Петрович

Петрович

В этот совершенно обыкновенный осенний вечер шёл дождь. Я был занят своим пустынным ничем, проводя время за кружкой кофе перед телевизором. Порой мне кажется, что вечерний кофе даст мне то вдохновение и энергию, которые помогут мне найти мою музу. А может, дадут сил хотя бы подойти к холсту, который второй месяц стоит недописанным посреди моей одинокой спальни. Усиливающийся ливень за окном заглушал мои суматошные мысли, не давал покоя, склонял к греху, а я сопротивляться не стал, накинул куртку и вышел на балкон курить.

Застывшая вот уже на десять лет картина за окном не поменялась и сегодня. Порой я позволяю себе винить именно эту картину в том, что мои собственные выходят такими неудачными, или не выходят вовсе. Каждый раз, вдыхая дым в лёгкие, дождь все больше становится похожим на мелодию, и все меньше действует на нервы. Покой пейзажа за окном спешил нарушить сосед, торопившийся настолько, что даже не прихватил с собой зонтик. Это был Игнат Петрович. Сгорбленный, в старом плаще, сидевшем на плечах мешком, он зачем-то прижимал к груди объёмистую сумку, так он боялся, что её унесёт ветром. Под светом фонаря блестели лужи, и сосед, ступая прямо в них, не обходя, торопился куда-то в сторону гаражей. Дождь стихать даже не думал. Мне, спрятанному на балконе, в лицо летела водяная пыль, мелкая и липкая, а на Петровича, наверное, сейчас лило вёдрами.

Сигарета кончилась. Я затушил её о перила, бросил окурок в пепельницу на подоконнике. Тяжелая, стеклянная, видавшая не один блок окурков, она немного не вписывалась в облик моего балкона. На дне виднелась красная звездочка, а края были украшены бронзовой окантовочкой. Игнат Петрович подарил мне ее несколько лет назад. Проходя мимо, с улицы, он увидел, как я бережно складываю окурки в пластиковый стаканчик, видимо возмутившись такой неряшливостью, он, бросив свои дела, вернулся в дом и подарил мне эту пепельницу. Сказал, что его покойная жена была заядлой курильщицей, чего муж совсем не одобрял, поэтому он "будет только рад" избавиться от лишнего напоминания той вредной привычки его супруги.

Я знаю Петровича вот уже восемь лет. Переехал я в этот дом одной ранней весной, тогда я ещё был женат, и мы оба хотели вырваться из нескончаемого родительского гнёта. Но, жить вместе оказалось трудно. Ссорились мы с моей ненаглядной частенько, из-за неправильного цвета обоев, из-за старенькой мебели, которую так любил я, и так ненавидела она, из-за того что я курил на балконе, а дымом приходилось дышать ей на кухне. В одну из таких ссор я вышел на лестничную площадку покурить, обманывая себя, что разъедающий меня изнутри никотин спасет меня от срыва. Но не успел я поджечь сигарету, как меня окликнул сосед, предупредив, что в этом доме курить на лестнице не принято, и, если мне так невтерпёж, пусть я лучше покурю у него на балконе. Там мы провели задушевную беседу - о жизни, о любви, и о жизни без любви. Перед тем как я ушел, он сказал, что мы желанные гости в его квартире, и что он будет рад, если мы будем навещать одинокого старика.

Но мы к нему так и не заглянули, в нашу торопливую молодую жизнь медленное течение времени старика не вписывалось. А через год я остался в квартире один. Вместе с женой из квартиры ушло и вдохновение, и, казалось, что и жизни тут тоже больше нет. В те непростые дни именно Петрович поддержал меня и может быть, в какой-то степени даже спас. С ним я периодически играл в шахматы, раз в неделю-две. Он выигрывал чаще, а я не обижался. Иногда за нашими партиями он рассказывал про внуков. Про то, что младший научился читать, а старший пошел в первый класс. Про то, что Лена, его дочь, совсем замоталась на работе, какая у нее непростая судьба и как она почти не видит собственных детей. Про то, что он старается приходить к внукам каждые выходные, и печь им блины, покупать сок в маленьких коробочках и пластилин.

Лену я видел пару раз. Вернее сказать, сталкивался с ней в подъезде, когда она вылетала из отцовской квартиры, на ходу закуривая сигарету. От нее пахло перегаром и дешёвыми духами, на запястьях темнели синяки, что бы они ни значили. Мы никогда с ней не разговаривали, да и признаться, желания обменяться даже парой фраз у меня никогда не возникало. Сам Петрович о дочери плохо никогда не говорил. Никогда. Даже когда я сам, однажды не сдержавшись, спросил, как у неё там дела, в ответ получил лишь тяжелым воздухом повисшее в комнате молчание. Сам себя я убедил, что это не моё дело, и права лезть в чужую жизнь не имею. А что я могу на самом деле? Я даже свою собственную жизнь разобрать по косточкам не сумел - разъехался по углам, как старая мебель, и живу теперь в одинокой пещере с недописанной картиной, которую боюсь тронуть уже второй месяц.

Когда я вернулся с балкона в комнату, меня вновь приветствовал телевизор. Без умолку он бормотал что-то вязкое и бессвязное, недопитый кофе совсем остыл, а на мольберте в спальне ждал своей участи начатый подмалёвок - тёмный, как сегодняшнее небо. Я нырнул обратно в поток своей привычной жизни, и сознание постепенно стерло мысли о Петровиче, куда-то спешащем в такую суровую непогоду. Наконец допив свой вечерний кофе, я прошел в спальню. Бумажное зеркало моей души величественно стояло посреди комнаты. Свет в спальне я не включаю, хотелось бы вспомнить почему, но уже не смогу. Подойдя к мольберту, я пристально вгляделся в неаккуратные мазки, подметил все свои ошибки, допущенные при выборе оттенков и при создании форм. Нет, я не готов. Не сегодня.

Не раздеваясь, лёг на постель и уставился в потолок. Я, на двуспальной кровати - один.

Дождливая непогода за окном превратилась в настоящий ураган, гроза пыталась перекричать ливень, и казалось, это противостояние не закончится никогда. Внимательно следя за сражением двух стихий, я понял, что потихоньку проваливаюсь в пучину сна. Не имея возможности отказать, я поддался этому искушению и всю ночь бродил по улочкам сновидений.