Петлёй затянуты узлы, один – разрубленный кинжалом

Пролог

Место действительно было идеальным: неприступной крепостью раскинулись нетронутые леса над побережьем темного озера, а скалистые возвышения Альбского высокогорья скрывали от населенных деревень. Всё, как предвещала Ровена: «ничейная земля» на самом деле существовала.

Годрик Гриффиндор первым ступил на каменистый обрыв над озером. Грифон – его верный спутник – гаркнул по-птичьи и взъерошил перья. Холод тут пробирал до костей; погода испортилась.

Меч сверкнул в руках воина, отразив пейзаж со скрывшимся в тяжелых тучах диском солнца. Орлица, что кружила над лесами, приземлилась неподалеку от грифона и встала рядом с Годриком.

— Ты, Ровена, сказала, что тут нас не найдут? — пробасил Гриффиндор, проведя пальцами по бороде, глядя на мутное отражение в стали клинка. — На холмах нас всякий узрит.

Орлица топнула лапкой, сбросив с обрыва гранитный камушек.

— Знаю, — насупился Гриффиндор и вонзил клинок меж камней с силой. Меч дрогнул, и из земли, куда он вошёл, взметнулись полотнища, сплетаясь в шатёр. Грубая парусина захлопала на ветру, укрывая двух волшебников. — Зови Хельгу, я вызову Салазара. Временный шатер – под защиту твоего купола.

Орлица кивнула. Растопырила крылья по бокам и, согнувшись к земле, втянула перья со стягивающимся треском. Птичье тельце перестроилось в человеческое беззвучно. Ноги проросли последними, гусиная кожа отступила. Ровена поднялась и взмахом утонченной ладони покрыла себя темно-синим шёлком с едва заметным византийским узором – платье идеально село на плечи и затянулось кожаным поясом.

— Сомнения, мой друг, тебя гложут из-за сна моего пророческого? — хмыкнула, сплетая в воздухе мерцающие руновидные нити. — Ступай. Салазар нападение отбивает, защищая подмастерьев наших. Хельгу приведу – занята эльфами она.

Годрик вытащил меч, вложил его в ножны и вышел из шатра, не оборачиваясь. Поспешно оседлал грифона, звеня кольцами кольчуги. Верный спутник стремительно взмыл в воздух, унося Гриффиндора на юг – к последнему их убежищу, которое оказалась в эпицентре войны и пало под натиском пугливых простецов с факелами.

***

Вепрь мчался по охотничьим угодьям вглубь леса, изворотливо увиливая от метких зеленых искр, визжал по-свинячьи и клыками подрывал землю. Она комками отлетала то в стороны, то назад, ударяясь о вычищенные сапоги преследовавшего кабана волшебника в богатых мехах на черном крылатом коне. Конь фыркал, тяжело дышал, сбивчиво перебирая копытами оземь, и его покрытые кожей кости скрипели под тяжестью своего хозяина. Волшебник же вошел в азарт.

Дорога увела от полчища арахнидов и их цепких паутин – еще немного влево, и пришлось бы волшебнику вместо искр пускать огонь, сжигать яйца паукообразных и их переплетенные ходы на вековых деревьях. Однако вепрь сам не желал быть добычей – ничьей; то скрывался из виду в кустах и лесоповалах, то выныривал из-под высокой травы и огибал норы. С ним же вместе сверху летела стая воронов: следила за охотой, каркала и ликовала. Вороны принадлежали волшебнику. Всё остальное – от Северного Форда до побережья Южного Клагмара – входило в его владения.

Его звали Морлак Гонт, и он был тошахом этих земель.

Поэтому, когда кабан выскочил из леса и с непрекращающимся хрюканьем обежал шатер, закаркали вороны недовольным низким рокотом и спустились к хозяину. Морлак подвел скакуна из зарослей навстречу разбитому на утесе лагерю, не убирая магического посоха.

Внутри было светло. Теплом согревая уцелевших юных подмастерьев, перебегал огонек Хельги Хаффлпафф, пока она напевала простую мелодию – спокойную песню о домашнем очаге и море, что звало вперед. Годрик бинтовал кровоточащую руку своего бледнолицего друга Салазара Слизерина; оба молчали. Ровена же вышла посмотреть на проступившие в небесной синеве звезды и остановилась, заметив за защитным куполом незнакомца в меховой накидке с янтарным посохом в руке.

Мгновение понадобилось Рейвенкло, чтобы вскинуть ладонь, выставив вперед ногу:

— Стой, незнакомец. Причину ищешь, чтобы сразиться или заплутал в темных лесах этого места?

— Вы, колдунья, нарушили мои границы и выпрашаете, что тут делает тошах Северной Альбы? — усмехнулся Морлак. Конь под ним забил копытом, уставившись на Ровену взглядом пугающе белых глаз. — Гневается дева, да пусты ее слова. Убирайте свое тканевое жилище прочь с моей земли и ступайте восвояси.

— Путаете вы что-то, — нахмурилась Ровена. Кончики пальцев на руке вспыхнули синим свечением, с ладони капнула жидкая магия. — Мне было видение на Белтейн – земли над озером силу имеют, но не имеют владельца. Тут звездами школу велено основать.

Морлак не сдержал хриплого смешка в груди. Убрав посох за спину, успокоил своего темного скакуна, проведя ладонью по гриве.

— Веселее в жизни не слышал дурости, — похлопал по костлявой шее Морлак и выпрямился. — Колдунья, повторять не стану: либо убираешься сейчас вместе со своей сворой ребятишек, либо…

Ткань шатра позади Рейвенкло раздвинулась крупными кожаными наручами, и зашуршал доспех Годрика, звеня по каменистой земле. Гриффиндор был суров. Подняв щит и обнажив меч, глубоким голосом сказал:

— Назовись.

— Либо до конца жизни платишь налоги на землю за свою маленькую тряпку на ветру, — договорил волшебник в мехах, и уголок его рта взметнулся. Темные глаза сощурились. — Ах, невежливо требовать имя, не назвав свое, воин. Тем более при таких неоднозначных обстоятельствах.

Узел первый: старший сын Гонтов и дочь Слизерина

Стук кирок и лязг укрепительной магии оглушал в замкнутом пространстве подземелий. Салазар Слизерин, тяжело опираясь на трость, командовал эльфами Хельги избегать грунтовых вод и слабых мест в породе. Они слушались: взметали руки, растворяли камень в жидкий сплав и им же укрепляли своды от обвалов. Когда магия истончалась – брались за инструменты и ударяли о скалистую землю.

Раз – выметались искры.

Два – сыпалась известь.

Три – трескалась скала.

Начинали заново, сменяя один другого, суетясь под надзором волшебника. Он отрывисто гудел, то и дело сверяясь с утвержденным планом водоотводной системы, прислушивался к камню и держал над гладкими сводами магический шар света. Свет мерк, когда мысли Салазара возвращались к месту, которое он считал домом на протяжении последних двенадцати лет.

Думнония. Само название королевства грело душу. Друиды, населявшие его, с почтением принимали таких, как Салазар – беженцев без рода, без наследия – детей бесконечной войны. Они укрыли его, дали место в Тинтагеле – маленькую хижину с крепкой крышей, где он, совсем еще юный, учился магии у старого Кадвана. Город стал убежищем, где впервые затянулись раны, где дышалось свободно, где слово «чужак» превратилось в дымку воспоминания.

Со временем морской воздух пропитал его одежды. Южное солнце покрыло кожу загаром. У него появилось имя – Салазар Смелый – за готовность помочь выступить против простецов в переговорах и в сражениях. Тогда же Метиэль из клана Нейдрйайт, которые как и он сам были змееустами, заметила его, когда он, укрывшись от ливня в пещере, шипел колыбельную умирающему ужу. Она вошла промокшая, села рядом и допела с ним мелодию до конца. Через неделю они обручились.

Потом – Слизерин сдружился с её давними друзьями Годриком и Ровеной.

Затем – они заключили с магами Скандинавии договор о ненападении и взаимопомощи.

Через год – Метиэль родила ему девочку, имя которой – Миферия.

Его отрада, его гордость: девочке он завещал всё, что нажил. Умная волшебница с его темными волосами и зелеными глазами Метиэль стремилась к знаниям, к наиболее точному владению заклинаниями и чарами. Именно ее рождение заставило пересмотреть приоритеты и создать школу: сначала для местных друидов, затем – для каждого, кто мог колдовать.

Принимать каждого было ошибкой. Волшебники из семей не волшебных навлекли беду: вместе с простецами пришел страх, вместе со страхом – отлов, казни и огонь. Они бежали под натиском вил и мечей; магия была бессильна против смерти под колесами повозок и копытами лошадей; стрелы пробивали прозрачные купола Ровены. Город друидов пал, и школа пала с ним же.

Они бежали. Сначала в соседний Кернив, где скалы сливались с морем. Затем по воде в Дивед – край зеленых холмов. Оттуда в Поуис по реке – останавливались, учили, сражались – и бежали снова. По ветвистым дорогам, словно по дренажным каналам Хогвартса, тянулась река крови детей и мастеров магии.

Среди последних была его Метиэль.

***

Очередной день без нее клонил к закату. Трость тяжело застучала по прорытым подземельям. Каждый шаг отдавался в бедре и колене тупой, непроходящей болью – напоминанием о том дне в Поуисе, когда он вытаскивал Миферию из-под обломков горящей школы, а балка придавила ногу. Эта боль была единственным, что осталось от той жизни, кроме дочери. Это была боль-наказание за смерть жены. Он приветствовал её.

Салазар вышел на расчищенную под строительство площадку. Грудь вобрала свежий летний воздух с примесью полевых цветов, сосен и озёрной воды. Глаза впитали пейзаж: фундамент их последнего оплота – массивные глыбы из песчаника, скрывающие менгир, идеально подогнаны друг к другу Годриком, за ними – обрыв и горы с холмами, расчерченные речками, подсвеченные золотом небесного светила.

Специфический запах прогорклого жира от теплиц Хаффлпафф разносился по всему лагерю – промасленные холсты, скрывающие кадки, рассеивали лучи солнца и надежно хранили тепло земли. Саженцы, посаженные с весны, уже дали первые здоровые ростки – и подмастерья, что гуськом ходили за скандинавской волшебницей, с удовольствием возились с ними.

Сейчас же в теплице была только одна девочка – Миферия Слизерин, самая младшая из девяти воспитанников Основателей – её силуэт темным пятном выступал на холсте. Она, в пыльном одеянии, которое волочилось по грязи, сидела на корточках, прижав ноги к груди. Худенькие дрожащие руки разгребали землю – съедобные корешки свеклы, которые она нашла тут вчера и с жадностью надкусила, наслаждаясь сладостью, не проросли.

Тень Салазара пала на дочь. Миферия обернулась через плечо, качнувшись на пятках, и не особо старательно зарыла ямку.

— Почему они не появляются, папа? — спросила Миферия, сдвинув брови. С носа потекло; она вытерла его ладошкой, размазав грязь над губой. — Почему, когда я захожу в тепло, текут сопли? Сопли – это противно!

Салазар вздохнул. Отставил трость к ближайшей кадке, потянулся, согнувшись к дочери, и вытер грязь с её овального личика. Поднял девочку на руки, не подавая вида, что тяжело.

Тяжело было не только физически: раненная рука почти исцелилась под мазями Годрика и Хельги, а ногу с лопнувшими связками сводило только от перегрузок.

Душевно было тяжелее. Камнем на сердце оседало осознание, что такая милая девочка лишилась тепла матери, что он сам не справляется с воспитанием и вынужден строить день и ночь, чтобы у Миферии в будущем был неприступный дом.