отсчитывал секунды её новой жизни.

Утром началась её «подготовка». Сначала каллиграф — сухопарый старик, чьи пальцы, кривые от артрита, творили на бумаге изящные, текучие чудеса. Он учил её не просто буквам, а напряжению. Каждый завиток должен был быть исполнен с правильным нажимом, дыханием, состоянием души. «Письмо — это отражение ума, моя госпожа. Неряшливая линия — неряшливый ум».

Глава 4. Первый урок молчания

Флакон был загадкой, тёплой и тревожной в её ладони. Помощь или яд? Проверка на доверчивость или протянутая рука тайного союзника? Тария отвинтила серебряную пробку. Внутри пахло мятой, чем-то древесным и лёгкой горчинкой полыни — северным запахом, странно знакомым в этой сладкой атмосфере дворца. Это снова было послание: «Я знаю, откуда ты». Она смочила кончик мизинца и едва коснулась им языка. Ожидала горечи, жжения, странного вкуса. Но был лишь прохладный, травяной оттенок. Не смерть. Медицина. По крайней мере, так казалось.

Она не стала капать на виски. Головная боль, пульсирующая после визита в сокровищницу, была её якорем в реальности, доказательством того, что её дар — не сон, а оружие, которое можно почувствовать. Она спрятала флакон рядом с камнем из дома. Две тайны в одной шкатулке. Мало.

Ночь была долгой. Воспоминания об артефактах накатывали волнами, каждый со своим «голосом». Холод «Слёз Бури», гулкий зов белого диска, тихий, настойчивый пульс перстня Джарина. Это был хаос, из которого нужно было вычленить смысл. Она ловила себя на том, что лежит с открытыми глазами и пытается угадать ритм того пульса, как будто это был шифр.

Утром её ждал Халед с новым расписанием. Лицо распорядителя было, как всегда, дружелюбно-непроницаемым.
— Эмир полагает, что теоретические занятия следует подкрепить практикой, — объявил он. — После каллиграфии вас ждёт урок в Библиотеке Лунного Света. Там собраны трактаты по минералогии, истории артефактов и… основам геомантии Юга.

— Геомантии? — переспросила Тария, откладывая кисть. На бумаге остался неуверенный, дрожащий завиток — отражение её внутреннего состояния.

— Наука о потоках земных сил, леди Валрен. То, что на вашем Севере, возможно, называют «древней магией». Здесь это — дисциплина. Как математика или астрономия. Эмир считает, что вам будет полезно понять природу того, что вы… ощущаете.

Они знали. Они не просто знали — они систематизировали. Превращали её смутный, почти стыдный дар в предмет изучения. От этого стало одновременно легче и страшнее.

Библиотека Лунного Света оказалась не склепом с пыльными фолиантами, а просторным, воздушным залом под куполом, в который были вставлены пластины молочного алебастра, рассеивающие свет в мягкое, рассеянное сияние. Полки были не деревянными, а сложенными из пористого туфа, в ячейках которого лежали свитки и книги в переплётах из тиснёной кожи и шёлка. Воздух пах старыми чернилами, сандалом и сухими травами — в стеллажи были бережно вложены маленькие мешочки с полынью, лавандой и кедровой стружкой, отпугивающие жуков-точильщиков и моль.

Её учителем оказался не сухопарый старец, а женщина лет сорока с лицом резким и умным, в простом, но безупречном сером одеянии учёного. Её звали Самира.
— Отбросьте предрассудки о «колдовстве», — сказала она без предисловий, указывая на низкий стол, заваленный развёрнутыми свитками с диаграммами, напоминавшими узоры кровеносной системы или корней дерева. — То, что вы чувствуете, — это восприятие резонанса. Каждый кристалл, каждый артефакт — это структура, запечатлевшая в себе определённый импульс земной силы, эмоции создателя или след катастрофы. Вы — камертон. Вас задевает их вибрация.

Она говорила быстро, чётко, тыкая длинным указовательным пальцем в схемы.
— Вот, например, «Слёзы Бури», которые вас так привлекли. Они формируются только в горах во время сильнейших гроз, впитывая энергию молнии. Их резонанс — резкий, внезапный, разрушительный. А это, — она перевела палец на другую схему, изображавшую слоистый кристалл, — «Песня Водоноса». Рождается в глубине подземных озёр. Его вибрация — постоянная, глубокая, успокаивающая. Их нельзя хранить рядом. Они заглушают друг друга или создают дисгармонию.

Тария слушала, и в её голове хаотичные впечатления от вчерашнего дня начали обретать форму, называться, раскладываться по полочкам. Это было облегчением и новым видом порабощения. Её уникальность сводилась к диаграммам.

— А что такое резонанс «пустоты»? — не удержалась она, вспоминая белый диск. — Артефакт, который ничего не излучает?

Самира на мгновение замерла. Её острый взгляд изучающе скользнул по лицу Тарии.
— Вы столкнулись с Поглотителем, — сказала она наконец, и в её голосе впервые прозвучала осторожность. — Это редкий и опасный класс. Они не излучают, а поглощают энергию вокруг себя. Часто используются как защита или… как тюрьма для чего-то. Их природа — это не «ничто», а активный вакуум. Существует теория, что они могут быть не артефактами, а их противоположностью — дырами в ткани сил мира.

«Поглотитель. Тюрьма». Слова застревали в сознании Тарии, обрастая тревожными догадками. Что мог быть заперто в этом диске? И зачем Джарину такая «тюрьма»?

Урок длился два часа. Самира оказалась строгим, но блестящим учителем. Она не спрашивала о личном, не интересовалась, как именно Тария чувствует. Её интересовал результат, классификация. Когда Тария, набравшись смелости, описала одно из своих детских ощущений — как она в пять лет нашла потерянное кольцо матери, просто пройдясь по залу и почувствовав «тёплый зов» из-под половицы, — Самира лишь кивнула.

— Тактильная чуткость к металлам, усиленная эмоциональной связью. Вполне в рамках теории резонанса. Вы, должно быть, были чувствительным ребёнком.

И всё. Ни восторга, ни страха. Просто факт. Это обесценивало её тайну, делая её очередным пунктом в учебнике. Когда урок закончился, Тария вышла из библиотеки с головой, переполненной терминами, и с душой, ощущавшей себя ещё более одинокой. Её превращали в инструмент, и даже те, кто учил, видели в ней лишь интересный экземпляр.

Обед она принимала одна в своём дворике. Надира принесла прохладный суп из йогурта и огурца, финики, фаршированные миндалём. Еда была лёгкой, изысканной, совершенно несытной для привыкшей к грубому хлебу и похлёбке северянки. Она ела механически, глядя на игру света в фонтане.

И тут она его увидела. Сначала — лишь мелькнувшую тень за одной из арок. Потом — лёгкое движение, будто кто-то отскочил в сторону. Кто-то наблюдал. Не слуга — те двигались с тихой, отработанной уверенностью. Это было осторожное, крадущееся присутствие.