Пешка и Королева

Пролог

Письмо Саэллин

Она поняла, что умрёт, когда увидела кровь на подушке.

Не тусклую, не бурую, а совершенно напротив — яркую, алую, живую. Такую же, как двадцать лет назад, когда впервые почувствовала его укус. Тогда кровь шла из шеи, горячая и сладкая, и она смеялась, потому что не знала, что любовь может быть такой же хищной, как и он сам.

Теперь кровь шла из горла, и смеяться было не над чем.

Саэллин Эверн сидела на краю кровати в маленькой комнате на втором этаже дома, который пах травами. Её пальцы, ещё не дрожащие, но уже слишком тонкие, сжимали край простыни.

В зеркале напротив отображалась женщина, которой не должно было быть сорок семь. Когда-то она была красивой. Не той холодной красотой, которой гордятся аристократки Доминионов, а живой, опасной… настоящей.

Теперь лицо обтянулось, под глазами залегли тени, а волосы, медовые когда-то, поблекли до пепельного.

Она посмотрела в свои глаза. Серо-зелёные, с тёмной каймой по краю радужки — такими они были всегда. Ничего особенного. Человеческие. Обычные. Она никогда не считала их красивыми, хотя многие уверяли её в обратном. Они служили ей верой и правдой, и сейчас, перед смертью, она не имела права на них жаловаться.

Совсем не такие, как у той девчонки этажом ниже.

У Рии глаза горели. Чистым, глубоким золотом — тёмные янтарные озёра, в которых можно утонуть. Опасные. Хищные. Такие глаза не бывают у обычных людей. Такие глаза — от него. От того, кто подарил дочери свою кровь, своё бессмертие, свою проклятую природу.

Саэллин не хотела бы для Рии своих глаз. Слишком простые. Слишком смертные. Пусть у девочки будут его — пусть горят золотом, пусть пугают, пусть напоминают всем вокруг, чья она дочь.

Даже если сама Рия об этом ещё не знает.

Она усмехнулась собственному отражению. Даже умирая, она смотрела на себя с вызовом.

Этого у неё не отнять.

На столе лежал лист плотной бумаги. Не пергамент — это было бы слишком для неё. Нет.

Простая бумага, купленная в лавке торговца, который понятия не имел, кому продаёт. Рядом — чернильница и перо. Саэллин не писала писем двадцать лет. Она вообще старалась не оставлять следов. Но теперь следы больше не имели значения.

Она взяла перо.

«Ваше сиятельство, Верховный Доминар Каэлтиса, правитель семи домов и прочая, и прочая, и прочая. Надеюсь, это письмо застанет вас в живых. Мне бы не хотелось, чтобы оно пропало зря».

Написав это, она уже чувствовала его. Ей казалось, что она давно забыла и запах, и голос, но…

Да, она забыла звук его речи, но помнила паузы между словами. То, как он молчал громче, чем другие говорили.

Она ненавидела его за это. И любила. И не могла простить себе ни того, ни другого.

«Ты не увидишь этого письма, пока я не умру. Я распорядилась, чтобы его отдали ровно через три дня после того, как меня закопают. Если, конечно, ты ещё жив. Ходят слухи, что ты дряхл и почти при смерти. Я в эти слухи никогда не верила. Ты всегда был слишком упрям, чтобы умереть просто так.»

Она отложила перо, посмотрела в окно. За стеклом — серое небо, моросящий дождь, крыши города, который она выбрала сама и который так и не стал ей родным. Город людей. Город без вампирской знати, без клятв крови, без бесконечных интриг. Здесь никто не знал, кто она. Здесь она была просто Саэллин, травница, женщина, которая слишком много молчит и слишком остро смотрит.

Здесь родилась её дочь.

Мысль о Рие обожгла горло, как глоток уксуса. Саэллин закрыла глаза на секунду, позволила себе слабость — только одну, самую короткую. Девочка спала внизу, свернувшись на старом диване с книгой на груди. Ей едва за двадцать. Она не знает, кто её отец. Она не знает, что её кровь — не просто человеческая кровь. Она не знает, что через месяц, через год, через десять лет они всё равно придут.

Потому что такие, как Риа, не остаются незамеченными.

Саэллин взяла перо снова.

«Я умру от того, что не лечится. Не пытайся понять — ты не поймёшь. В вашем мире всё лечится кровью, ритуалами и силой. В моём — нет. Иногда тело просто решает, что ему достаточно, и сворачивается, как старый пергамент. Ничего личного.»

Она почти рассмеялась. Ничего личного. Как будто между ними вообще могло быть что-то безличное.

Книга - часть литмоба “Тайны престолов” https://litnet.com/shrt/vjii

Пролог ч2

«У нас есть дочь. Её зовут Риа Марица. Фамилию я дала свою — Эверн. Не ищи в ней древней крови, не копайся в родословных. Я не из ваших домов. Я вообще не из вашего мира, как тебе доподлинно известно, и как ты же сам мне однажды и напомнил… хотя, помнится, ты клялся, что это не имеет значения.»

Перо дрогнуло. Саэллин посмотрела на свои руки — они начали подрагивать. Не от страха. От времени, которого почти не осталось. Её личная жизнь перестала иметь значение.

«Я скрывала её двадцать лет. Не потому, что боялась тебя. Ты должен это знать. Я боялась не тебя, а ваших правил. Вашего двора, ваших клятв, вашей мании чистой крови. Я видела, что вы делаете с полукровками. Я видела, как лорды Арделаса используют их, как игрушки. Как Нирхарты ставят на них опыты. Как Кастовальды превращают их в шпионов, которые не живут дольше тридцати лет. Я не хотела этого для своей дочери.»

Она вспомнила тот день, когда поняла, что беременна. Он стоял на балконе, спиной к ней, и говорил о троне. О долге. О том, что не может выбрать её, потому что выбрал власть. Она не плакала. Никогда не плакала при нём.

Она ушла ночью. Собрала вещи за десять минут. Не оставила записки. Не попрощалась. Просто исчезла, как будто её никогда не существовало.

«Она не знает о тебе. Я не сказала ни слова. Пусть это будет моей виной — я готова её нести. Но теперь, когда меня нет, ей придётся узнать. И не потому, что я хочу, чтобы ты стал её отцом. А потому, что без меня её найдут. Твои враги, твои союзники, твои соседи — все, кому нужна хоть капля твоей крови, чтобы получить власть.»

Она закашлялась. На губах выступила кровь — тонкая, алая нить. Саэллин вытерла её тыльной стороной ладони, даже не взглянув. К этому она уже привыкла.

«Она похожа на меня. Но глаза — твои. И характер — не мой. Она упряма, зла, недоверчива. Она не умеет проигрывать. И она не простит тебя. Запомни это, Доминар. Как бы ты ни назвал себя сейчас, какой бы титул ни носил — она не простит. И не должна.»

Это было жестоко. Саэллин знала. Но жестокость всегда была их общим языком.

«Я не прошу тебя любить её. Ты не умеешь любить — я это знаю лучше других. Ты умеешь обладать, защищать, использовать. Этого достаточно…

…Я прошу тебя защитить её. Когда они придут — а они придут, ты же знаешь, как быстро разлетаются слухи, — сделай так, чтобы она выжила. Не для меня. Мне уже всё равно. Для неё. Она заслуживает большего, чем просто быть дочерью женщины, которую ты предал.»

Саэллин отложила перо. В комнате было тихо. Слишком тихо для дома, где когда-то смеялась девочка с золотыми глазами.

Она вспомнила его руки. Холодные, сильные, умеющие убивать так же легко, как и ласкать. Вспомнила ночь, когда он впервые поцеловал её у шеи — не укусил, нет, просто провёл губами по коже, и она поняла, что пропала. Что этот монстр станет её единственным. Что она никогда больше не сможет смотреть на других мужчин без скуки.

Она хотела его до сих пор.

Это было самое унизительное, что она могла признать. Спустя двадцать с лишним лет, на пороге смерти, её тело помнило его лучше, чем разум. Оно жаждало его прикосновений, его укуса, его голоса, который она запретила себе вспоминать. Она сопротивлялась этому влечению каждый день своей жизни в изгнании. Не сближалась ни с кем — ни с вампирами, ни с людьми, ни с полукровками, которые иногда попадались на её пути. Потому что знала: если позволить себе хоть каплю близости, весь этот тщательно выстроенный мир рухнет. И она снова потянется к нему. К единственному, кто мог заставить её забыть о гордости.

Саэллин ненавидела себя за это. Но ничего не могла с собой поделать.

Она посмотрела на письмо. Оставалось дописать последнее.

«Она живёт в городе Гвеларис. Улица Мёртвой Воды, дом семнадцать. Это не богатый квартал, но она справляется. Я научила её тому, что умела сама. И она научилась драться — её личная прихоть. Знай, что она… умеет ненавидеть — это, наверное, от тебя.»

Когда ты пошлёшь за ней — а ты пошлёшь, я знаю тебя, — не присылай своих аристократов. Они сломают её. Пришли того, кто умеет молчать и слушать. Пришли того, кто не будет смотреть на неё свысока. Она этого не простит. А она, если ты забыл, — твоя единственная кровь.»

Саэллин поднесла перо к последней строке. Рука почти не дрожала. Смерть была близко, но она не боялась. Она всегда знала, что умрёт раньше, чем состарится. Слишком ярко горела — слишком быстро сгорала.

«Я не прошу прощения.

Я прошу защитить нашудочь.»

Она поставила точку. Не подпись — имя и так было понятно. Просто точку.

Потом сложила письмо, запечатала его сургучом — красным, как кровь на подушке. На сургуче не было печати. Только отпечаток её пальца.

Саэллин встала. Подошла к окну. Дождь всё шёл. Где-то там, за сотни лиг, в чёрном замке, который она никогда не видела, но представляла слишком хорошо, сидел он. Дряхлый, как говорили. Умирающий, как шептались. Она не верила ни слову.

Он ждал. Он всегда ждал.

Она улыбнулась — в последний раз, криво, по-своему, с вызовом, который никто не увидел.

— Играй, — сказала она пустой комнате. — Играй, старый хищник. Посмотрим, кто кого переиграет.

Она стояла в своей комнатке и понимала, насколько мало знала. Что есть? Что будет?

Но одно ей было ясно наверняка: её дочь выживет.

Потому что Саэллин Эверн не рожала слабаков.

Она легла на кровать, закрыла глаза и позволила себе, наконец, устать.

Через три дня письмо ушло.

Через три дня и один час Доминар Каэлтиса держал в руках лист простой бумаги, на котором женщина, которую он предал более двадцати лет назад, просила его об единственном, чего он никогда не умел давать.