Песнь Мирра. Темница Хора

Пролог

«В легендах про чудовищ забывают добавить:

чудовище не приходит первым.

Сначала приходим мы».

Андрогаст

***

Северный ветер рвал горы, как пёс падаль. Выл, скулил, шёл порывами, так что хватало одного шага — и сдует в пропасть. Снег бил в лицо колючей крошкой, скрипел на зубах. Камень под ногами был чёрный, гладкий, как стекло. Справа — скала, слева — пустота и вой.

Карниз тянулся узкой полоской, не шире ладони. Пятеро шли гуськом. Согнутые, в вылинявших плащах, прижатые плечами к камню. Ноги скользят, пальцы немеют, а всё равно лезут вперёд. Позади уже не ждало ничего хорошего.

Впереди шёл Агний. Старший. Лицо резаное, обветренное. На таком лишних слов не увидишь. Глаза — тёмные, тяжёлые. В руке — смятый клочок пергамента, прижатый к камню, чтобы не вырвало ветром. На пергаменте — пятна старой крови, жирные пальцы, обтрепанные края и кривые знаки, которые братья не умели читать.

— Здесь, — сказал Агний. Голос — как будто не в буре, а у печи. — Старик не соврал. Откуда здесь тепло?

Из пещеры шел заметный пар, который на выходе из пещеры моментально превращался в мелкую ледяную пыль и порывами ветра разметался в стороны, будто сама природа снаружи отторгала то, что вырывается изнутри.

За ним ступал Казим. Второй. Худая рожа, быстрые глаза. Пальцы то и дело трогают рукояти ножей за поясом — привычка такая, оттуда, где без ножа долго не живут.

— С ножом у горла мало кто врёт, — проигнорировав его вопрос отозвался он, кутаясь в высокий воротник. — А уж когда чужой нож уже внутри… — криво усмехнулся и передразнил умирающего старика, — там... опасно. Старые Боги...

Третий, Рахим, шёл молча, только лук поправлял на плече да прикидывал: далеко ли ещё до тьмы, где стрелу никто не увидит. У него глаза были острые, как наконечники. Он глядел не на ветер, а дальше — туда, где в скале зияла чёрная дыра.

— Где старые Боги всегда есть чем поживиться, — хрипло бросил он, — а не было бы опасно — всё давно растащили бы. Так что наше счастье: раз место страшное — значит, не пустое.

Четвёртый, Нихай, вжался плечом в камень, когда порыв ветра швырнул ему в лицо мокрый снег. Дышал он часто, видно было, что каждый шаг — через страх. Губы побелели, пальцы скребли по скале, будто там можно найти опору получше.

— Не нравится мне это, Агний, — выдавил он. — Плохо тут. Словно… смотрит кто‑то.

Пятый, младший, Аллай, молчал. Шёл последним, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки. В его глазах не было ни бравады, ни надежды — только понимание: раз старшие решили — другого пути не будет. Младший привык идти туда, куда идут остальные, его совета никто не спрашивал.

Он успел пожить в доме, где по вечерам дымился очаг, смеялись братья, пела мать. Теперь вместо этого был снег, камень и дыра впереди. И пустота за спиной.

Карниз обрывался у чёрной пасти пещеры. Ветер бился в её край, как в зубы. Дальше было тихо.

Агний первым шагнул в эту тишину.

***

Ветер остался снаружи. Внутри было сухо и глухо, и почему-то тепло. Тишина навалилась так, что в ушах зазвенело. Факелы загорелись неохотно: огонь, как и всё живое, не спешил лезть в эту дыру.

Туннель тянулся внутрь горы, то сжимаясь, то расширяясь. Стены сдвигались к плечам — приходилось идти боком, царапая плащами по камню. Потом вдруг разжимались в низкие залы с тяжёлыми сводами. Свет факелов глотало. Казалось, сам камень пьёт его.

На стенах шли резьбы и знаки. Не украшения, а письмена. Старые, с мягко стёртыми краями. Казим провёл по одному пальцем и нахмурился.

— Язык старых, — пробормотал он. — Такие видел на пергаментах в храме, пока не выгнали… — Он поднял факел выше. — А тут — по‑нашему.

У свода шла крупная резьба. Он медленно прочёл:

— «Здесь покоится тот, кто видел рождение мира».

Нихай хрипло фыркнул.

— Я бы сюда ниже дописал: «Разворачивайтесь и катитесь обратно».

— Поздно, — отозвался Рахим, не уточняя почему. Ведь вход еще так близко.

Аллай вдруг остановился и вскинул факел. Пламя дрогнуло, отразившись во множестве белых осколков.

Перед ними, прямо у входа в первый широкий зал, лежала груда костей.

Человеческие. Черепа, рёбра, позвоночники, обломанные бёдра. Старые, пожелтевшие. Кое-где поломанные. Рядом валялись остатки кожаных доспехов и обрывки каких-то лохмотьев, раньше видимо бывших одеждой. Судя по остаткам черепов покой здесь обрели четыре человека.

Казим присел, взял позвонок в пальцы, повертел.

— Вряд ли зверь, — сказал он негромко. — Зверь тянет в логово, в глубину. А тут — на пороге навалено. Да и они скорее переломанные, чем погрызанные.

— Да уж, — буркнул Нихай.

— Старик не соврал, — тихо сказал Агний. — Здесь живёт что‑то. И оно знает, что мы пришли.

По мере углубления в пещеру воздух тяжелел. Сырой запах тлена, сперва еле заметный, теперь ударил в нос как плесень из старого склепа. В нём было что‑то не своё — пахло смертью. Не свежей и не застоявшейся, а будто легкое напоминание.

— Вы слышите? — шёпотом спросил Нихай.

Сначала — только собственное дыхание. Потом — лёгкий шорох, как будто кто‑то ногтями по камню. Потом — шёпот. Сразу из всех сторон. Слова расползались, сливались. Но был в них родной язык.

— Эхо, — попытался усмехнуться Рахим. — Голос мой. Только вот я молчал.

— Эхо не рассказывает, то, о чем ты даже сам себе не рассказываешь, — глухо ответил Аллай.

Шёпот крепчал. Он был не снаружи — под черепом, в мыслях.

«Ты убил отца, Агний… — прозвучало в голове у старшего. — Спрятал правду от братьев. Доволен? Тебе мало его крови? Скольких ты уже убил?»

Агний дёрнулся, прижал ладонь к виску. Вторая рука сильнее сжала рукоять меча.

«Казим… — тянулось уже к другому. — Ты всю жизнь боишься темноты. Помнишь нижние этажи храма? Как вас учили? Во Тьме — чудовища. Зачем же ты сам лезешь к ним в пасть?»

Глава I. Уроки Мирра Творения

«Кто родился под куполом,

тому труднее всего поверить,

что под ногами у него — не только мрамор,

но и могут быть чьи‑то кости».

Терон

***

Обитель Душ была выстроена так, будто её не строили, а извлекали из света.

Белый мрамор здесь не просто держал своды — он как будто сам изнутри сиял, мягко, без ослепительного блеска. По его поверхности тянулись тонкие светящиеся прожилки, подобные жилкам листа на солнце или нитям тончайшей паутинки. Иногда казалось: если приложить ухо к стене, можно услышать, как через них струится Песнь.

В любом другом доме такое тепло под пальцами говорил бы о живых людях за стеной — о кухнях, очагах, о чьих‑то голосах. Здесь за мрамором тоже было чьё‑то дыхание, но его звали «потоками».

Зал, в котором сидела Мирия, был слишком велик для одного человека.

Высокий свод терялся в молочном полумраке. Стройные колонны сдерживали его без усилия. Между ними гулял свет от витражей. Один длинный стол из белого камня, покрытый сетью еле заметных символов, один раскрытый фолиант, одна ученица в серой тунике — и ничего больше.

Других детских голосов в Обители эти стены не слышали.

Дети здесь не рождались. По коридорам ходили Певцы, служители, Хранители свитков, редкие посланцы из внешнего мира. У каждого — своя нота. Но у Мирии иногда было чувство, что все эти голоса звучат поверх, как напев над слишком глубокой водой, а настоящая, тяжёлая Песнь идёт где‑то «под ними», в темноте.

Сейчас она не слушала ни то, ни другое.

Скользя глазами по строкам, она всё равно возвращалась взглядом к витражу.

Тот самый, знакомый с детства: трое над кругом.

Слева — Мара’Аррия, в одеждах цвета утреннего тумана, с вытянутыми вперёд ладонями. Из них тонкими серебристыми потоками лились души, похожие на крошечные светлячки.

Справа — Хор’Аррес, в тяжёлых доспехах, окружённый густой, но не мёртвой Тьмой. В руках у него высоко поднятый клинок, оплетённый рунами, от которого во все стороны расходились круги — не воды, Песни.

В центре — Вал’Аллариэль, менее внушительный на вид, чем брат, но именно вокруг него шли горы, моря, облака, города. Он держал ладонями — не предмет, а «Круг»: пустой в середине, очерченный золотом по краю.

В детстве ей казалось, что стекло действительно поёт.

В ясные дни витражи заливали зал такими красками, что воздух густел, как мёд. Тогда свет вокруг Мары был ярче всех: мягкий, ровный, надёжный. Хор — чёткий, как граница тени. Вал — между ними, тёплый.

В последнее время всё изменилось.

Сегодня свет падал нехотя. Зелёные и синие куски стекла ещё держались, но там, где бежали тонкие золотые линии от рук Мары к Кругу, краска будто выцвела. А руны Хора казались грубее, темнее.

Страницу под пальцами повело.

Буквы сползлись в серое мерцание, как песок в часах. Она уставилась в строчку, где было написано что‑то об «равновесии трёх Кругов», но видела только блекнущий на стекле свет.

— Леди Мирия, — негромкий голос раздался у самого уха так, будто не звук шёл по воздуху, а щёлкнула знакомая нота, к которой Обитель привыкла, — у тебя с текстом что‑то неладно? Или буквы разбежались подобно бусинам из порванного ожерелья, и ты их собрать не можешь?

Она вздрогнула.

Терон стоял у конца стола, опираясь на посох. Его нельзя было назвать стариком — в Обители «старость» вообще не имела привычных людям очертаний, — но в лице уже было много прожитых нот.

Высокий, сухой, с длинными узловатыми пальцами. Волосы с проседью собраны в нетугой узел на затылке. Лицо — резкое, как у человека, который слишком часто говорил «нет» тем, кому проще было бы сказать «да». Глаза — тёмные, уставшие, но живые.

От него пахло старой бумагой, каменным холодом и ещё чем‑то… похожим на «ночной воздух у открытой створки», откуда иногда веет сыростью глубин.

— Прости, учитель, — сказала Мирия. — Сегодня… витраж иначе выглядит.

Он проследил её взгляд.

На миг в его глазах вспыхнуло что‑то совсем человеческое — боль, вина, злость — и так же быстро ушло под привычную гладь.

— Витраж тот же, — отозвался он. — Меняется свет. И те, кто под ним сидят. — Он помолчал. — И то, что выше.

Он подошёл ближе и положил ладонь на край раскрытой книги.

— Сегодня, леди Мирия, — произнёс он, — у нас с тобой последний урок о Троих.

— Последний? — вырвалось у неё.

— Последний из тех, что можно вычитать из свитка, — поправил он. — Дальше начнутся те, которые нельзя положить на камень. — Он чуть наклонил к ней фолиант. — Начнём?

Страница была исписана древними рунами, похожими на переплетение корней. Вверху, крупнее, стоял заголовок: «О Троих, склонённых над Кругом пустым».

— Сегодня, — Терон чуть усмехнулся, — сегодня мы будем не только читать но и смотреть.

***

Он слегка ударил посохом в пол.

Звук был не громким, но лёгкий звон прошёл по залу не ушами, а где‑то в груди. Над столом поднялась тонкая дымка — как дыхание в зимнем воздухе, — и сжалась в ровный круг.

Круг разделился на три дуги. Над каждой вспыхнул простой знак: над первой — искра, над второй — маленький завиток, похожий на спираль, над третьей — короткий штрих, перечёркивающий край круга.

— В начале, — заговорил Терон, — был Круг. Возможность. Место на полях свитка, которое Писцы обвели: «здесь начнётся новый мир».

Он провёл посохом по первой дуге.

— В Круг полился Свет. Живой, быстрый, желающий быть всем сразу: и камнем, и птицей, и мыслью. Ему нужна была форма. Тьма дала ему её. Не та, что в углах комнат прячется, — первичная, вязкая, терпеливая. Та, которая помогает из Света лепить материи.

Над первой дугой возникла тень женщины — прозрачная, как на витражах. Над второй — мужчины с каменной чёткостью черт. Над третьей — высокой фигуры в броне.

— Когда над Кругом склонились Мара, Вал и Хор, — продолжал он, — Свет и Тьма послушались их.