Пхуб-Чурб: Последний князь-маг.

1. Канский мечтатель. 1909-й г. Сибирь. Весна.

           ...Феликс старательно догрыз кислое зеленое яблоко, ведь он не только боролся с цингой, но и воспитывал в себе железную волю. Но вот оплевки все же тщательно не обсосал, а,  стыдливо схаркнув в ладонь, швырнул в придорожную канаву. Именно в этот момент скрипучая телега задрыгалась по неровной каменной дороге уездного города Канска. Небритому политссыльному в натянутой на уши кожаной шапке, лежащему на этой хитрой русской технике, - со стороны казалось ─ уродливо, как для просушки, «наброшенному» конвоирами поверх прочего барахла,  - предстояло прожить в этом сибирском «далёко» ближайшие шесть лет. Именно так, как плащ, в котором нет человека, из-за того, что был худющ, он и выглядел в тот день.

     В городке уже «шуршало» более пятидесяти его революционных kompanów, а совсем и не towarzyszy po czarce, то бишь собутыльников, – имеется в виду исключительно зажигательная смесь для терактов – при мысли о сотрудничестве с которыми пан Феликс самодовольно улыбался: бежать отсюда по тайге он не намеревался, ведь любителей почесать языками на темы политического самообразования и революционных инноваций – Феликс любил это не очень понятное, но откровенно зовущее к борьбе слово – в самой этой глухомани было предостаточно.

   Более полусотни однопартийцев в окрестностях! Конечно, теперь, после Лондона – условных однопартийцев. Феликс блаженно взвёл руки в гору и вздел очи горю: ах, Лондон, по два фунта в день на прожитье на ры...товарища, а после того, как его избрали в ЦК – и больше! Как он тогда – сам не ожидал! – только пана Тышку, коллегу по СДКПиЛ обошёл, но и самого Ульянова-Ленина! Ах, эти окрестности Сутгейт-Роуд! Натренировавшиеся на матросиках Роял нави дамочки, знающие толк в…

   Лошадь встала, одолев три-четыре улицы, так что теперь пан Феликс тихо и блаженно возлежал на стопках польских томиков, которые ему разрешили прихватить с собой. На так называемой таможне его книги как ни крутили, как ни вертели, но так и не поняли, что в них написано. Единственный же таможенник, способный разумно пшекать,  уже две недели чертыхался в запое. Правда, одну книгу, напечатанную на папиросной бумаге, грозные ревнители законности оставили себе, явно – для самокруток. Феликс о ней не сожалел, потому что специально взял ее для подотчетной взятки. Книга была самой толстой, да еще – в дорогой кожаной обложке, вот только читать ее ни Феликс, ни любой другой варшавско-кавказский поселенец, намерения не имел, потому что это был женский роман, – к тому же, переводной, скорее всего, с сюсюкающего испанского языка. Именно ─ испанского, с его перевернутыми вопросительно-восклицательными знаками.

     «Dobrze...» – по крышам и верхушкам сосен прокатилась волна солнечных лучиков, и Феликс Дзержинский глубоко вдохнул воздух юга Сибири. Он пьянил свежестью и здоровой сухостью, столь целительной для туберкулезников! Лошадь дернула телегу, которую нещадно тряхнуло, но Феликс не обратил на это внимания, поскольку его заинтересовали здания города. По праву считаясь профессиональным революционером, он тут же вычислил «Канский Городской БанкЪ», который, по слухам, власти, для государственной корысти, вычищали лишь в самом конце месяца. Причем унылого вида чиновника-инкассатора сопровождал лишь один банкосвкий служащий, вооруженный берданкой – не иначе, как для приличия.

    «Взять этот БанкЪ – одно сплошное удовольствие, – подумал Феликс, оценив одним широкоэкранным взглядом ненадежность трехэтажного, пусть и каменного, но отнюдь не прочного и не монолитного, строения, и вздохнул: – Э-эх! Вот если бы сюда еще и Рябчика перевели, как грозились! Лучшего подельщика, чем Коба-Рябчик, для такой работы и не придумаешь. На душе всегда спокойно, когда с ним на дело идешь; zastrzelić każdego, кто встанет на пути. Даже не поперхнется, не то, что задумается...» – какая-то дрянь уперлась в бок: Феликс поерзал, чтобы лежалось удобней, повернул голову и, вперился в dziewicę в цветном платке и меховых сапожках, отчего сразу же вспомнил, что помимо БанкЪ-а Канского, именно в этом городке богатейшие купчины Гадаловы околачиваются, – так, что пусть не спят спокойно, а ждут момента, когда последует револьверная команда пожертвовать на светлое будущее пролетариата. «Попросим мы их о взаимопомощи крайне убедительно, так что отказать они не смогут...»

    Однако без бывшего семинариста шляхтичу идти на «экс» было страшновато – могут ведь и самого пристрелить. А умирать раньше пришествия победы Светлого Будущего истинному энтузиасту Мировой Революции было, как говорили в Варшаве и Кракове социально близкие элементы: «zapadło».

           Феликс покрутил головой направо-налево и понял – раздражал его замызганный вид города, но еще больше злило то, что повсюду – церкви-церкви-церкви... Да еще деревянные, как царские солдатики-щелкунчики: мордатые и с иголочки одетые. Как он несколько лет назад надеялся, что японцы наваляют этим paskudom. Не смогли, япошки...

         Но осердиться крепко Феликс не успел, потому что солнце ослепило глаза, и он вновь вспомнил о приятном: 

:  «Зимы, поди, здесь теплые», – заключил революционер удоволенно: работал он прежде только в южной и центральной России. Поэтому даже представить себе не мог, что здесь, в Сибири, русские варвары и в морозы крепкие предпочитают добротные деревянные строения каменным, потому как выстывают они много медленнее.

  Утешившись мыслью о теплой leczniczej на сибирской зиме, потенциальный налетчик впился взглядом в четверых франтов, вышедших из БанкЪ-а и странно смотревшихся на фоне одного из двух каменных домов города.

   «Столь слепого поклонения лондонской моде и в Варшаве не встретишь», – фыркнул Феликс. Правда, ему как раз не так давно пришлось срочно – во имя продолжения революционной карьеры, – покинуть не только милые любому революционеру заграницы, но и самую сердцевину мира, Царство Польское, однако же о том, что принц Уэльский, уже после отъезда пламенных русско-польско-еврейско-литовских революционеров земли русской из Лондона,  появился в лондонском свете с подвернутыми брючинами и в расстегнутой жилетке, как раз успел он узнать...

примечания..

* T''TYR'RWE'! – самое древнее божество Земли. (т.ж.).

(Так же: Статья «РH''HUB-CHURB'» ** в ''Энциклопедии Зайцева''. Изд. «Шлиссербург», 1949 г.)

** РH''HUB-CHURB' – сила, исполняющая любую волю T''TYR'RWE'! (т.ж.)

(Так же: Статья «Рhhub-Churb˝-ы» в ''Энциклопедии Зайцева''. Изд. «Шлиссербург», 1949 г.) (т.ж.)

(Так же: Статья «РH''HUB-CHURB' и его дети»**** в ''Энциклопедии Зайцева''. Изд. «Шлиссербург», 1949 г.)

*** LYZ'ZAН'HАDAН!  UZ'ZMAR'RA!  ZAOG'GLOT'T!? AK'KYT-PO'! FRUNG-AW'WUM'MG'! – как и сотня других – самые сильные заклинательные слова, кроме слова РH''HUB-CHURB', из божественного «языка» суджати, означающие беспрекословное и незамедлительное выполнение магического приказа, включая «грубую магию» или любое насильственное действие, включая, как выстрел из  пистолета в висок, так и удар кирпичом по башке.

(Из книги «Искусство понимания примечаний». Изд. «БукИнХэм», 1948 г. стр. 47)

1. Канский мечтатель. 1909-й г.

Феликс не «отреагировал» на подстрекательское оскорбление, понимая, что его первым же ударом приклада легко уложит охранник, сидевший на телеге чуть впереди... Его больше заинтересовал странный язык, на котором было отдано распоряжение-приказ. «иудеи, что ли распоясались?» Хотя чудилось в языке нечто более древнее, чем сами евреи – если такое, конечно существовало на свете, кроме первополяка.

  А вот этим панам вонючим... Тройка «покинутых» спокойно перебрасывалась фразами, никто из них как будто и не замечал, что их кампания уменьшилась на одного... «Ладно, красавцы, я вам еще составлю эдакие же гнусные тройки», ─ пообещал железный человек

           – T''TYR'RWE'! – зачем-то повторил детина приказ франта, но тут же поклонился еще четыре раза и с большим трепетом шепотом спросил: – ZAOG'GLOT'T!?

           В ответ абориген услышал всего два «неразличимых» слова, покачал головой, посмотрел на Феликса и, как будто прочитав его мысли, нарицательно погрозил пальцем и произнес с омерзением: «Aj-jjaa, gównowóz!». Затем разогнулся и отдал франту честь.

           – UZ'ZMAR'RA! – грозно произнес франт. Он явно настаивал, чтобы здоровяк не медлил с выполнением приказа: сначала резко указал вниз, в землю, сложив вместе средний и безымянный пальцы, а затем отмахнул ладонью в направлении сопок, где только что прогремел взрыв.

           – LYZ'ZAНАDAH'H! – с явным пониманием поставленной перед ним задачи, кивнул детина.

         ─ IDI, DETINA! ─ завершил разговор франт и резко развернулся на каблуках.

           Железный пан на стопках книг не сомневался, что отгадал, в каком направлении мгновенно двинется IDIОTINA. Но тот, явно никуда не торопясь, согнулся, упер руки в колени и захохотал так, что заскрипели металлические обода колес телеги. Насмеявшись в удовольствие, он резко разогнулся и рьяно двинул в противоположную от сопок сторону.

           Феликс внутренне сопротивлялся логике того, что видел: он отлично понимал, что раз уж слышал грубый требовательный голос одного из говорящих, то это отнюдь не дружеский разговор. Пижонистый франт, несомненно, командовал, ну и... поскольку обе команды были озвучены целенаправленно, то они призывали к действию. Одно оставалось непонятным – на каком-таком языке? Феликсу удалось с большим трудом разобрать два слова, но все остальное, что говорилось... Звуки больше всего напоминали шипение гремучих змей, а не гортанные ноты, рождаемые человеческим горлом...

           Феликсу стало не по себе, поскольку, как ни тужился, не мог догадаться, что произойдет дальше. Ошибившись, а точнее обманувшись единожды, он забоялся левым яичком, по которому конвоир уже имел осторожность попасть сапогом. Тем временем gównniany франт еще раз развернулся и, улыбаясь, неспешно направился к Феликсу. Возница – солдат с ружьем – тихо сидел, куря папироску «Дукат»,  и никого не замечал. Он не притворялся, он действительно смотрел куда-то вперед, в будущее. Подойдя к Феликсу, пижон упер ему в грудь тросточку и ехидно произнес:

– Ну, что, Франек-Астроном, все вынюхиваешь, да выслеживаешь, какой жирный дом обнести в общем бедламе? – он посмотрел в глаза Феликсу так, что буквально продырявил «железному человеку» голову. – Поди, не ведаешь еще, что даже до Четвертой Великой Войны не доживешь? Детей бы хоть понаделал в своей Польше, а то ничего другого не умеешь, кроме как теракты устраивать, да палить куда ни попади. Даже сестру родную Ванду и то умудрился застрелить.

           – Это всё брат мой, Станислав, он виновен! –  нервно и визгливо запаниковал – чего с ним не случалось с пятилетнего возраста. -  Феликс-Переплётчик, стараясь при этом зарыться как можно глубже под книжные пачки.

Он не мог понять, откуда незнакомцу известно и про сестру, а главное...?! Dziwaczny франт знал даже его партийные клички, – Франек и Астроном – державшиеся под строжайшим секретом. Да, втоптал он Феликса вместе с партийными книгами по самое «нехочу» на днище конспирации... Причем, легко так, одним единственным движением тросточки!

           – Ладно, Переплетчик, убил сестру, так убил, значит, надо так было. Брат так брат. Читай свои безобразные маркшейдеровские опусы, сверли исключительно свою задницу, но, главное – не лей грязь на незнакомцев, даже если гадости коммунарские думаешь только в своем тухлом умишке. Кстати, не дай бог, если мои именитые друзья узнают, что ты их говняными франтами обозвал. И не мямли, не мычи всякую тупость, а главное – не ссы больше в штаны, мычтатель... – Франт развернулся и направился к группе таких же лощеных пидоров; «Ой!..ё-ё… – неожиданно осознал Феликс всю глупость собственных мыслей: – Как же я мог назвать непотребным словом... группу столь хорошо одетых и прекрасно воспитанных панов?» – вслух произнес он. Теперь они более чем отчетливо виделись железному человеку в лучах розового света; сам же он лежал едва живой, чувствуя, как по ноге течет что-то родное и теплое... Он слегка прикрыл глаза и закашлялся...

  – И, самое главное, – франт, уже издалека, издевательски выкрикнул только для Феликса, по-польски, – если ты такой гнус, начинай буквально завтра лечиться от коклюша. А иначе до самой смерти будешь кровью харкать.

           Блаженнай энурез стрессового типа спас рассудок: при мысли Феликса о приближающейся смерти, жидкость, кторой его далеким потомкам будут рекомендовать лечиться и запивать невзгоды, потекла по леой ноге все обильнее и быстрее...

1 Канские мечтатели и метеорит

         Григорий Унегерн резко обернулся, посмотрел на Феликса так, будто хотел запомнить. И он хорошо его запомнил, а более чем через двадцать лет застрелил Феликса, одетого во все коричневое и кожаное. Князь тогда участвовал в подавлении польского военного мятежа на Волге. Именно «Чахоточный аптекарь» являлся главным идеологом партии «Светлый путь»

           – Ну-с господа, – князь Унегерн обратился к спутникам: – деньги на экспедицию мистер Абамун-младший получил, что всем уже известно, ибо из банка  Канского мы забрали без вских новомодных ограблений, «лишениями собственности» именуемымыми. Посему предлагаю вернуться в гостиницу, переодеться и двинуться на поиски. А уж что это было, – метеорит лихой или очередной низвергнутый ангел в сиянии и грохоте с небес нырнуть к нам вознамерился, выясним на месте...

Естественно, Григорий не видел, что конвоир неожиданно вскинулся на Дзержинского:

   – Ты чего рот раззявил, козлобородый! – и для острастки врезал ему по ребрам прикладом винтовки.

академические примечания

  * АppJeL'LooT'T, AppjeM'MaaK'K и АppjeG'GiiN'N, – звероподобные приемные-подручные «сыновья» РH''HUB-CHURB'-а и самой гремучей магиоцентрической ведьмы в истории Земли TL'LIL'L-LIT''T!. По приказу T''TYR'RWE'!, но и с его непосредственной помощью и советами, АppJeL'LooT'T, AppjeM'MaaK'K и АppjeG'GiiN'N воссоздали, используя руническую вязь суджати, возникшую примерно за 10 000 лет до появления догарской письменности – три основополагающие чурбские Книги Отбытия, суть которых доступна в наши дни лишь избранным магам-экспериментаторам. Одним из них является князь Унегерн. Именно он подошел к осмыслению Книг практически, когда взялся именовать Рhhub-Churb˝-ами «людей», обретающих, после правильной магиоцентрической обработки, своеобразные способности, делающих их похожими на метисов «големов» и «андроидов». Они повинуются хозяину во всем, вплоть до приказа саморазрушения. Божество или божественная сила РH''HUB-CHURB' – пишется с апострофами (') – т.н. «Капли Унегерна», а Рhhub-Churb˝, как положено слуге, с апострофами (˝) – т.н. «склоненные головы».

   (Из книги «Искусство понимания примечаний». Изд. «БукИнХэм», 1948 г. стр. 47)

** «Светлый путь» или партия «Котудз», лидерами которой являлись Котовский, Тухачевский и Дзержинский.  (прим. З. 1938 г.) 

2. Перетоп 1909-й г. Сибирь. Весна.

 – ...место это еще найти надо, – сказал его спутник, прусский барон фон Штильман и, едва удержавшись на ногах меж досок каннского тротуара, возопил:

 – Зер швайне!

   – Это поселенца везут, политического, – пояснил Григорий Филиппович, не поворачивая головы.

 –  Живой, пока ещё, человек, благородный мечтатель  с некторой стороны если взглянуть. Какая же он швайне? – дипломатично спросил князь Унегерн, лишь позже заметив, что прусского ученого толкнула не слишком чистым пятачком молодая коричневая свинка, тоже, видно, присматривавшаяся к БанкЪ-у с мыслей: «Мол, а не выдадут ли и мне чего-либо если и не златого, то очень скусного?»

        – Право, господа, отличная русская цепная свинья! – расхохотался Григорий Филиппович и вновь – продолжая чувствовать на себе пристальный взгляд – резко оглянулся на телегу с поселенцем: – Или вы, милый барон, такой ашкенази, что не станете ее кушать на обед в местном трактире? – язвительно заметил он.

    Григорий Унегерн, после знакомства, с самой первой минуты отъезда из Петербурга начал недолюбливать заносчивого пруссака. Конечно же, идея экспедиции принадлежала барону, но деньги в оплату путешествия вложил заокеанский сасшевец…

                         *      *       * 

… Именно его представил Унегерну граф Владимир Борисович Фредерикс, министр двора, у коего в подчинении временно находился Григорий, как «советник по особым поручениям». Старик Борисыч попросил его оказывать «международной экспедиции» все возможное  и почти  невозможное содействие.

   – Что ж тут поделаешь? Русские долго запрягают... порой чрезмерно долго, – после чего граф рассказал князю об «отмытой» стремительным течением на реке Уне тушке мамонта. – Интересная для ученых стала бы находка, да вот пока крестьяне снеслись с исправником, а исправник – с губернатором, ну а тот – с Петербургом, мороженое мясо изъели песцы и прочие жители...

   – Поди, и самим крестьянам на голодный год прибыток вышел, – грубо пошутил князь. Старый же граф – любимец царя – хмыкнул, но затем, призадумавшись над тем, стоит ли над мамонтом ехидствовать, более чем серьезно произнес:

– Так-с, шутки-с отставить. Значит, если быть точным – что-то на Варнаваринском разъезде грохотало в воздухах, но что именно – российским ученым до сих пор не известно. Экспедицию им подавай. Вот и деньги бы нашлись достаточно быстро, молодой император проявил бы щедрость на такую загадку. Да они сами, умники наши академические, дай бог, если года через три только снарядятся. Так вы уж приглядите, голубчик, а то вдруг нам глыбу золотую из космоса скинули. Не совсем же Бог отвернулся от России-матушки… Ежели та глыба теперь в нашу землю ушла, то, по всем законам и Своду уложений 1833 года ещё, государева это собственность, благо, земля там принадлежит императору лично.

Князь деликатно промолчал по поводу материнских отношений России к Господу, он уже понял, что его отправят с богатыми американскими «конями» в качестве Пржевальского. «Кругом кабала и даже каббала, - хмыкнул он про себя, не подозревая, что – пророчески, - припомнив данное лошадке русского разведчика название: Equus Przewalskii Caballus.

Меж тем старый граф, шеф всех «дворцовых» - а, значит, не подчинаяющихся министерствам! – служб, смочив губы шато-лафитом, продолжил:

- Что касается ваших компаньонов. Об американе дурного не скажу. Миллионщик знатный! Первый, кто в люди пробился из обезь…из людей с не совсем белой кожей..  Впрочем, сие их внутренний политик и показная мода. Филатропствует! За его счет-то все и… хм! Да и пруссак с австрияком ученые известные, но вот стойки ли к соблазнам? Приглядитесь к ним повнимательнее. Если и впрямь это всего лишь железный метеорит, так пусть отгрызут себе по кусочку на память. А вот если иное что... – граф развел руками, но потом, нахмурившись, приподнял правую руку и крепко сжал кулак, как бы подтверждая важность того, что будет сказано далее: – Говорю вам без утайки. Петр Аркадьевич оченно заинтересовался этим посланцем небесным, если таковой действительно был. А нам важно и государю императору услужить. И если министр склонен думать о метеорите чудовищном, учёные же - о диковинной игре эфира и атмосферном явлении, то молодой царь всюду мистические знаки ищет, так что – постарайтесь в отчетах обоим угодить! У Петра Аркадьевича дел, да вы же сами знаете, голубчик. Но его интерес, повторюсь, очень большой...

На сём барон Фредерикс многозначительно завершил своё напутствие. Его, как начальника всех начальников всех служб императорских, ждали более важные дела: следовало сообразительно и быстро выкупить за бесценок у Государева Кабинета возможную землю падения метеорита, а, главное, в имении «Сиверское» требовалось установить памятники двум издохшим собакам из личного зверинца престарелого барона. О находке мамонтёнка он думал с болью именно в связи с наличием этого уникального заведения у него в Сиверском – слониха-то со слонёнком в его имении имелись. О том же, что у молодого гвардии ротмистра князя Унегерна имеются магические задатки – слышал, но не предавал значение, считая все оккультное «бадмаевским шарлатанством».

+ + +

   Когда князь Григорий «копнул» эту тему глубже и в сторону, то, неожиданно для себя, нашел массу интересного, дополнив уже знакомое учение – интеллектуальное внушение ALIG'MO'O!-ALIG'MA'A! – прикладным силовым культом поклонения некоему РH''HUB-CHURB'-у.  Вскоре он узнал обо всем – и о культе, и о РH''HUB-CHURB'-е – много интересного и ценного для человека внедряющегося в основы магии; причем, с точным указанием на AppejL'LoT'T-a, историографию которого стал изучать с особой тщательностью. Вот и сейчас, стоило только вспомнить обо всех изысканих, как Авачинская Капля в груди начинала пульсировать, будто подгоняя князя отправиться в поход, к месту падения метеора. В наличии которого лично он ни на секунду в тот момент не сомневался.

Потому и отмахнулся он от младшего кузена, мечтавшего поехать в экспедицию с «дядь-Григорием» хотя бы в кечестве «прислуги за всё». Хотя успел побывать и на японской вольнопёром, а после Павловского училища выпустился в хорунжие аргунцев.

Роб, а проще – Ромка, громче же – Роман Федорович, брат двоюродный, был донельзя зациклен на восточных культах и очень просился вывезти его «к тунгусам и бурятам», однако его не отпустили из полка. Хотя Аргунцы – казаки Забйакальские – могли оказаться тут без ведома князя Григория: знал тот нрав юного кузена.

«И хорошо, иначе вместо метеора  – точнее, если это метеорит – искали бы мы теперь панчен-ламу бурятского», – подытожил представитель параллельной ветви Унегернов, поглядывая на «добротную» для приема пищи хрюшку и сконфузившегося прусского ученого. ─ «Хотя одна польза от него была бы – фон Штильмана на него свалил, как на фон Штренберга».

Необходимость быть дипломатичным угнетала Григория чрезвычайно! А Ромка Унгер  фон Штернберг прислонил бы этого фон Штильмана к стеночке и… - от сладости представившейся картины князь аж зажумрился блаженно. Но вовремя вспомнил о свойстве мечтаний овеществляться – только не в том месте и не в то мгновение, когда сие потребно, - и аккуратно подправил свои грёзы: «прислонил бы к стеночке, и затылком бы о стеночку ту, нежно, но вразумляющее!»

Впрочем, немудреную шутку Григория охотно поддержал финансовый шеф экспедиции – тридцатилетний Джон Абрахам Абамун-младший: слова о свинине вызвали у сашевца плотоядный смех, у пруссака некое состояние, напоминающее кулинарный ступор, а вот австрияк почему-то, как девица, густо раскраснелся. Унегерн не стал уточнять – почему, он просто «вызвал огонь» на себя, сделав вид, что неожиданно закашлялся. На ссыльного никто больше не обращал внимания, тем паче, что телега с ним проехала.

У Феликса же, который слышал почти весь кулинарный разговор, и у которого в памяти отложились фразы о свинине, обильно потекла слюна при мысли об отбивной с брюссельской капустой. Именно в этот момент он окончательно решил посвятить свою жизнь борьбе с богатством и обжорством – Nim zostanie pożarty ostatni świntuch!*.

А вот в следующий момент, он услышал возмущенный окрик конвоира:

  – Ну?.. Что ж ты все тут обслюнявил, как порась поганый! – и Дзержинский дважды крепко получил прикладом по ребрам, так, что он ненадолго вырубился.

                                          *        *        *

_________________________________________________________________

* "пока не будет съеден последний свинтус" -- (вольный перевод с польского, З. 1938 г.)

+ + +

Ещё в гостинице князь Унегерн вызвал к себе в номер помощников – есаула Заварзина и пехотного капитана Солнцева из гарнизона Иркутска.

   – Ну-с, господа, нынче же собираем отряд, и на станцию. Ехать всего ничего, по вагонам разместитесь с шиком, а вот в тайге, ваши люди, Африкан Степанович, пойдут охранениями. Ну, вы лучше меня знаете – передовой, фланговые, – Григорию Филипповичу, несмотря на грядущее величие, которое может ждать его после находки огромного золотого метеора, было не очень-то с руки давать предписания матерым сорокалетним воякам.

 Впрочем, он, как и все его подчиненные, которые участвовали вместе с ним в победной японской компании, во время которой и познакомились в окопах, а потом дружно, обходным маневром ночью вернули России Порт-Артур, без лишних слов понимали, что и как нужно делать.

           – Не извольте сомневаться, гвардии ротмистр! – с идиотски услужливой родей гаркнул страый боевой товарищ, есаул.

           Поскольку Григорий был в штатском, то подкол казака он оценил:

           – Мусью Заварзин, можете временно называть меня по-свойски: «Господин надворный советник», – мило улыбнулся он, – но с началом боевых действий я для вас – подполковник. Учтите, что в боевой обстановке попрошу исполнять приказы... особые приказы – а они, если возникнет экстренная ситуация, будут исключительно особые. Вам все ясно?

– Так точно! – посерьезнел есаул.

  – А мои люди, как я понимаю, будут услужать вам шерпами? – закурив, выигранную у сашевца пачку «Philip Morris», спросил Николай Иванович Солнцев.

   – Ого! Познаний в таких словах, как и сигарет, у Абамунчика нахватался? – ехидно изумившись, спросил Григорий. Собеседники хохотнули, но быстро взяли себя в руки.

Американец был хитроват, как и все заатланты: узнав о военной охране экспедиции, потщился купить русскую лояльность, приобретя казацким командирам и офицерам из охотников знаменитые новинки: автоматические пистолеты Борхардта. Не постиг сырмяжной правды русской души сей филатроп и ученый: холява, она мила сердцу, но преданность русского воина за халяву не укупишь. Тем паче, что с западным рационализмом, к каждому пистолету прикупил патронов лишь на пару обойм. А такой рационализм на Руси считается постыдной скаредностью: принаравливаясь к стволу, казаки и офицеры расстреляли патроны еще до прибытия в Канск. Да и Григорий, оценив необычный вид бесфланецвых гильз бутылочной формы, с десяток патронов конфисковал для изучения предмета русским Левшами.

   – Почему у мистера Абамуна? Сие слово известное-с; я же еще в шпионскую экспедицию Пржевальского хаживал. Там носильщиков иначе и не называли-с. А курево, верно, у сашевца в их бридж выиграл. Та игра «мост»  – простейшая, но вот сигареты какие-то странные – ни то, ни се...

        – Так они же женские! – расхохотался Григорий, рассмотрев пачку твердого картона на пятьдесят штук, – видишь, написано: «нежные, как май»! 

    И с кембриджским акцентом (суть коего - представлять размазаннуюю по зубам горячую овсянку) повторил по-англицки:

 -- Gentle as may!

  – Ну и язык, прости господи, я-то думал, раз "джентль", то, стал быть для джентльменов! Тьфу, зараза, бабские сигаретки курю! – ругнулся Солнцев, доставая мятую пачку лафермовских* сигарет «Друг».

   --  Язык у них вражеский, - серьезно подтвердил Григорий, знаешь как они Бога называют?

    -- Как?

   --  А по-простому: "гад"!  А церковь так и вообще "чёрч"!

   – Я, лично, в отличие от некоторых, не говорю о присутствующих здесь, папиросы «Дюшес» предпочитаю, – не выдержав (невиданное дело!), хотя – может и дипломатичности ради, высказался о дамских сигаретах есаул, замяв тему о богохульстве.

     – Ну а я, – Григорий показал всем испанскую сигариллу; стоили они дорого, но как не пофрантить! Он вставил тонко скрученный табачный лист в мундштук и продолжил: – Что-то мы на такую тему свернули, господа офицеры; не означает ли сие, что наше дело табак!?

   – Никак нет! – в голос отрапортовали вояки.

   – Что ж, тогда – стройте людей и по вагонам. Надеюсь, все у вас достойно обмундированы? – спросил князь Унегерн. Его собеседники дружно закивали. – Вот и отлично.

+ + +2

Пребывание в Каннском островке цивилизации заканчивалось, даже учитывая разницу между Канском и Каннами. Предстояло идти в неизвестное. Модные костюмы надлежало сменить на что-то более сообразное. Хотя - не без греха ученые люди четырёх столиц! - частично пошитое в самых модных салонах Вены, Петербурга, Берлина и окраинного Нью-Йорка "для диких мест и опасных приключений".

   Григорий, доставший одежду «по погоде» в самый последний момент, быстро сменил брюки на форменные казацкие шаровары, взял пару свитеров (шерсть ламы, да не тибетского, животного такого - была в моде и славно впитывала пот). Приготовил овчинный тулуп и овчинный же треух. И стал с некоторым содроганием дожидаться господ ученых. Ученых... Черт! Ученых, которых с нарочитой откровенностью не интересовала Сибирь. Да! Господа хорошие стали забывать, кто внес главный вклад в победу над Османской Империей,  а затем и над Японо-азиатской группировкой войск. И французы, и англичане, и сашевцы присоединялись в конфликтах на стороне России только после того, как солдат в шлеме с двуглавым орлом начинал давить и топтать врага.

   Спустившись из номера в холл, Григорий Филиппович с удивлением обнаружил, что там уже расположился финансовый «стержень» экспедиции – Абрахам Джон Абамун-младший, а попросту Абрам Иванович, который первым переоделся и подготовился к походу: высокие и грубые ботинки от фирмы «О'Хара», и запатентованные Леви Страусом «штаны золотоискателя» на подтяжках. Да и рысий полушубок, рекомендованный есаулом Заварзиным, янки не отверг. Пока же сашевец оставался в плотном свитере домашней вязки. Что ж, не только он двинется в путь в приличном виде. Хотя полушубок жаль: как он в нем через подлесок полезет, весна же здесь поздняя!

           Появившийся вскоре прусский барон, кроме надетого свитера и полушубка, нес в руке еще один свитер. Он скинул с плеча вещмешок и пожаловался:

           – Никак не налезает.

           Унегерн рассмеялся:

   – Господа! Вечная мерзлота много севернее. В лесу сейчас тепло. Напомню, что нынче на дворе весна! А нам с вами от Ванавары до места назначения идти верст десять. Да и груз весь понесут солдаты; вам, разве что, мешки с личными вещами тащить. Скорее всего, их вы солдатам не отдадите. Так что сделайте правильный вывод, что в результате перехода вы основательно взопреете, закутавшись в свои гектары свитеров да шуб.

           – Какие есть к черту солдаты! – возмутился фон Штильман, – говорите прямо, херр Григорий, вы на нас жандармы травите! Украсть для вашего охранного отделения всемирно важный научный результат нашего перетопа!! Вот явная их откровенная жестокая цель!!

  – Повторюсь, господа: с нами идут именно солдаты. И Le Казак-с! – криво усмехнулся Георгий и весьма злобно добавил, задрав свитер и показывая внушительных размеров шрам, оставшийся от японского штыка. – Они вместе со мной Порт-Артур штурмовали!

Ну и славненько, этот гад тут же притих: князь поставил-таки на место пруссака. Зато ни с того ни с сего возбух чуть посиневший темной кожей Абамун:

─ Подумаешь, взяли вы Порт-Артур обратно и Нагасаки силой арендовали зачем-то на 99 лет! Зато Лина Кавальери – американский миллионщик страстно чмокнул кончики своих пальцев, - ха! Самая красивая женщина мира променяла вашего благороднейшего князя на простого нашего миллионера из Асторов! Даже не на главу семьи! Простого янки!

Тема была дипломатичная, тем паче, что придурка Сашу Барятинского, способного лишь томно гробить печень, без затей посасывая мерзкие ликеры, Григорий не любил, но пришлось прочувствовать себя чиновником ведомства Извольского (тоже алкаш, авось, скоро уберут), отвечать, как рекомендовано МИДом:

─ Полноте, зачем князю Барятинскому какая-то певичка – он на принцессе императорской крови женился!

─ Ха!Hoh! Hheee!! ─ на три голоса заржали иностранные спутники  - и заставляет эту принцессу одеваться как Кавальери, прическу, как Кавальери, делать, да еще и петь отправил учиться! Ahhahahahahah!

Положительно, в МИДе служат одни деби … - Григорий тщетно попытался подобрать не слишком оскорбительное для правительства слово, не нашел, -  кретины, мать! Дебилы, блин: эти факты были общеизвестны мировому бомонду. Но именно так требовалось отвечать: "Барятинский счастлив с принцессой Юрьевской, что ему какая-то певичка!". Впрочем, это Барятинский чудил, заставляя жену подражать возлюбленной. Григорий его-то не любил, а в светлейшую княжну Катю Юрьевскую в детские годы был даже чуть влюблен, и до злосчастного замужества, поддерживал приятельские отношения - уже без томных придыханий, конечно!. Так что зря он вызверился на МИДовцев... "Чтоб ты, Сашок, допился побыстрее"  - в сердцах бросил князь, - "а Извольский все же дебил, лять!"

Князь еще не подозревал, что близкое место силы, где четыеро избранных пока не успели побывать, уже начало действовать... - мировому древу  T''TYR'RWE (чьй природы тогда Унегерн и близко не понимал ещё) понадобилось некторое время, чтоб осмыслить желания одного из неофитов, и, через пару месяцев Сашу Барятинского, опухшего от пьянства, хватит удар за очередной манерной стопочкой ликёра в раю пенсионеров,  Ницце, а Извольскому было приказано подать в отставку. 

+ + +

Выступить удалось, когда солнце стояло в зените. Сначала барон фон Штильман потребовал, чтобы ефрейтор из команды Солнцева надел его полушубок прусского изготовления.  Затем Абрам Иванович начал сверять со своей книгой Приходов и Расходов – естественно, что по накладным, – стоимость закупленных топоров, арендованных кляч, метисов и плетеных, закупленных у местного населения болотоходов из гибкого прочного лыка,.. Ну а убогий венец Алоиз Вайсшмидт все порывался изучить «волосатого коня»,  и лишь опытность каюра уберегла его от серьезной травмы. В противном случае копыто дикого скакуна вошло бы в соприкосновение с до крайности ученой австриякской головой или даже тем, чем так интересуется его дальний родственник психоаналитик.

  Князь Унегерн матерился. До поры до времени тихо. Обстановка раздражала, а постоянный юмор ситуаций, который мог бы порадовать в любые другие моменты жизни, в этот день вызывал тихий ужас, потому что предчувствие... Григорий всегда им мог похвастаться и... никогда прежде не ошибался.

  Он заставил себя отвлечься на посторонние незначительные дела и… успокоился. Главное, что в дорогу вышли бодро, а до леса дотопапли и вовсе по наезженной «колее». Казаки свое дело знали, и разведчики Заварзина нашли такой сход в тайгу, что, после мучений солдат-лесорубов с кустарниками дикой черемухи, боярки и еще каких-то очень цепучих зарослей, вошли в лес, изобиловавший проложенными зверьем тропами. По ним экспедиция и двигалась полтора дня. Как положено – передовой дозор, лесорубы, затем – три подводы, в центре «каре» – четверо естествоиспытателей, дымивших каждый своим сортом курева, за ними – сменное отделение рубщиков леса, а в арьергарде основная масса солдат-«шерпов». Ну и само собой – фланговые охранения и замыкающий казацкий дозор. Вместо одурманенных шаманами боевых тунгусов и направленных таинственным панчен-ламой воинственных бурятов отряд атаковали лишь комары и гнус, так что курение приносило невиданную пользу здоровью.

  Зато на следующий день потянулись буреломы поваленных деревьев. К отделению лесорубов мгновенно пришлось прикомандировать и оставшихся солдат – растаскивать стволы. Но их работе серьезно мешали оживившиеся ученые: и пруссак, и австрияк, и сашевец азартно спорили насчет того, а «радиально» ли повалены деревья, нередко влезали на них верхом, – правда, солдаты быстро наловчились сбрасывать самых бесцеремонных – скоблили кору, а если поваленный ствол был опален – требовали на три голоса «шунтирофат», «зондирофат», – это на алоизо-прусском диалекте – чтобы выяснять на какую глубину проник огонь. Так к рубщикам присоединились и пильщики. Несколько раз трое ученых мужей единогласно требовали пилить стволы поперек. Чтоб о чем-то там гадать по древесным кольцам.

  Конечно, все это задерживало. Но Григорий теперь матерился хоть и вслух, но значительно реже – в основном от усердия. Его мало-помалу начала захватывать тайна похода к месту явления; в самом деле, что же это могло так шандарахнуть, – метеорит ли, по версии сашевца, «эфирный водород», по очередной сумасшедшей гипотезе Алоиза – чтоб повалить деревья на многие версты вокруг себя. В артиллерийском деле Григорий немного разбирался, – не Пажеский корпус, но война научила – так что ему даже представить было страшно, какой мощности произошел здесь взрыв. И, судя по тому, что отнюдь не все деревья лежали радиально – не один взрыв! Ему все чаще вспоминалась мысль геноссе фон Штильмана: «Взрыв, на широте Петербурга…»,  или очередной террористический акт котудзовцев. Было очевидно, что Карающий Меч Господень промахнулся то ли сослепу, то ли с похмелья... «Да, произойди это над самым Питером или попади прямо в центр столицы и...» – апокалипсическую мысль не дал довести до уровня ужасающей картинки вопль Джона Абрахама:

  – За следующей сопкой есть центр происшествия!

  – Тогда надо выделать привал, – распорядился прусский барон, опередив официальный приказ князя. Григорию оставалось только кивнуть и поддакнуть.

  – И завтра мы пойдем одни! – заблажил Алоиз Вайсшмидт, – я глубоко уважаю русский друг, но среди этих солдат и казахен...

   – Казакен, твою мать, производное от слово казак! – озлился Григорий Унегерн  так, что даже добела сжал кулаки. Родственник Фрейда это заметил, извинился, но свою линию продолжал гнуть: 

– Среди этих наших азиатских шерпов обязательно должны были заранее иметься намеренно фнедрененные ф наш карафан агенты жандармоф Ефропы! – Григорий Филиппович, несмотря на дикую злость, все же отметил, что австрияк путает буквы из-за нервозности.

  Вайсшмидт высказался, как всегда, «кучеряво», но, на сей раз, достаточно верно. Один агент и впрямь «заранее был». И он, очнувшись от собственных эсхатологических размышлений – после издевательского «казахен» – о гибели Петербурга во всплеске огненных потоков и каменно-разрушающего дождя, собрался с мыслями и чуть позже обычного ехидно отреагировал:

  – То есть, вы не хотите брать с собой и меня, господа, измученные учением? Ах, ах! Вы даже представить себе не можете, как обидите этим Его Императорское Величество, миролюбивейшего монарха и царя Сибирского, между прочим! А ведь без его Милостивейшего участия обычному человеку и попасть-то в Сибирь непросто! А вы проникли сюда даже проще простого – даже без приговора суда! Не совершили никаких жутких преступлений, и на вас, как мне со стороны кажется, не видно кандалов. Может, мне приказать есаулу Заварзину исправить сию оплошность официальных органов власти? Африкан Николаевич! Заключенные хотят идти дальше в кандалах!

+ + +

Ночью же у него состоялись два запланированных разговора:

             – Африкан Николаевич, люди вокруг лагеря расставлены? Ну, ладненько. Зело хорошо, в смысле. Смекаешь, для чего? Верно, чтоб ни один из инодержавных подданных не побег в одиночку за ту сопку. Но утром, как только мы уйдем, оставь дозор малый, а с остальными людьми обходи сопку эту, да начинай обкладывать её дозорами. Мало ли, что найдем, так надо... выручать, если кто в беду попадет. Ну да сам смекаешь, беды-то они не просто так, они от людской жадности все...

             Поговорил и с капитаном Энского полка сибирских стрелков Солнцевым:

             – Слушай приказ, Николай Иваныч! Этой ночью солдаты твои отдыхают, а завтра, чуть мы уйдем, посылай партиями по правой стороне сопки этой злосчастной. На ней самой казачий секрет останется, а сами они её по левую руку обкладывать будут. Задача твоим соколам проста: обойти сопку, быть готовым прийти на помощь по выстрелу или дымовой ракете. За жизни иностранцев головой отвечаем! Ну и меня не забудьте...

             – Да как раз из-за вас, Григорий Филиппович, министр двора граф Фредерикс-с, а затем и сам государь нам головы поснимают, если что... – хмыкнул Солнцев.

    ─ Тоже верно. Но и если кто из иностранцев, пусть с виду и целехонький, а от вас побежит – хватайте, может умом повредился, тут дело тонкое. Всякое может случиться... – глубокомысленно закончил инструктаж князь Унегерн, чувствуя, что завтра... они приподнимут крышку ларца и заглянут внутрь... А что дальше будет – одному... Нет, по крайней мере, двоим совершенно точно будет известно.

           Разговор же тем временем продолжался: пехотный капитан оказался то ли въедливей, то ли осторожнее казака:

    ─ А ежели мы какого иностранного подданного остановим, а тот и в здравом уме, и в силе телесной? Что же, валить наземь и вязать?

   «Казачки бы подобным не затруднились», – подумал Григорий, однако неохотно – никаких полномочий на этот самый случай хитрый министр двора ему на самом деле не давал, потому что прикрывая к свою дряхлую кавалерийскую задницу – обобщил:

            – Ну, черт с ним тогда. Коль охота по тайге бегать, пусть бегает, с непривычки далеко не убежит...

            Как показали дальнейшие события, в этом случае – событие редкое! – Григорий Унегерн ошибся. Каковая ошибка и послужила ему впоследствии мощнейшим стимулом  к самосовершенствованию не только в познании магии.

3. Тошка. 1909-й г. Сибирь. Весна.1

Утро встретило участников героического подъема на небольшую сопку мошкарой и облаками, сквозь которые, тем не менее, лучи солнца пробивались так же часто, как и матерщинка в перебранке князя с бароном. В розоватых лучах парила с рассветом вся сибирская земля, что предвещало «вёдро» - впрочем, подобным заумных слов Григорий не любил. Ночёвок в тайге не любил тоже  ─ если, конечно, не для Государевой надобности. И не для личного интереса.

Тем не менее, после ночи в палатках, вставили молодые спортивые (Алоизыч только подстерждает правило) мужчины, не сдерживаясь от покряхтываний самыми изысканными фразами.

Григорий предполагал, – а так оно и было на самом деле – что пруссак матерится по-мемельски. В свою очередь барон Адольф фон Штильман точно знал, что князь Унегерн выражается изысканнейшим столичным матом даже не гвардейского, но военно-морского происхождения. Да и Абрам Иваныч с Алоизом Вайсшмидтом пусть молча, но вне сомнений, выражались столь же нелицеприятно. По-праттерски и по-алабамски соответственно.

Впрочем, австрияк мог материться по-фрейдистски, ведь дам с ними не было. Абамун-младший периодически поминал какого-то Фака, а Алоиз – Канта, но Григорий знал, что слово это, в аглицком языке используется как ругательство, не имея ни какого отношения к фамилии всемирно известного философа. Не о «кантовском факультативе» шла речь, отнюдь!

 Конечно же, никаких голых баб им обратно нести не придется, но вот то, что нынче впереди четверки исследователей не расчищали больше путь отделения лесорубов и корчевщиков, вынуждало материться каждого на свой манер. Только Григорий мог различить мелькавших на границе поле зрения казаков из "ближайшего охранения", но предпочитал на них не смотреть. Ноги можно было поломать реально. Поэтому, выйдя, против обыкновения, тотчас же после утреннего кофе, четверка авантюристов взобралась к вершине только далеко за полдень.

                                         *      *         *

 Этот незначительный «перетоп» того стоил. В маленькой – по сибирским меркам – лощине, совершенно очевидно, и был центр таинственного взрыва. По крайней мере, одного из взрывов.

«Разлившееся в центре озерцо, было окружено не обожженными поваленными деревьями, а одним лишь пеплом и... Красиво говоря – прахом и пеплом, а появиться оно могло лишь в результате падения метеорита точно в центр воронки...», – по крайней мере, так заключил князь Григорий, нашептывая эти слова, как заклинание. И тут же выяснилось, что и на сей раз, он может оказаться не прав.

           – Возможно ли, такая миниатюрная кальдера! – вскричал австрийский ученый, практически падая в пепел – а это только пишется да звучит так красиво «прах и пепел», на самом деле – в черно-серую и липкую, из-за недавнего дождя, грязь.

   – Что это с ним? – не постыдился собственного невежества Григорий, чувствуя, что руководство экспедицией стремительно улетучивается у него из обтянутых лайкой ладоней. «И то сказать, давно настает уже пора играть без перчаток, хэ-хэ», – впрочем, гораздо больше его сейчас волновали совсем другие чувства. И ему оставалось только гадать, ощущает ли кто-либо из его «коллег» то же, что и он. Вероятно, что они, по образу жизни, люди вполне мирные, – могли и не понять.  – Хотя, как заключил для себя князь: «исключая пруссака, который имел таинственное звание “фельдкорнета” – загадочное для дюбого профана, ─ или хотя бы для того, кто нечитал книжек по австро-прусскую и совсем уж недавнюю войну в Южной Африке ополченцев со всего мира с бриттами и пэдди со скоттами».

Григорий Филипович Унегерн с удивлением и едва ли не с благоговением ощущал покалывание в омертвевших после контузии пальцах левой ноги, да и зрение вроде бы, становилось c каждым пройденным десятком метров все острее и острее...

  – Так что именно он там сказал? – удивляясь собственным перспективам и, прикидывая, что стремительно сбежавший почти к самому озерцу австрияк мог ничего  не заметить в запале, а как насчет мистера Абамуна и герра фон Штильмана?

  – Хм-м... Полагаю, научное заблуждение. Или новая версия всему здесь случившемуся, – обстоятельно начал отвечать пруссак: – Если герр Вайтсшмидт обнаружит выход базальтовых пород, то возникает право на жизнь и у гипотезы, что все наблюдавшиеся явления суть следствия внезапно пробудившегося вулкана, – вновь произнес он на чистейшем русском.

  – На сопке, да еще едва ли не в центре равнинной Сибири? – вскинулся было Григорий, но прикусил язык, вспомнив огнедышащие сопки Камчатки. Так что эта версия имела право на сущестовавние, причем – не хуже других.

   – Меня больше занимает тот странный пенек, видите, торчит в болотине на том краю озера... – пробормотал фон Штильман, засмотревшись, отчего оступился: – «Das Teufel, Lump!»* 

  Что называется – поспешать не всегда вредно. Торопившийся вперед других австрияк умудрился подойти почти к кромке воды аккуратно, а пруссак, падая, ухватился за заворожено пялившегося на выжженное «око урагана» Абамуна, тот, в свою очередь повалил Григория Унегерна...

3. Тошка 1909, весна...2

В итоге, все трое «неторопливцев» изрядно насмешили торопыгу Алоиза: куча-мала из ученого, миллионера и князя докатилась почти до кромки воды. В каком распрекрасном виде они поднялись, описать просто невозможно. Точнее – очень даже можно было бы, если бы не лимит существующей в мире бумаги!

  У Григория, Адольфа и Джона Абрахама в грязи было все: от зачем-то начищенных с утра денщиками сапог, до легкомысленных для тайги шляп: в честь торжественного приближения к цели, сегодня они дружно надели ушанки, но скроенные на фасон тирольских шляп лучшими питерскими портными-еврееями знаменитого торгового дома «Эсдорс и Скофальс». Да и рожи приобрели звероватую земляную раскраску, как у охотящихся бушменов. Или как у тех африканских, безбожников – «GOTT-end-Nott'ов», кажется.

 Григорий Федорович злобно высморкнул грамм сто этой пыли, а выкашлял и того больше. И каждый отреагировал в соответствии с национальным духом:

             – Полюбите нас грязненькими! – откашлялся князь Григорий, ─ чистенькими-то всяк норовит.

             – Трое нечистых и праведник! – прогундел забитым пеплом носом пруссак.

             – Господь хранит Америку! Хоть не расшибся! – здраво рассудил мистер Абамун-младший, пытаясь прозреть: в самом буквальном смысле, глаза бедолаге залепило изрядно.

   – Отделил Господь единого праведника от трёх невеж! – захохотал Алоиз. Явно довольный, что раньше Господа всеведающего начал подозревать, кто из четверки ─ трое невежд, а кто, любимый и единственный праведник!

            – Ну-с, это мы сейчас выясним, – вернул себе руководство экспедицией Унегерн, – господа, это озерцо, возможно, и представляет научный интерес, но сейчас нам стоит использовать его сугубо по назначению. В самом практическом смысле. Герр фон Штильман, мистер Абамун, предлагаю искупаться!

            Последующий единодушный порыв немца, сашевца и русского наверняка подвиг бы фанатиков Интернационала на смелые теории, если б не отступничество Алоиза.

             – Вы что, моетесь не когда грязны или изгваздаетесь, а исключительно по расписанию? – в ответ на хохот австрийца спросил, выныривая, Григорий Филиппович, – столько дней без баньки, без помывки! Присоединяйтесь!

            Но австриец, вероятно, не мог поддерживать гигиену без ванной, поэтому лишь хихикал над азартно освежающимися коллегами. Вода, кстати, оказалась не такой уж и холодной, но будь она на пару градусов теплее, и Григорий Унегерн склонился бы к мысли о том, что «тунгусский феномен» и впрямь внезапно и мощно пробудившийся вулкан. Но нет, вода была достаточно освежающа, так что купание пришлось заканчивать...

             – Зато теперь “трое чистых и один нечистый”, – вернул реплику венцу, обращаясь к на диво повеселевшему фон Штильману Григорий.

             – О, но! – Какие же вы чистые? – уже с безумной интонацией захохотал Алоиз Вайсшмидт.

             Действительно, поглядев на мистера Абамуна и фон-барона, Григорий Филиппович с удивлением заметил, что их тела покрыты какими-то странными разводами. Взглянув на свою подпорченную войной левую ногу, князь Унегерн заметил на ней странную вязь насыщенного, голубовато-зеленого цвета. Впрочем, в тот же момент он осознал, что с ноги исчезли шрамы, а зрение (все та же контузия) не только восстановилось полностью, но и приобрело остроту чрезвычайную. На какой-то миг, ему показалось, что разводы на телах спутников начинают складываться в некую вязь непонятных письмен... но именно в этот миг и Абамун, и фон Штильман стали энергично обтираться.

Впрочем, им это мало помогло. Григорию тоже: странные разводы покрывали их тела от плеч и ниже и не желали стираться. Но в этот миг ему показалось, что у отошедшего от озера  дальше всех Ивана Абрамовича-младшего разводы смотрятся иероглифами, причем те, вроде бы, начинают складываться в нечто уже знакомое...

   – Барон, мистер Абамун, перестаньте драить кожу, ну-ка, давайте отойдем на пару шагов от озера... – не очень веря в результат, предложил князь Унегерн.

             Не слишком проникшись его странной идеей – которая и князю казалась иррациональной, пруссак и сасшевец тем не менее, бросили полотенца и щетки, и пошли вслед за Григорием. Первым подтвердил правильность безумия педантичный пруссак:

   – Великолепно! Знаки Озера исчезают вдали от этого... этого водного информатория!

             – Прекрасно сказано! Действительно, водный информатуриум, понять бы ещё.. – растеряно повторил Джон Абрахам, – ну, вот. Коллега, видите, – обратился он к австрияку, – мы все ж таки чище... Искупайтесь!

             – О нет! Варварство! И эта грязь еще на вас проступит! – напророчил Алоиз Вайсшмидт.