Петрова

Пролог

СЕЙЧАС

Сейчас все должно получиться.

Я не ем четыре дня и только пью воду. Я лежу лицом к стене и стараюсь шевелиться поменьше.

Слабость приходит уже на второй день.

А Руслан – на пятый.

– Ну? – Он сдергивает с моей головы заскорузлое ватное одеяло. – В чем дело?

Я медленно переворачиваюсь на другой бок и коротко приоткрываю глаза.

– Не знаю. Заболела.

От долгого молчания мой голос тих и даже хрипит.

– Говорю же: не жрет, не встает, – доносится от двери.

– Заткнись.

Мне на лоб опускается прохладная жесткая ладонь.

– Температуры вроде нет. Тогда что?

Я молчу.

– Вставай, – велит Руслан, и я начинаю выбираться из вороха душного тряпья.

Он помогает, нетерпеливо скидывая одеяло прямо на бетонный пол. Узкая железная кровать протестующе скрипит, когда я наконец спускаю с нее ноги.

Но как только поднимаюсь во весь рост, меня резко качает в сторону. В голове возникает летящая легкость, перед глазами плавают прозрачные точки.

Я снова закрываю глаза и хочу упасть обратно, но Руслан, выругавшись, подхватывает меня на руки. И несет, удерживая под лопатками и коленями.

От него пахнет табаком и пряным древесным парфюмом. Я различаю хвою, но там еще несколько каких-то оттенков.

Моя щека прижимается к его обтянутой тонким хлопком груди, а висок царапает железная молния расстегнутой куртки.

Должно быть, он только что приехал. С каждым шагом я чувствую новые запахи: мужского пота, бензина, дорожной пыли.

А еще – у Руслана стучит сердце. Размеренно, гулко.

Совсем не так, как стучало семнадцать лет назад.

Глава 1

ТОГДА

Тогда мне было почти семь, а ему – всего пять.

Я уже собиралась в школу, а он не ходил даже в сад.

Считалось, конечно, что ходит, но до садика – две автобусные остановки, и детей нужно привозить утром, а теть Луиза обычно вставала поздно и не всегда оказывалась способной к осмысленным действиям.

Если она все же открывала входную дверь, то Русика отвозила в сад моя мама, вместе со мной. А иногда, особенно в последний год, мы даже ездили с ним одни.

Все в поселке знали друг друга, все здоровались на улицах, все приглядывали за чужими детьми, как за своими.

И все знали про теть Луизино горе.

– Луиза! – кричала мама, заскакивая в соседский двор и поочередно стуча то в дребезжащее окошко спальни, то в обшарпанную деревянную дверь. – Открой, Луизка! Русю выпусти!

Я помогала, пиная дверь ногами и колотя по ней ладошками.

С дряхлых досок хлопьями сыпалась голубая краска, изнутри треснувшего порога выбегал испуганный серый паук.

Руська был слишком маленьким и слабым, у него не хватало сил повернуть широкую внутреннюю щеколду.

И тем более – растолкать храпящую теть Луизу.

С тех пор как ее бросил муж – сразу после рождения Руськи, она напивалась почти каждый вечер.

Неизвестно, чем бы все это кончилось.

Возможно, мама все же уговорила бы соседку отдать Русика нам, и через пару лет мы вместе ездили бы в школу.

На том же самом автобусе, только не две остановки, а целых пять.

Я была бы уже в третьем классе, а он – всего лишь в первом.

А может, он бы не дожил до своего первого класса.

Сгорел бы в пожаре, уничтожившем их дом в тот памятный августовский день.

Я не знаю, что произошло. И думаю, что никто не знает.

Мы с утра собирались в город, в канцтовары, докупить всякой всячины к школе, однако мама поехала одна, потому что меня продуло.

Накануне вечером я забыла закрыть в своей комнате форточку и проснулась утром от многообещающей рези в горле.

Лето кончалось, холодные ночи все чаще сменялись примерно такими же холодными днями.

Словно уставшее за два месяца солнце угасало, закатываясь за опушенный лесом горизонт, и заново разгоралось поутру, но с каждым разом – давая все меньше тепла.

Кое-как позавтракав, я выпила оставленные мамой таблетки, намотала на шею старый шерстяной шарф, сунула ноги в толстые носки и забралась обратно в постель.

Пыталась даже читать книжку, но голова сделалась тяжелой, и я опять уснула.

А проснулась – от звона стекла. И новой режущей боли.

Окна моей комнаты выходили на теть Луизин дом. Звук доносился оттуда.

А еще оттуда доносился горький запах дыма, от которого у меня, пока я спала, жутко разболелось все сразу: и горло, и нос, и голова, и глаза.

Я медленно перебралась по кровати к окну и увидела… огонь.

Честно говоря, я почти не помню, что было дальше.

Это потом мне рассказали, что я прибежала в соседский двор прямо в шерстяных носках и пижаме, влезла в кухонное окно, откуда к тому времени уже вылетели стекла, и каким-то образом отыскала Руську внутри охваченного пламенем дома.

Мы вывалились с ним наружу через расколовшуюся входную дверь, и прямо на нас упала крыша веранды.

Вернее, не крыша, а один из горящих кусков, и не на нас, а в основном на меня, потому что мы с Русиком тоже упали, и я оказалась сверху.

Так я стала героиней местного масштаба. Девочкой, спасшей ребенка при пожаре в пгт Сосновка.

Мне выдали большую красивую грамоту. Про меня писали в газетах и даже пару раз сказали по телевизору, в новостях.

Грамоту отдали маме. В репортажах мелькали старые детсадовские фотки.

В школе, куда мы с Руськой так и не пошли, провели специальное торжественное собрание, где ставили меня всем детям в пример. Так сказать, заочно.

Мама рассказывала, что меня очень сильно хотели показать в какой-то телепередаче, но ничего не вышло.

Ведь показывать на тот момент было нечего.

Изуродованной спиной я тонула специальном гелевом матрасе в областном ожоговом центре, а разбитой головой – в непередаваемых кошмарах.

В них у меня обычно ничего не получалось. Ни выбраться из дома, ни залезть в окно к теть Луизе, ни отыскать в клубах дыма рыдающего Руську, ни спасти его из огня.

А я потом вообще оказалась в военном госпитале. Надолго.

Мама даже перевелась туда работать.

Про меня, слава богу, забыли.

И про Русика – тоже. И про сгоревшую вместе с домом теть Луизу.

Все просто жили дальше. Как будто ничего не случилось.

Как будто их вообще никогда не было.

Глава 2

СЕЙЧАС

– Сейчас приедет врач.

Руслан скидывает меня на кровать в какой-то комнате и набрасывает сверху мягкое покрывало. Прямо на грязную одежду.

Тут непривычно светло, и у меня слезятся глаза. Отвыкли от нормального света.

– От тебя воняет, – сообщает Руслан, скривившись.

Я тоже кривлюсь. Воняет ему! Попробовал бы сам посидеть столько дней в своем подвале.

Тонкой холодной струйки, текущей в заляпанную цементом раковину, едва хватало на рутинные умывания.

А в унитазе за щелястой дверью не работал смыв, и приходилось подолгу набирать в раковине ведерко из-под краски.

Странно, что я цистит не подхватила. Или что-нибудь похуже.

Но я ничего ему не говорю. Я же заболела, у меня слабость.

Она и вправду есть, но не такая ужасная, какую я изображаю.

Жалко, конечно, что пришлось голодать, но если бы я ела, вряд ли кто-то поверил бы в мое недомогание.

Особенно врач.

Он действительно скоро приезжает. Однако мало похож на врача.

Молодой очень смуглый парень в тонких очочках, за которыми бегают влажные темные глаза. Какой-то мутный азиатский эмигрант.

Не повезло.

Похоже, зря я все это затеяла. Он бесполезен.

Я почему-то думала, меня покажут настоящему английскому доктору, и я скажу ему, что мне нужна другая помощь, что меня удерживают здесь насильно.

Но этот заморыш, похоже, заранее перепуган до смерти.

– Мне нужно ее осмотреть, – лепечет он, оглядываясь на Руслана.

Тот кивает.

И, вопреки моему ожиданию, не выходит из комнаты.

Остается стоять у прикрытой за доктором двери.

Прислоняется к косяку, скрещивает руки на груди.

Запыленная черная кожа расстегнутой куртки по-странному удачно контрастирует с нежно-кремовыми рельефными обоями.

Должно быть, это одна из гостевых. Здесь красиво.

Бежевые шторы от пола до потолка пестрят затейливым восточным узором. В вышивке угадываются остроконечные стебли, остроконечные листья, остроконечные лепестки цветов.

Вот бы мне что-нибудь острое! Например, нож. Или лучше скальпель. Может, удастся стянуть у эскулапа?

Докторишка тем временем робко берется за край покрывала.

Я хлопаю его по смуглой руке и притискиваю смятое покрывало плотнее к груди. Утираю слезящиеся глаза.

– Не надо меня осматривать. Я просто заболела.

Он снова оборачивается к Руслану. Тот кивает еще раз.

– Ну… – Парень явно теряется. – Тогда расскажите, что именно вас беспокоит.

Расскажу, конечно. Раз ты такой бесполезный и не оправдал моих надежд на спасение.

– Во-первых, – начинаю я с внезапно пришедшим вдохновением, – меня беспокоите вы. Разве вы врач?

Он кивает – на удивление уверенно.

– Мисс, я интерн. Второго года.

И поправляет очки.

– То есть, вы не имеете права ездить по вызовам. – Я отодвигаюсь подальше на широкой кровати и подтаскиваю к себе побольше мягкого покрывала.

Оно, кстати, красивого темно-розового цвета. Жалко. Ведь я его перепачкаю.

Доктор обиженно поджимает губы. С возмущением блестит стеклышками очков.

– Я всего лишь помогаю своим хорошим друзьям. Вот вы… Мисс, как вас зовут?

– А вас? Скажите мне ваше полное имя, я постараюсь обсудить ваш визит сюда с вашим больничным начальством.

Он собирается что-то ответить, однако Руслан перебивает:

– Хэлен.

Сердится. Хотя на самом деле сердиться тут должна я.

Вот что «Хэлен», что «Хэлен»? Я уже почти год как Хэлен – с тех самых пор как прошлой весной прилетела в эту распроклятую Англию.

– Ну ладно. Доктор, во-вторых, меня беспокоят эти ваши хорошие друзья.

– Хэлен, – повторяет Руслан, и теперь я слышу в его голосе неприкрытую угрозу.

Я собираюсь с мыслями.

Как жаль, что мой план провалился. И другого у меня нет.

Не, ну мне правда казалось, что если я заболею, ко мне позовут настоящего врача.

Вот же я дура, да?

– Ты не мог привести нормального доктора? – обращаюсь я к Руслану по-русски.

Он меряет меня раздраженным взглядом и молчит.

Я вздыхаю.

– Она ничего не ест, – информирует интерна Руслан.

– А почему вы ничего не едите, мисс Хэлен? – участливо спрашивает тот.

– Потому что меня тошнит.

Я включаюсь в игру. Раз ничего не получилось, то нет смысла злить их еще больше.

Глава 3

ТОГДА

Тогда, через пять лет после пожара, я наконец перестала кочевать по больницам и санаториям и пошла сразу в четвертый класс. Вместо пятого.

В новой школе. За две тысячи километров от старого дома.

Моим одноклассникам было по одиннадцать лет, одному даже десять, а мне – целых двенадцать.

Оказалось, что в том самом военном госпитале мама познакомилась с папой Сашей.

Он там лежал, а она – работала медсестрой.

Пока меня лечили, резали и снова лечили, они поженились, папа Саша меня удочерил и принялся укладывать в лучшие ожоговые и неврологические центры.

И вот потом мы уехали за Уральские горы, в Новосибирск. Там я окончила школу, институт.

Мама устроилась в районную поликлинику, папа Саша мотался по командировкам и всяким военным делам и приезжал редко.

Но приезжал. И тогда мы по два-три месяца жили в нескончаемом празднике.

А потом он исчезал, и мы жили в ожидании этого праздника.

И в ожидании того дня, когда папа Саша по-настоящему выйдет на пенсию и останется дома.

Никуда больше не уедет.

Шрамы, расчертившие мою спину и бедра, постепенно бледнели, далее предполагалось шлифовать келоидные рубцы, но я так устала от чужих рук и белых халатов, что мы решили отложить это на потом.

На после того как я получу диплом.

Я его получила.

И работу сразу нашла, преподавателем в школе английского языка.

Все стало хорошо. Кроме, разумеется, моей личной жизни. Предполагалось, что я должна ее уже иметь.

Но все как-то не складывалось. Или складывалось не так, как я хотела.

Однако я не слишком расстраивалась.

Кстати, под одеждой ожогов не было видно, а после лазерных шлифовок не будет видно и без нее. Ну почти. Я на это очень надеялась.

Мама говорила, что я красавица.

А еще говорила, что мой будущий муж будет любить меня и со шрамами, и с келоидами.

Потому что настоящая любовь – это когда любят не за что-то и не вопреки чему-то, а просто так.

Без причин и условий.

Я ей верила: ведь история именно такой, настоящей, любви разворачивалась прямо перед моими глазами.

Папа Саша – огромный, теплый, с командирским голосом и смеющимися карими глазами, маму обожал. Носил на руках и баловал, словно маленькую девочку.

Приезжай он почаще, я могла бы сказать, что он вырастил меня как собственную дочь.

В общем, я хотела себе примерно такого же мужа. Высокого, громкого, веселого. Желательно кареглазого.

Жаль, вокруг меня таких не наблюдалось.

В институте за мной пытались ухаживать сокурсники, но мне никто из них не нравился.

О чем я им сразу и сообщала. А чего зря время терять?

Один, правда, оказался настойчивее прочих и к тому же – с карими глазами, мы встречались целый учебный год и даже планировали съехаться.

Но постепенно все как-то испортилось.

На прощанье он назвал меня заучкой и душнилой, я его – импотентом и идиотом, и на этом наша любовь закончилась.

Я в очередной раз сделала вывод, что на парней время тратить не стоит. Зачем мне какой-то парень, если я хочу сразу мужа?

И он у меня обязательно будет. Нужно всего лишь подождать.

Мы непременно должны встретиться, пожениться и родить сына. Смешного щербатого пацана со светлыми вихрами во все стороны.

Иногда я видела такого мальчика во сне. И вспоминала о Руське.

Мама долго не хотела мне ничего рассказывать, однако с годами я вытянула из нее все, что она знала.

Оказалось – немного.

Маленький Русик обгорел гораздо меньше моего – ему попало только на ноги и, кажется, на плечи.

Поначалу он лежал в том же областном центре, что и я, и моя мама разрывалась между нашими палатами.

В отличие от меня, Руська оставался в сознании. Много плакал, много болтал, много спрашивал обо мне.

Даже пообещал моей маме жениться на мне, когда вырастет.

А потом его – кстати, довольно быстро – забрали какие-то богатые родственники, не из нашего богом забытого поселка, а откуда-то издалека, чуть ли не из самой Москвы.

Мама сказала, они примчались на больших черных машинах, пригнали с собой огромный реанимобиль с номерами чужого региона и увезли Русика навсегда.

Из больницы, из области, из нашей жизни.

Я очень надеялась, что у него все хорошо.

Что он вылечился, вырос и стал совсем непохожим на свою мать.

Мне было жаль нашу соседку, непутевую, как ее называли, теть Луизу, но жалость не мешала искренне желать Руське этой непохожести.

Я думала о том, каким его вырастили, о том, увидимся ли мы когда-нибудь еще, и о том, узнаю ли я его при встрече.

Глава 4

СЕЙЧАС

– Сейчас я отведу тебя обратно. – Руслан протягивает руку, и я сжимаюсь на кровати, вцепившись в покрывало холодеющими пальцами.

– Я не хочу. Руслан, пожалуйста!

Он недовольно морщится, услышав свое имя, а я готова на все, лишь бы не возвращаться в подвал, лишь бы остаться в этой светлой красивой комнате, где солнечные блики золотят уголки платяного шкафа, а остроконечные лепестки на расшитых тонкими нитями бежевых шторах напоминают мне о том, что за стенами этого дома по-прежнему кипит жизнь.

И я правда готова на все, чтобы в нее вернуться. На все, что угодно.

Но не могу же я Руслану это сказать. Ему нужно как-то объяснить, убедить…

– Послушай. Я же девушка. Можно я хотя бы схожу в душ? И зубную щетку…

Я вижу, как тяжелеет его взгляд, как сходятся у переносицы черные брови, и стихаю. Не надо было его злить. Когда я уже научусь сдерживать свой язык?

Но Руслан все же медлит. Колеблется. Не уверен. И я пробую еще раз:

– Слушай, ну я же никуда не денусь. У меня просрочена виза и больше нет обратного билета. И документы пропали, и телефон. Ну куда я пойду? Можно я останусь в этой комнате? И какую-нибудь одежду…

Он опускает руку. Принимает решение.

– Ладно. Запру тебя здесь. Но если не будешь есть – отправлю обратно в подвал.

Я быстро-быстро киваю, чуть ли не на каждое его слово, хотя Руслан уже отвернулся, шагает к двери и совсем на меня не смотрит.

Пусть мой план с английским доктором оказался провальным и глупым, но эту маленькую битву я, кажется, выиграла.

Я нежусь в длинной и узкой ванне, пока вода окончательно не остывает.

Здесь нет душа, и краны по старинке раздельные, но зато в шкафчике под раковиной я нахожу запечатанные зубные щетки и прочие полезные вещи, а на дверном крючке ванной – пару белых махровых халатов.

Это точно гостевая комната, и она рассчитана на пару. Санузел совмещен, дверь в него не запирается, над ванной – прозрачная шторка.

На полочке у большого зеркала лежит маникюрный набор в шикарном кожаном футляре. Впрочем, я уже обгрызла сломанные ногти практически до корня.

Кожа горит – я оттирала себя буквально до скрипа, с ног до головы. Голова, кстати, кружится. Это от голода.

Я заворачиваю мокрые волосы в полотенце, а себя – в халат, который вроде бы поменьше, но все равно ужасно мне велик.

Пытаюсь отстирать в раковине свое нижнее белье. Оставляю на сушилке, стыдливо прикрыв полотенчиком.

А изгвазданным донельзя футболке и джинсам понадобится стиральная машина. Или мусорное ведро.

Вряд ли стиралка справится с застарелой смесью из соуса тартар и человеческой крови, мышиного помета и старой паутины, разноцветной известки и строительной пыли.

Вряд ли.

Интересно, смогу ли я выпросить какую-нибудь одежду.

И очень хочется есть.

– Ты скоро? – Как ни странно, прежде чем распахнуть дверь ванной, Руслан в нее коротко стучит.

Я как раз раздумываю над обувью. Кроссовки остались возле железной кровати в подвале, а в безразмерных плоских шлепанцах – из тех, что бесплатно выдаются в гостиницах, далеко не уйдешь.

Под его скучающим нетерпеливым взглядом я стаскиваю с головы полотенце и небрежно скрепляю мокрые волосы резинкой.

– Иду.

Подобрав полы халата, я действительно иду. Вслед за Русланом.

Он тоже был в душе: темные пряди отливают влажным блеском, на коричневом трикотажном лонгсливе виднеются параллельные складки – его только что вынули из стопки и развернули.

Похоже, Руслан, как и я, не любит гладить одежду.

Мы выходим из комнаты. Короткий коридор с парой закрытых дверей, узкая лестница. Думаю, направляемся в кухню. В таких домах она обычно на первом этаже.

Плоские матерчатые тапки хлопают меня по пяткам и щиколоткам, подворачиваются внутрь, цепляясь за ворс ковров, и я все время спотыкаюсь.

Тут весь дом застлан паласами, коврами и ковролином, местами – в несколько слоев.

Руслан босиком. Я тоже сбрасываю свою жалкую пародию на обувь. Наклоняюсь, чтобы поднять – и пояс махрового халата неожиданно развязывается. Полы предательски расходятся.

Какое счастье, что Руслан идет, не оборачиваясь.

– Извини, что заставила ждать, – говорю я в широкую спину.

– Я не ждал, – следует равнодушный ответ.

Он кладет руку на перила и слегка наклоняет голову. Сквозь узкое вертикальное окно простреливает солнечный луч, падает ему на висок.

И тут странная татуировка, обвивающая его шею и уходящая в волосы, обретает причину и смысл.

Я вижу драконий хвост. Он струится по плечу, скрываясь под коричневым хлопком лонгслива.

Я вижу драконьи крылья. Они обнимают Руслана за шею и опускаются ниже, уходя под ворот, на грудь.

Глава 5

ТОГДА

Тогда мы с мамой ждали очередного праздника, а получили нежданный-негаданный кошмар.

Папа Саша, уехавший в командировку на два месяца, пропал на целых полгода.

Мама не находила себе места от беспокойства, а у меня к тому же начались госэкзамены.

И нужно было защищать диплом, а я не могла его даже толком закончить.

Дома царила атмосфера мрачного слезливого уныния, которое изредка разбавлялось вспышками бестолковых метаний или визитами взволнованных маминых подруг.

Наконец я догадалась уезжать с утра в институт и дописывать диплом в библиотеке. В читальном зале было более-менее тихо и всех заставляли отключать на телефонах звук. Поэтому можно было не брать трубку, если не хотелось.

Я сдавала экзамены и готовилась к предзащите, потом – к защите, а подстрекаемая подружками мама куда-то бегала, звонила, писала.

И в конце концов объявила мне, что летит в Питер.

– Куда? – удивилась я, вяло пережевывая бутерброд.

После бессонной ночи, экзамена по английской литературе и последующих пяти часов в библиотеке мне хотелось спать.

И не хотелось снова ломать голову над тем, как искать папу Сашу.

Я ведь сразу предложила маме обратиться в полицию.

И получила в ответ эмоциональную лекцию о том, что нельзя вмешивать полицию в дела военных, даже отставных.

– В Санкт-Петербург, – гордо ответила мама. – Я уже заказала билет. И все узнала: Сашенькина командировка была как раз туда, мне нужно обратиться в тамошнюю комендатуру… комиссариат… Короче говоря, у тети Любы там знакомые, и они обещали мне помочь все разузнать. Вот я и еду.

С тетей Любой мама вместе работала в поликлинике и считала ее своей лучшей подругой.

– А нельзя все разузнать онлайн? Чтобы не лететь через всю страну.

– Что ты, что ты! Это же военные. Нельзя!

– Ну… – У меня не было сил ни удивляться, ни спорить. – Хорошо.

– Не волнуйся, – сказала мама. – Я обязательно вернусь к защите твоего диплома. Ну в крайнем случае – к вручению.

Я кивнула и откусила еще кусочек бутерброда.

Мама улетела в Питер.

Я сдала госэкзамены и успешно защитила диплом.

Сначала мы с мамой довольно бодро переписывались и перезванивались.

Потом меня с головой захлестнули институтские дела, а мама начала рассказывать о своих поисках все меньше и меньше.

Пока не замолчала совсем.

Телефон гудел в пустоту, сообщения висели непрочитанными.

Едва очухавшись после защиты диплома, я позвонила маминой подруге тете Любе.

– Ни о чем не беспокойся, деточка, – ответила она загадочно. – Мама скоро вернется. Тебе, может быть, деньги нужны?

Нет, деньги мне не были нужны. Мне нужно было понять, что происходит. Ну или хотя бы чтобы мама приехала на вручение дипломов.

Она прилетела на следующий после моего вручения день. И даже не попросила ее встретить, не сообщила номер рейса, ничего.

Просто вошла в квартиру и села на край дивана.

– Что случилось? – испугалась я, выйдя из душа и увидав ее застывшее серое лицо.

– Саша умер, – тихо отозвалась мама. – И он меня обманул.

Удивительная выяснилась история. Страшная.

Саша обманывал маму, мама обманывала меня, а я – что я?

Наверное, врала сама себе, когда подросла, но все равно предпочитала не видеть мелких и крупных нестыковок в рассказах и отношениях мамы и моего так называемого отчима.

Во-первых, Саша никогда не был военным. Когда-то давно он успел поработать бухгалтером в каком-то связанном с военными управлении, однако сам нигде не служил. Вообще. Даже в армии.

Во-вторых, Саша владел довольно крупным агентством недвижимости и приличным количеством этой самой недвижимости – в основном в том регионе, откуда нас с мамой с такой готовностью увез.

В-третьих, по-настоящему на маме он никогда не женился и меня, соответственно, не удочерял.

То есть нет, не так. Все не так.

Он и женился, и удочерил, но все это – по второму паспорту, теперь признанному фальшивым и недействительным, поскольку где-то там, в другой, всамделишной, Сашиной реальности, в его длительных «командировках», существовал и первый.

И вот в том, первом, паспорте, действительном и настоящем, фигурировали и Сашина жена, и Сашина дочь – чуть младше меня, и все остальные официальные радости.

А мы с мамой – никоим образом не фигурировали. Нигде. Совсем.

И новая наша фамилия оказалась практически краденой.

И нескончаемые наши праздники – дутыми, и невероятное наше счастье – построенным на чужом несчастье.

Как и зачем Саша все это провернул, и что теперь со всем этим делать – было совершенно непонятно.

Глава 6

СЕЙЧАС

Сейчас я даже не знаю, как реагировать.

– Ты с ума сошел?

Кружевные трусы, кружевные бюстгальтеры – все разных оттенков красного, а пижамы – слава богу, с длинными рукавами и штанами – одна розовая, в сиреневых плюшевых мишках, другая – алая, в блестящих розовых сердечках.

– Я не могу это носить! Оно все… такое… такое… Такое вульгарное!

Я практически кричу, и настроение Руслана молниеносно меняется.

Только что он с кривой ухмылкой смотрел, как я распаковываю доставленное, а теперь тихо спрашивает:

– Не нравится?

Голос звенит угрозой. И я тоже стихаю.

– Давай сюда. Обойдешься халатом.

– Нет-нет, подожди! – Я быстро подгребаю к себе разворошенную кучу пакетов с логотипами магазинов. – Мне все нравится, честно. Большое спасибо. Спасибо.

Он некоторое время молчит, играя желваками на скулах, а потом – все так же тихо – замечает:

– Тебе идет красный цвет. Еще раз повысишь на меня голос – будешь ходить голой.

– Извини, пожалуйста, я не хотела повышать голос. Просто… я удивилась. Это было неожиданно, понимаешь? Я растерялась, потому что раньше такое не носила. Не знала, что мне идет такой цвет.

– Теперь знаешь, – заключает Руслан, берясь за ручку двери.

Дважды щелкает, закрываясь, дверной замок.

Я прижимаю похолодевшие ладони к горящему лицу и изо всех сил стараюсь не плакать.

В детстве, когда я лежала в больницах и мне бывало особенно больно, все говорили, что нужно просто потерпеть.

Называли меня смелой и храброй девочкой, хвалили, когда мне удавалось не зареветь на перевязках.

Ожоги заживали медленнее, чем нужно, пересаженная кожа отторгалась, а ослабленное бесконечными операциями сердце билось неровно и слабо.

Мама как-то упомянула, что оно даже останавливалось и меня чуть было не «теряли».

Этих остановок я, конечно, не помнила, да и проведенное по больницам время с возрастом отодвигалось все дальше и дальше, размывая особенно болезненные воспоминания в расплывчатые пятна – бесформенные, но с оттенком горечи и полузабытого страха.

Побежденного, но оставившего след.

Как делают самые правдоподобные из самых кошмарных снов.

Так вот, я сильная, смелая и умею не плакать.

К ужину я спускаюсь в сиреневых мишках. И босиком.

Вместо желанных кроссовок Руслан заказал мне белые текстильные кеды на резиновой подошве. Очень удобные, но не по коврам же их носить.

Замок в этот раз отпирает Азат. Брови его удивленно ползут вверх, рот растягивается в улыбке.

– Чибэр, – шепчет он, поднимая вверх большой палец.

По-татарски это значит «красавица».

Посторонившись в дверях, он пропускает меня вперед. Специально, чтобы попялиться на мишек еще и сзади.

В коридоре я резко останавливаюсь, поворачиваюсь к нему. Так и есть, шел на расстоянии. Разглядывал.

– Я не помню, куда идти.

– Я провожу, – подскакивает Азат.

Теперь мы идем рядом.

Сейчас еще и Руслан что-нибудь скажет.

Небось специально выбрал пижамы в обтяжку на заднице. Сама виновата. Нужно было в списке указать на пару размеров больше.

В следующий раз непременно накину сверху халат.

Но Руслан, скользнув по нам безразличными серыми глазами, отворачивается к окну.

Он сидит на том же месте, что и в обед, только теперь перед ним вместо кружки кофе – тарелка.

Азат испаряется.

Я снимаю крышку с ближайшей кастрюли. Рис. В другой – рыба. Накладываю себе побольше.

– Все подошло?

Руслан вертит в руке вилку.

– Да, – отвечаю с набитым ртом. – Спасибо.

Мне действительно идет красное, и я прекрасно об этом знаю.

Но никогда, даже в самых страшных снах, я не купила бы себе кружевное белье таких пошлых оттенков. Да и вообще: я не люблю кружево на голой коже.

Оно натирает, а потом все зудит и чешется.

Однако комплекты, которые заказал для меня Руслан, оказываются совсем другими. Они практически не ощущаются на теле.

Таким и должен быть настоящий, качественный шелк.

Я не знаю всех британских логотипов, но желтые пакеты из «Сэлфриджес» ни с чем не спутаешь.

А когда Хавьер подарил Джессике очень похожий комплект от «Ла Перла», она прыгала до потолка и благодарила Пресвятую Богородицу Асунсьон за такого щедрого бойфренда.

Все это страшно дорого.

Непонятно, с чего Руслану тратить на меня такие деньги. Я не смогу расплатиться с ним за эти тряпки.

Глава 7

ТОГДА

Тогда, после маминой смерти, я вступила в наследство и узнала о существовании некоего «пакета акций».

Я была практически уверена, что это дело рук Саши, и меня обуревали смешанные чувства.

Моя бедная мама наверняка понятия не имела, что от ее имени на бирже идут такие жесткие игры.

А то, что они жесткие, следовало из пропечатанных на бумаге цифр.

– А это вообще законно? – поинтересовалась я у нотариуса, разглядывая документы.

– Законно. Ваша мама обратилась в брокерскую контору, и все дела велись по официально выданной доверенности. Вам нужно будет с ними связаться, чтобы переоформить счет на свое имя.

– Понятно.

Понятно, что это Саша. Моя мама точно никуда не обращалась.

Или я еще чего-то не знаю?

Нотариус записал на бумажке контактные телефоны, адреса, имена.

Я долго собиралась с духом и наконец договорилась о визите в брокерскую контору.

И вот я сажусь в такси.

Контора прячется на окраине Новосибирска, в глубине промзоны, за горами строительного мусора и кучей шлагбаумов с недовольными охранниками.

Им очень не нравится наша машина. А мне очень не нравятся стаи огромных кудлатых собак, провожающих нас настороженными глазами.

И розовощекий брокер по имени Глеб – или как-то так – тоже очень не нравится.

Он пышет здоровьем, брызжет слюной и энтузиазмом.

Но я чувствую фальшь за его благополучным фасадом и усталость под его модным костюмом.

Мне не нравится Глеб – или как-то так, потому что он кажется похожим на профессионального мошенника – чересчур напористого, но не слишком удачливого.

Глебу не нравлюсь я, потому что, с его точки зрения, я – мелкая сытая дрянь, не заслуживающая того, чем владею.

Владею я не очень многим, но даже этого хватило бы, чтобы исполнить мою давнюю мечту: поучиться в Лондоне на годовых курсах в Академии английского для учителей и параллельно сдать все международные экзамены.

С такими сертификатами и оставшимися деньгами я могла бы без лишних хлопот отсюда переехать.

Купить небольшую квартиру по другую сторону Урала, найти себе хорошую работу. По душе и с приличным окладом.

Меня возьмут преподавать куда угодно. Наберусь опыта и открою собственную школу английского.

А еще – если получится, в Англии я смогу сделать долгожданную лазерную шлифовку келоидных шрамов.

Так и поступлю. Оставлю все в прошлом. Начну совсем новую жизнь. Не в Сибири.

Да и, если подумать, то все вот эти вещи: газ, биржа, акции, АО, ПАО и прочее малопонятное хренао – не имеют ко мне никакого отношения.

А я, в свою очередь, не хочу иметь никакого отношения к ним.

Это все не мое. Оно попало мне в руки случайно. И я намерена все продать.

– Но почему? – пораженно восклицает розовощекий Глеб. – Вы уверены? Сейчас не лучшее время. Если подождать еще полгодика, эти акции могут пойти вверх, они точно пойдут вверх, и тогда…

– Нет, – перебиваю его я. – Я не хочу ждать. Продадим все и закроем счет.

Глеб плохо скрывает свое раздражение. Или даже ненависть. Не столько ко мне, сколько к своей жизни.

И, похоже, не понимает, насколько это видно. Время от времени он едва заметно передергивает плечами, словно пытаясь с них что-то сбросить.

Груз. Постоянных цифр, постоянной лжи, постоянной необходимости поддерживать видимость благополучия и уверенности в себе.

У меня это получается лучше. Я умею улыбаться, когда мне тяжело.

К концу разговора мне даже становится его немного жаль.

– Но почему? – лепечет он. – Но зачем?

Я его понимаю: он теряет жирненького клиента.

А меня он никогда не поймет.

Я не просто закрываю счет у розовощекого брокера Глеба.

Я закрываю свои счета с кареглазым Сашей.

Остается разобраться с письмом, о котором упоминала тетя Люба.

Оно адресовано не маме, а напрямую мне, поэтому получить его как часть наследства не удается.

Неужели мне тоже придется лететь в Питер?

Можно было бы отсканировать все бумаги и провернуть нотариальную депортацию, однако никто не имеет права вскрывать дяди Сашин конверт без моего присутствия.

А разбрасываться доверенностями я опасаюсь.

Если уж Саша так поступил с мамой, кому в этом мире вообще можно верить?

Да, приходится лететь в Питер.

Останавливаться у тех самых знакомых тети Любы.

Ловить на себе любопытные взгляды, выслушивать миллионы соболезнований.

– Бедная девочка! – кудахчет надо мной пухлая тетя Нина. – Твоя мамочка тебя очень любила. А Люба столько про тебя рассказывала, столько рассказывала!

Глава 8

СЕЙЧАС

– Сейчас тебе нужно выпить это. – Руслан толкает в мою сторону маленькую белую коробочку.

А следом – еще одну, голубую.

Они паровозиком проезжают по скользкой столешнице, и я прихлопываю их ладонью.

Названия неизвестные, но под ними указаны действующие вещества, и я понимаю, что в белой коробке – ферменты, улучшающие пищеварение, а в голубой – средство от тошноты.

– Спасибо. Но я бы и ферментами обошлась.

Это правда. Тошнило меня от волнения и слабости, а так – никаких последствий голодания пока нет. Ну кроме чрезмерного аппетита. Даже голова больше не кружится.

Руслан поднимает взгляд от телефона. Смотрит насмешливо.

– А ты, типа, разбираешься?

– Ну да. – Я киваю. – У меня мама медсестра. Я много в чем разбираюсь.

– Кофе сделай.

Он снова занят телефоном. Косая челка свешивается на глаза, он убирает ее назад растопыренной пятерней, но она падает обратно. Кто кого переупрямит?

Я изучаю кофемашину.

Это навороченный профессиональный агрегат, выдающий сразу по три чашки, с индивидуальными настройками.

Похожий стоял в «Эль Кадехо», поэтому теряюсь я недолго.

Себе делаю тоже, но совсем немного. И наливаю два стакана воды. Блюдечек под чашки нигде не видно.

– Молоко, сахар, сливки?

– Черный.

– Я тоже люблю без всего.

Непонятно, зачем я это говорю.

Кофе мы пьем в гробовом молчании.

Я быстро привыкаю к новым условиям и через несколько дней начинаю лезть на стену от безделья.

Широкая кровать, горячая вода, чистое белье и мягкое темно-розовое покрывало – это, конечно, чудесно, однако мне совершенно нечем себя занять.

Несколько раз я пытаюсь вручную отстирать свои заляпанные джинсы и футболку, но ничего не выходит.

В конце концов, снова высушив их на спинке приставленного к окошку стула, я складываю джинсы в угол платяного шкафа, где сиротливо гремят пустые плечики, а футболку превращаю в тряпку для протирания пыли.

После долгожданного вызволения из подвала я никого не вижу, кроме Руслана и Азата, хотя из-за двери часто доносятся голоса, мужские и женские. И смех – чаще женский, заливистый и высокий.

Я пытаюсь подслушивать, однако слов не разобрать.

Впрочем, однажды я слышу, как Руслан велит найти какую-то рубашку, и ему отвечает женщина: «Да-да, Руслан Ирекович, я только проверю духовку».

Ну я с самого начала подозревала, что еду в этом доме готовит женщина. Наверное, та пожилая домработница, которую я мельком видела у входа, когда меня сюда только привезли.

Помаявшись немного, я набираюсь смелости. Что бы там ни было, худшее, что Руслан может сделать, – отправить меня обратно в подвал. Но что-то подсказывает мне, что он больше так не поступит.

За очередным завтраком, проходящим, как все последние наши трапезы, в полном молчании, я делаю три чашки кофе, сливаю две из них в одну, огромную, и, поставив ее перед Русланом, произношу:

– Слушай…

Он отрывает глаза от ноутбука, в котором безотрывно печатает одной рукой, чуть не промахиваясь при этом вилкой мимо рта. В них удивление.

Нет, ну я поняла уже, что Руслану не нравится, когда я называю его по имени, поэтому и выбираю максимально нейтральные слова. Но он смотрит на меня так, словно с ним заговорила… я не знаю… табуретка.

Я все эти дни честно сидела с закрытым ртом. Руслан обращал на меня внимания как раз не больше чем на табуретку, так что мне не очень-то хотелось заводить с ним вежливые разговоры.

Но теперь меня реально приперло. Так и с ума сойти недолго.

– Слушай, – повторяю я, делая вид, что не замечаю его реакцию. – У тебя тут есть какие-нибудь книги?

– Чего? – переспрашивает Руслан с нарастающим изумлением в темно-серых глазах.

– Ну книги, книжки, чтобы читать! У меня нет даже телевизора. Хочешь, чтобы я сошла с ума? Человек не может все время сидеть в четырех стенах и ничего не делать.

Он качает головой. Нижняя губа слегка поджимается.

Это означает «нет». Но к чему оно относится?

Делаем вторую попытку.

– А можно мне сходить в подвал?

– Зачем? – Он так удивлен, что даже ноутбук отодвигает. – Соскучилась по нему? Хочешь обратно?

– Нет, – спокойно отвечаю я. И так же спокойно гляжу ему в лицо. – Там есть книги. Если можно, я бы взяла несколько штук в свою комнату. Почитать.

Как ни странно, в подвале действительно есть книги. Растрепанные и рваные, они беспорядочно свалены в углу и присыпаны цементной крошкой и пылью.

Скорее всего, кто-то притащил их туда сверху, из комнат, и оставил гнить в куче старого мусора.

В подвале было слишком темно, чтобы читать, но я разглядела корешки карманных дамских романов «Миллз энд Бун». И еще – толстый татарско-английский словарь.

Глава 9

ТОГДА

Тогда мне было страшно открывать Сашин конверт.

Еле отбившись от настойчивого любопытства питерской тети Нины, я так и увезла письмо домой нераспечатанным.

А после того как вскрыла и прочла – долго сидела, комкая злосчастный листок.

Сначала – давясь слезами и всхлипывая, а потом – просто так, в полутьме.

Вечер за окном сгустился в ночь, и свет уличного фонаря делил застеленный клеенкой стол на неровные квадраты.

Почти сразу после маминых похорон, распродав и раздав все, что смогла, я переехала в другую съемную квартиру, поменьше.

В ней прежние жильцы оставили на кухонной клеенке множество мелких черных порезов, напоминавших следы крошечных когтей.

Как будто по столу бегала стайка маленьких горностаев – как в книге сказок, которая была у меня в детстве. Только эти горностаи были не добрыми, а очень злыми.

Они словно дожидались моего возвращения из Питера и потом тихо сидели в засаде, наблюдая, как я варю кофе, как сливаю его из турки в чашку, как сажусь с ней за стол.

Отпиваю, ставлю на блюдце, беру нож, потрошу плотную светло-коричневую бумагу, на которой размашистым Сашиным почерком написано мое имя. И ненавистная теперь фамилия.

Вот я читаю письмо, а невидимые злые горностаи крадутся по столу, прямо по блестящим клеенчатым квадратам, оставляя за собой новые резаные следы. И раз! – прыгают скопом, впиваются острыми когтями и зубами прямиком мне в сердце.

Я не поверила ни единому Сашиному слову.

Ни тому, что он любил мою маму, и что, если бы не непреодолимые, как он их назвал, обстоятельства, хотел бы провести с ней всю оставшуюся жизнь.

Видимо, любил не слишком сильно, раз жена и дочь оказались непреодолимыми обстоятельствами.

Ни тому, что считал меня родной дочерью и делал все, чтобы стать мне хорошим, очень хорошим отцом, лучшим.

Ну да, конечно. При том что настоящим отцом он был совсем для другой девочки.

Ни тем более тому, что в преддверии своей внезапно потребовавшейся операции он страшно беспокоится о том, как все сложится. Как мы с мамой, не дай бог, будем жить дальше, без него.

А никак. Мама вот вообще не смогла. А я теперь вынуждена жить дальше не столько без него, сколько без нее.

И о том, смогу ли я когда-нибудь его понять и простить.

Нет. Никогда.

«Береги маму», – написал он в конце.

Береги.

Но сам – не сберег. И мне не дал уберечь. От таких, как он.

Я разорвала послание на кусочки и выбросила за окно. В холодную ночь, в холодный свет уличного фонаря.

Если есть какая-нибудь загробная жизнь, я надеюсь, что хотя бы там Саша ответит за свой обман. За свое предательство.

За то, что я оказалась одна в целом свете и больше не хочу встретить такого, как он.

Высокого, громкого, теплого, со смеющимися карими глазами. Я вообще никого не хочу встречать. Избави меня бог от этой вашей «настоящей любви».

Как хорошо, что вскоре я получила официальный ответ из Англии. Ура, зачислена!

Как хорошо, что за беготней со сменой фамилии, переоформлением всех документов, получением новых паспортов и прочего, бесконечными звонками и переписками у меня совсем не оставалось времени терзаться тоской и обидой.

С помощью друзей с экономического я разложила свои финансы по разным банкам, завела новые карты, оформила выгодную страховку.

И в процессе разозлилась на Сашу еще больше: мог бы научить если не маму, то хотя бы меня обращаться с деньгами.

Только теперь я начинаю понимать, насколько неадекватно и глупо был организован наш с ней быт в этом смысле.

«Вот вам, девочки, карточки, смотрите, не потеряйте. А понадобится наличность – во втором ящике трюмо».

Он регулярно пополнял эти карточки довольно крупными суммами. Мама по старой привычке складывала в трюмо свою медсестринскую зарплату. А на мою карту капала стипендия и деньги с мелких подработок.

Очень удобно. В том числе и для Саши.

Из-за того что заявление на курсы в лондонской Академии я подала еще под Сашиной фамилией и многое пришлось переигрывать, той осенью я не улетела.

Меня зачислили на следующий поток, и теперь учеба должна была начаться в самом конце следующей весны.

Я была даже рада такому повороту, потому что на лето, пока студенты на каникулах, нас обещали поселить в настоящем университетском кампусе с правом пользоваться тамошней библиотекой и прочими привилегиями.

Мне казалось, что это отличный шанс адаптироваться в чужой стране и даже ненадолго снова ощутить себя полноценной студенткой. Кроме того, это давало больше времени на поиски подходящего жилья после окончания университетских каникул.

Занятия в Академии обещали каждый день, с утра до вечера, и мне хотелось бы поселиться в пешей к ним доступности и не за безумные деньги.

Глава 10

СЕЙЧАС

Сейчас я просто хочу выбраться из Англии. Вернуться домой.

Дайте мне только пересечь границу – а там уж я разберусь, где теперь будет мой дом.

Но пока непонятно, удастся ли мне хотя бы выйти живой и здоровой из дома Руслана. Или даже из этой кухни – если я попытаюсь его разговорить, как задумала.

Кофе выпит. Я убираю со стола, споласкиваю тарелки и чашки, ставлю в посудомойку.

Когда я сделала это в первый раз, Руслан ничего не сказал, поэтому теперь я поступаю так каждый день. Но сегодня – закончив, опускаюсь обратно на стул.

Руслан отрывается от ноутбука. Черные брови чуть приподнимаются.

– Можно я немного с тобой посижу? Ну пожалуйста. Я не буду мешать.

Он молча возвращает взгляд к экрану.

Теперь брови привычно хмурятся, и между ними образуются две маленькие тонкие морщинки: одна совсем крошечная, другая – побольше.

Ему совсем не идет нахмуренный вид.

Я заставляю себя отвести глаза, подпираю голову рукой и смотрю в окно.

На нем такая же решетка, как и в моей комнате. Но мы на первом этаже, поэтому я ничего не вижу, кроме веток и листвы.

Ветки царапают стекло, листья колышутся. Должно быть, там ветер.

Только в детстве я так подолгу не выходила на улицу – когда меня клали в больницы на операции.

Вот в санаториях было уже легче. Мы жили там более-менее обычной жизнью, ходили гулять по территории (те, кто мог ходить), посещали уроки (те, кому разрешали врачи).

В санаториях мы учились по упрощенной программе, но мама, по настоянию Саши, привозила мне нормальные школьные учебники.

Я читала их подряд, вперемешку с книгами из библиотек, и сумела немного даже опередить своих ровесников.

Поэтому, когда наконец попала в обычную школу, учиться оказалось очень легко.

Но все-таки из-за лечения я пропустила учебный год и была старше одноклассников.

Для детей это существенная разница, и со мной никто не дружил. Некоторые даже считали второгодницей.

С теми девчонками мы начали близко общаться только в старших классах.

И закончили после новогодней вечеринки, где я встретила Леву.

И он… А теперь… А я…

Неожиданно мне становится жарко в моей идиотской алой пижамке с блестящими розовыми сердечками.

И еще неожиданней – на глаза наворачиваются слезы.

Я успеваю выпрямиться и запрокинуть лицо к потолку, чтобы их удержать.

Но сама – не удерживаюсь от очередного громкого всхлипа.

И краем глаза вижу, как Руслан поднимает голову.

– В чем дело?

А я – мотаю своей, не в силах вымолвить ни слова. И внезапно всхлипываю еще раз.

Руслан закрывает ноутбук.

Ножки стула, на котором он отодвигается от стола, издают пронзительный скрип, проезжаясь по керамической плитке.

Скрип – словно крик. Даже окрик. Он приводит меня в чувство, заставляет мысленно встряхнуться, собраться.

И я решительно вытираю глаза рукавом.

– Ни в чем.

Голос предательски срывается. Я откашливаюсь. И шмыгаю носом. Вот же позорище.

Руслан зачесывает назад свою дурацкую челку, сгребает свой дурацкий ноутбук.

– Пошли.

Словно собаке приказывает.

Я плетусь за ним из кухни. Словно собака, да.

Пара поворотов – и мы в той самой гостиной с вазонами и колоннами, где я уже побывала в первый день.

– Садись. – Руслан кивает на кресло.

Презрев все приличия, я с ногами забираюсь в его плюшевую глубину и обнимаю себя руками.

– На. – Бросает мне клетчатый плед.

Светло-коричневый с красным и белым. Очень похожим Джессика накрывает свою кровать. Интересно, заявила ли она в полицию о моей пропаже. Ну или хотя бы мисс Мэдди, нашему куратору в Академии.

Впрочем, о чем я? Полиция меня наверняка и без ее заявлений уже ищет по всему Лондону.

И в посольство, скорее всего, сообщили. И тете Любе – ведь именно ее я указала во всех анкетах как контактное лицо на родине.

Красно-бело-коричневые клетки расплываются перед моими глазами, весело помаргивают блестящие пижамные сердечки.

В поле зрения вдруг появляется коробка с бумажными салфетками. Я тяну одну, но Руслан впихивает мне в руки всю коробку и отходит к дивану.

За моей спиной что-то неторопливо тикает. Кажется, я видела там большие напольные часы.

Когда меня водили к детскому психологу, он учил, что сначала всегда нужно успокоиться. Это главное.

Вдох, задержка дыхания, длинный выдох через нос.

Я выпрямляюсь и, чувствуя на себе чужой взгляд, смежаю веки.