Пилюля для наглого доктора

ГЛАВА 1.

Амиран

Я знаю, как выглядит уверенность со стороны.

Она сидит напротив меня в лице представителя министерства здравоохранения, аккуратно кладет папку на край стола и улыбается так, будто решение уже принято, а весь этот разговор лишь красивая формальность.

Я умею считывать такие улыбки.

— Амиран Тигранович, — говорит мужчина, слегка понижая голос, — ваш проект впечатляет.

Я итак это знаю, здесь Америку он мне не открыл.

В моем кабинете пахнет качественным и вкусным кофе. Стеклянный стол, кожаные кресла, сертификаты на стене. Все, как должно быть у заведующего гинекологическим отделением, которое стабильно приносит клинике показатели, благодарности и деньги.

Я сижу расслабленно, закинув ногу на ногу, и вообще не переживаю из-за его внезапного визита.

В своей работе я уверен на все сто процентов.

— Проект направлен на модернизацию операционного блока, — продолжаю спокойно, будто читаю лекцию студентам. — Лапароскопическая стойка последнего поколения, обновление эндоскопического оборудования, внедрение цифровой навигации. Это не роскошь. Это необходимость.

Он, как болванчик, кивает на каждое мое слово.

— Вы уверены, что персонал готов работать на таком уровне?

Я усмехаюсь одним уголком губ.

— Мой персонал готов. Остальных я либо обучу, либо заменю.

В России любят слова «кадровый дефицит», «нехватка специалистов», «терпение». Я не люблю. Я люблю результат.

Представитель министерства – мужчина лет пятидесяти с гладким и свежим лицом человека, который не знает, что такое дежурить по ночам и не спать по тридцать и более часов. Зато он знает, кто я. Я лично оперировал его жену два года назад. И он знает, что я не из тех, кто будет рассыпаться в благодарностях.

— Финансирование серьезное, — говорит он. — Не все члены комиссии…

— Понимают, — перебиваю я. — Знаю.

Мой проект не про «когда-нибудь», он про «сейчас». Про женщин, которых мы оперируем каждый день. Про осложнения, которых можно избежать. Про руки хирурга, которым не должно мешать устаревшее оборудование.

— Я не собираюсь экономить на операционной, — произношу жестко. — Я собираюсь сократить осложнения, снизить сроки госпитализации и увеличить количество сложных вмешательств. Это выгодно всем. Даже министерству.

Он улыбается шире.

— Вы прямолинейны.

— Я хирург.

Мужчина бросает взгляд на папку.

— Думаю, мы уже можем отметить вашу победу, — он открывает свой кожаный портфель и выуживает оттуда небольшую бутылку.

Вот здесь я улыбаюсь по-настоящему, но не широко. Так улыбаются люди, которые знают, что победили, еще до того, как объявили итоги. И это охренеть как приятно.

Мы чокаемся бокалами, в них разлит дешевый коньяк, купленный явно «на всякий случай». В медицине любят такие моменты: полупобеды, полуправду, полулегальные договоренности.

— За развитие здравоохранения, — говорит он.

— За нормальные операционные, — поправляю я.

Алкоголь обжигает горло. Я чувствую привычное спокойствие. Все идет по плану.

Грант – это не деньги. Деньги – это всего лишь инструмент. А грант – это власть, возможность сделать отделение таким, каким я его вижу.

— Вы же понимаете, что конкурс еще не завершен официально? — будто между делом бросает он, поглядывая на свой стакан.

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Конечно.

И мы оба понимаем, что это ничего не меняет.

Когда он уходит, я остаюсь один. Кабинет наполняется тишиной. Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю в потолок.

Серьезные отношения не для меня, я решил это после первой ночной операции, когда понял: либо ты отдаешь себя работе целиком, либо тебе здесь делать нечего.

Женщины? Были. Есть. Будут. И как говорится: только для здоровья.

Работа – это святое.

Я встаю с кресла, беру телефон, пролистываю сообщения. Главврач, завтра совещание, анестезиология, закупки.

Все как всегда. Идеально выстроенная жизнь.

— Амиран Тигранович, — догоняет меня секретарь Ирина Сергеевна уже у выхода, — вас вызывают в департамент.

Я останавливаюсь.

— В какой еще департамент?

— В Департамент здравоохранения города, — уточняет она. — Срочное совещание по грантовой программе. Сказали быть всем претендентам.

Странно.

— Почему сразу не предупредили?

Ирина пожимает плечами.

— Мне только что позвонили.

Я хмурюсь, но киваю.

Хорошо. Посмотрим, что за цирк.

Здание департамента на Рахмановском проезде встречает меня привычной стерильной строгостью: серый камень, рамки, охрана, запах бумаг и власти.

В переговорной уже сидят знакомые лица: несколько заведующих, пара замов, люди из государственно-частных клиник, которые любят слово «инновации», но боятся слова «ответственность».

Я сажусь ближе к центру, закидываю ногу на ногу, поправляю часы на запястье и лениво оглядываюсь.

Напротив нас сидит Сергей Павлович Кулагин, замдиректора департамента по высокотехнологичной помощи. Мужик умный, осторожный и никогда не говорит лишнего.

Он осматривает всех, а затем постукивает ручкой по столу, привлекая к себе внимание.

— Коллеги, спасибо, что так оперативно собрались.

Я скрещиваю руки на груди. Оперативно – это когда пациент на столе. Все остальное – бюрократия.

— У меня есть информация, которую необходимо озвучить до продолжения конкурса, — продолжает Кулагин. — Вчера была подана еще одна заявка.

В зале пробегает шепот, я поднимаю бровь.

— Вчера? — уточняю спокойно. — После дедлайна?

Сергей Павлович смотрит прямо на меня.

— В рамках открытой и честной конкуренции комиссия сочла возможным принять ее к рассмотрению.

Я усмехаюсь, даже не скрывая, что считаю такую ситуацию абсурдной.

— И кто же этот бедолага, решивший в последний момент поиграть в догонялки?

Кто-то усмехается, кто-то хмыкает, кто-то косится на меня. Мне плевать.

ГЛАВА 2.

Диана

Лифт едет слишком медленно.

Я смотрю на свое отражение в зеркальной стене, поправляю волосы и дышу ровно, как перед сложной операцией. Спокойствие на лице выверено до автоматизма, а вот внутри меня есть рабочее волнение.

Сегодня нельзя обделаться.

Двери лифта расходятся мягко и почти бесшумно. Я иду по коридору, каблуки четко отмеряют шаги. Каждый стук, как отсчет перед стартом. Черная юбка-карандаш сидит идеально, рубашка застегнута ровно настолько, чтобы выглядеть уверенно, а не вызывающе. Это тоже часть стратегии.

Дверь в зал заседаний открыта. Не даю волнению овладеть мной и сразу же вхожу внутрь. Мгновенно ощущаю себя под прицелом десятков взглядов.

Мужчины и женщины в строгих костюмах, незнакомые лица, чужие взгляды. Конкуренты. Каждый из них хочет того же, что и я: финансирование, возможности, влияние.

— Коллеги, — раздается голос у стола президиума, — прошу внимания.

Сергей Павлович Кулагин, замдиректора департамента по высокотехнологичной помощи, поднимается со своего места. Он смотрит на меня профессионально. И именно он вчера сказал мне по телефону: «Приезжайте, вас услышат».

— А вот и представитель клиники «АльтаМед» Диана Юрьевна Моррис.

Я вежливо всем улыбаюсь, а на самом деле мне хочется скривиться от услышанного.

Боже, как же это странно здесь звучит: Диана Юрьевна Моррис.

Поменять фамилию я еще не успела, в первую очередь нужно было готовить документы на грант.

Я пробегаюсь взглядом по залу. В основном тут сидят уверенные в себе и в своей правде мужики. Кто-то оценивающе сканирует меня взглядом, кто-то уже раздражен. Кто-то откровенно не рад новой фигуре на поле.

Я держу улыбку. Это моя броня.

И вдруг…

Бамс!

Встречаю один взгляд, и все сбивается.

Знакомая линия подбородка, слишком уверенная посадка в кресле. Тяжелый взгляд, как у человека, который уже знает, что победил.

Сердце делает странный рывок.

Не может быть.

Я смотрю внимательнее, но бегло, стараясь не пялиться так откровенно. Черты знакомые, но другие: более жесткие, более взрослые. Он стал шире в плечах, выше, хотя итак был шпалой почти двухметровой. Возмужал.

Это он?

Или просто похож?

Я не пойму, узнал ли он меня. Его лицо не выдает никакой реакции, нет ни тени удивления, даже крохотного намека. Его лицо словно обкололи, чтобы оно не выдавало эмоций.

Амиран?

Или нет?

Я отвожу взгляд первой.

Пусть это будет просто совпадение, хотя в такие совпадения я давно не верю.

— Прошу вас, Диана Юрьевна, присаживайтесь, — говорит Кулагин и указывает рукой на свободное кресло.

Я занимаю место за столом, аккуратно кладу папку с документами, складываю руки перед собой, как школьница. И пульс начинает медленно приходить в норму.

Работа прежде всего.

Но ощущение чужого взгляда никуда не девается.

— Рассмотрение проектов начнется с понедельника, — произносит Сергей Павлович, перекладывая бумаги. — Каждый из вас получит индивидуальное расписание: дата, время, состав комиссии.

Он оглядывает зал.

— Вход на все демонстрации будет свободный. Вы также можете присутствовать на презентациях проектов ваших конкурентов.

В зале кто-то оживляется. Кто-то, наоборот, напрягается. Открытый формат – это всегда риск.

Я делаю пометки в блокноте.

И тут в переговорной раздается низкий и спокойный голос. Я улавливаю в тоне легкую насмешку, как будто все здесь происходящее – хорошо поставленный спектакль.

— А вопросы задавать можно?

Я замираю на вдохе, Кулагин поднимает взгляд.

— Да, Амиран Тигранович, — отвечает он без удивления. — Вы, как и остальные участники, можете задавать вопросы своим конкурентам.

Вот теперь мой пазл складывается, имя ложится точно в цель.

Теперь я не избегаю его пристального взгляда. Он открыто и нагло смотрит прямо на меня. И делает он это с тем самым выражением лица, которое я помню до сих пор, словно весь мир принадлежит ему, а все остальные здесь лишь фон.

— Тогда у меня есть вопрос, — продолжает он, не дожидаясь, пока Кулагин закончит мысль.

— Амиран Тигранович, все вопросы…, — начинает было тот, но Амиран легко перебивает его.

— К Диане Юрьевне.

В зале становится тихо.

Я чувствую, как внутри все сжимается на долю секунды. Ровно настолько, чтобы я успела это заметить и подавить.

Я немного разворачиваюсь к нему и смотрю прямо в его черные глаза. Пусть он видит, что я не та девочка, которую можно выбить из равновесия одним тоном.

— Слушаю вас, Амиран Тигранович, — произношу я равнодушно.

А сама уже чую, что его вопрос будет далеко не про грант.

ГЛАВА 3.

Амиран

Да, это определенно Пилюля.

Я узнал ее сразу, но не по ногам или фигуре, а по осанке.

Диана всегда так стояла, словно палку проглотила. Даже когда нервничала. Особенно когда нервничала.

Она изменилась, стала жестче, спокойнее и красивее. Но красивее не девчачьей красотой, а взрослой и женской, манящей и возбуждающей с первой секунды. Такой, которую хочется не просто трахнуть, а сломать и посмотреть, выдержит ли.

Я держу свою физиономию под тотальным контролем.

Если она думает, что я сейчас подскочу с места или буду лыбиться, как подросток, то она плохо меня знает. Я давно не мальчик, и я давно научился не показывать эмоции там, где это невыгодно.

— Слушаю вас, Амиран Тигранович, — говорит она холодными и профессиональным тоном.

Вот только я замечаю, как ее пальцы напрягаются на ручке.

Отлично.

Я не задаю вопросы просто так. Особенно при комиссии или когда в зал заходит женщина с фамилией, которая звучит здесь, как инородное тело.

Моррис.

И с каких это пор Пилюлина стала Моррис?!

Я медленно отталкиваюсь от спинки кресла, чуть подаюсь вперед, кладу ладони перед собой.

Диана сидит ровно, ее лицо спокойное. Такие либо отлично подготовлены, либо очень хорошо умеют врать.

Врать она раньше не умела…

— Диана Юрьевна, — произношу ее имя медленно, пробуя на вкус, — у меня к вам скорее уточняющий вопрос.

Все в зале напрягаются, это чувствуется по густоте воздуха.

Она молчит и смотрит прямо мне в глаза.

— Ваша фамилия, — продолжаю я, слегка наклоняя голову, — Моррис.

Делаю коротенькую паузу, чтобы мой намек зародил панику в ее головешке.

— Скажите, пожалуйста, — добавляю уже мягче, — вы давно работаете в российской системе здравоохранения?

Кто-то в зале хмыкает, кто-то настораживается, а она не отводит взгляда.

— Последние месяцы, — отвечает спокойно.

— Понятно, — киваю я, будто принимаю информацию к сведению. — А до этого?

— До этого я работала за границей.

— За границей, — повторяю я, словно примеряя это слово. — Значит, вернулись.

Я еще сильнее расправляю плечи. Вот и рычажок, за который можно дернуть и остановить этот летящий по рельсам состав по имени «Диана Юрьевна».

— Простите за прямоту, Диана Юрьевна, — добавляю с вежливой и показушной полуулыбкой, — но у нас здесь конкурс на государственный грант.

Смотрю прямо на нее, точнее… в нее. Прям в ложбинку декольте.

— Вы приехали внедрять зарубежный опыт или изучать наши технологии?

В зале становится очень тихо, Кулагин напрягается. Это не флирт и уже не формальность. Это проверка на прочность.

Она медленно выдыхает.

— Я врач, — говорит она четко и без тени улыбки. — А не шпион.

Я поднимаю взгляд на ее губы.

— И если бы в российской медицине не было достойных технологий, — продолжает она так же уверенно, — я бы не вернулась.

Хороший ответ. Она не оправдывается и не защищается, а ставит границу.

Интересно.

— Благодарю. У меня пока все.

Скрещиваю руки на груди.

Выдыхай Пилюля, пока что.

— Простите, — вдруг произносит Диана, все так же прожигая меня взглядом, — а вы не представились полностью, Амиран Тигранович.

За нашей перепалкой все наблюдают с приоткрытыми ртами. Все переводят взгляд с нее на меня и обратно.

— Вы из какой больницы? — продолжает она со сталью в голосе. — И какова ваша должность?

Вот он, выверенный ответный укус.

Я не меняю позы, не хмурюсь и не улыбаюсь. Держу удар так, как держат его люди, привыкшие к операциям и комиссиям.

— Разумеется, — отвечаю я ровно, но с намеком на сарказм. — Прошу простить меня за невежество.

Медленно встаю с кресла, немного раскинув руки в стороны.

— Амиран Тигранович Багдасаров, — произношу четко. — Заведующий гинекологическим отделением Центра высоких медицинских технологий «Медикласс».

Делаю небольшой поклон, добавляя в наш «обмен любезностями» немного театральности.

— Практикующий хирург.

Этого всегда достаточно.

— А что ваш центр делает на этом конкурсе? — с легкой насмешкой спрашивает Пилюля. — Разве ваши инвесторы не справляются с финансовыми нагрузками?

В зале все так же царит тишина. Конкуренты и Кулагин ловят каждое наше слово.

Смотрю на эту черную, холодную решимость, которая еще пару секунд назад сверкала глазами.

— Мне очень льстит, что вы интересуетесь нашим центром, Диана Юрьевна, — отвечаю ровно, но яд сочится в каждом слове. — 80% активов «Медикласс» принадлежит государству. И грант для нас – это не игрушки. Это возможность реально модернизировать операционные, снизить осложнения, дать нашим пациенткам то, чего нет в большинстве больниц.

Она слегка приподнимает бровь, но не отступает.

— Интересно, — отвечает она с едва заметной улыбкой. — Значит, государство, а не вы решает, кто тут победит.

Я медленно улыбаюсь, стараясь сохранять спокойствие.

— Государство финансирует, а мы делаем результат. Ровно так, как должен работать современный центр.

Пусть чувствует давление, пусть действует осторожно.

Мы еще даже не начали говорить о проектах, но уже ясно: это будет война.

— Благодарю, — говорит она сухо и с гордо поднятой головой отворачивается.

И вот теперь в разговор вмешивается Кулагин.

— Итак, коллеги, — произносит он с той самой интонацией, которой гасят начинающийся пожар. — Думаю, по этому вопросу все всё прояснили.

Он оглядывает зал.

— Перейдем к организационным моментам.

Я сажусь обратно, а черные глаза больше не смотрят в мою сторону.

******

Другие истории нашего литмоба про врачей "Неизлечимо влюблены" вы можете прочитать тут: https://litnet.com/shrt/K9bn

ГЛАВА 4.

Амиран

— Ты Пилюлю помнишь?

Мы сидим в VIP-комнате закрытого сигарного бара. Нас окружает мягкий полумрак, кожаные кресла, бархатные бордовые стены и тяжелый стол из темного дерева.

Передо мной стоит бокал выдержанного виски, а между пальцев зажата тугая сигара с тлеющим концом.

Напротив меня восседает мой друг – Роман Сергеевич Бондарев, кардиохирург. Человек, которому доверяют сердца и пациенты, и коллеги. Золотые руки, холодная голова и единственный человек, с кем я могу позволить себе говорить, не фильтруя свои слова.

С Ромкой у нас слишком длинная история, чтобы она укладывалась в пару фраз.

Мы вместе жили в общаге медакадемии. Комната была на четверых, но по факту она была на двоих. Остальные менялись, съезжали, пропадали, а мы оставались.

Общий стол, заваленный конспектами. Один чайник на всех. Ночные зубрежки перед экзаменами и редкие, почти праздничные вылазки в город, когда казалось, что мир огромный и времени впереди целый вагон.

Мы были разными уже тогда.

Я – резкий, упрямый, злой на несправедливость и очень рано уверенный, что хочу в хирургию.

Ромка – спокойный, вдумчивый, с вечным «подожди, давай посмотрим иначе». Он пошел в кардиологию и всегда говорил, что сердце надо не только резать, но и понимать.

Потом была ординатура, дежурства, первые смерти и первые спасенные жизни.

Мы разошлись по разным специальностям, но не разошлись друг с другом.

Когда я пропадал в операционных, он вытаскивал меня на кофе. Когда у него дрожали руки после сложного случая, я молча наливал ему коньяк.

В медицине много знакомых, коллег и связей. А вот друзей – единицы.

Ромка как раз из тех, кто видел меня до должностей и регалий. До того, где я еще сомневался. До того, где я был просто Амираном из общаги с вечным недосыпом и слишком большими амбициями.

Наверное, поэтому его мнение для меня что-то значит.

Даже сейчас.

— Какую еще пилюлю? — друг хмурится и затягивается первоклассной кубинской сигарой. — Ты про фарму или про баб?

— Про Дианку Пилюлину, — произношу я медленно. — С медакадемии.

Он пару секунд задумчиво молчит, а потом у него расширяются глаза.

— А-а-а. Вот эту?! С которой ты мутил?

— Я не мутил, — отрезаю сразу.

— Ну да, — хмыкает Ромка. — Полкурса обсуждало ваши бурные отношения.

Меня передергивает от того, что это вообще всплыло. И почему именно в тот момент жизни, когда у меня все выстроено, разложено по полкам и не предусматривает внезапных «приветов из прошлого»?!

— Забудь, — цежу сквозь зубы и делаю глоток прохладного виски. — Она подалась на конкурс.

Ромка медленно опускает свой стакан, кубики льда стучат по тонкому стеклу.

— Куда подалась?

— Туда же, куда и я.

Он тихо присвистывает.

— Вот это номер.

Я делаю затяжку. Дым режет горло, но мне это нравится. Физическая боль проще, чем та злость, что сидит внутри.

— Она вошла в конкурс в последний момент, — продолжаю я.

— И ты, конечно, рад, — усмехается друг.

— Я охренеть как рад, — криво улыбаюсь я. — Особенно учитывая, что мы с представителем министерства уже… скажем так, обсудили перспективы.

Ромка внимательно смотрит на меня.

— То есть грант у тебя был почти в кармане?

— Был, — подтверждаю я. — Именно поэтому меня так бесит ее появление в переговорке.

Я поднимаю стакан и делаю глоток. Виски раскрывается мягко, но не расслабляет. Сегодня вообще ничего не расслабляет.

— Ты же понимаешь, — говорю тише, глядя на Рому, — этот грант для меня не про статус. Мне плевать, что там напишут в отчетах. Мне нужна операционная.

— Знаю, — кивает друг. — Ты с этой идеей живешь уже пару лет.

— Я хочу стойку, на которой можно делать сложные вмешательства, а не танцы с бубном. Хочу оборудование, которое не ломается в середине операции. Хочу, чтобы мои ассистенты не дрожали, потому что «аппарат опять тупит».

Я резко ставлю стакан на стол, и в комнате раздается неприятный громкий стук.

— Я не собираюсь проигрывать из-за чьей-то красивой фамилии и пары зарубежных стажировок.

Ромка усмехается.

— А если она реально сильный игрок?

Я поднимаю на него взгляд.

— Тогда это война.

Он тихо посмеивается.

— Ты всегда так говоришь, когда злишься.

— Я всегда так говорю, когда дело касается моей работы.

В випке гудит вентиляция, а за стеклом расплывается серый городской вечер.

— Она тебя узнала? — спрашивает Ромка.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — И это бесит еще больше.

Я не привык к неопределенности. Я привык резать точно и по показаниям.

А тут вдруг объявилось прошлое, которое решило напомнить о себе именно тогда, когда я почти взял то, ради чего пахал последние годы.

— Не вздумай недооценивать ее, — говорит Ромка серьезно. — Пилюля была с характером.

Я криво усмехаюсь.

— Была?

Я снова делаю затяжку и смотрю в окно.

— Она и сейчас с характером. Просто теперь этот характер стоит между мной и тем, что мне действительно важно.

И вот это я ей прощать не собираюсь.

— И как сейчас выглядит Пилюля? — Ромка лениво крутит в руке стакан, прищуривается. — Даже интересно стало. Стольких ребят с академии уже тыщу лет не видел.

Картинка сама всплывает в моей голове. Переговорная, серый официоз, мужики в костюмах и с такими лицами, будто их вырастили в одном инкубаторе. И она…

— Охрененно она выглядит, — произношу я, не приукрашивая и не смягчая. — Прям пиздец как.

Ромка хмыкает, довольный моей честностью.

— Возраст пошел ей на пользу?

— Не то слово, — я делаю затяжку, дым медленно выходит изо рта. — Спокойная, собранная, не суетится и не пытается понравиться. Она вошла так, как будто грант уже ее.

Я не рассказываю другу про ноги, про шпильки, про красную рубашку. Про то, как у меня, мать его, сработала чисто мужская реакция, прежде чем включились мозги. Это лишнее, но Ромка и так все понял.

ГЛАВА 5.

Диана

— Да это ни в какие ворота не лезет!

Я плюхаюсь на диванчик в небольшом кафе, которое выбрала подруга. Внутри у меня все еще бурлит, как будто я сегодня была не на совещании по гранту, а отпахала раунд в боксе. Сумку бросаю рядом, хватаю карту меню со стола и пытаюсь переключиться на красивые блюда.

— Что случилось? — Лера настороженно смотрит на меня. — Ты выглядишь так, будто хочешь кого-то придушить.

— И надо же было ему прицепиться к моей фамилии?!

Лера моргает.

— Кому?

Я резко выдыхаю и смотрю на подругу.

— Багдасарову.

— Подожди, — медленно произносит она. — Ты сейчас говоришь об Амиране Багдасарове?

— Да, именно о нем, — киваю я. — И сидит он такой, весь великий со своим бессменным багдасаровским сарказмом. Извините, простите, я весь такой благородный, — передразниваю я, понижая голос. — Показушник.

Лера улыбается. И если она продолжит так делать, то тоже попадется под мою горячую руку.

Я вкратце рассказываю ей обо всем.

— Ну и ну, — тянет она. — Он очень сильный конкурент.

— Да плевать, — отмахиваюсь я. — Я его уделаю.

— Ди, — Лера наклоняется ближе и понижает голос, — их клиника одна из лучших в городе.

Я хмыкаю.

— И что? Сейчас у каждой второй клиники на сайте мигает надпись «лучшие в городе».

— Нет, я серьезно, — она качает головой. — К нему очередь. Знаешь, что о нем говорят?

Я прищуриваюсь.

— Ну?

— Что он научился продлевать женщинам молодость, — Лера смотрит мне прямо в глаза, — и желание заниматься сексом. Так сказать, откатывает менопаузу.

Я скрещиваю руки на груди.

— Каким это образом? — усмехаюсь я. — Постит фотки со своим голым торсом в соцсетях?

Лерка начинает заливисто хохотать.

— Дурында, — говорит она, вытирая уголок глаза. — Нет. Он сам создает препарат и вводит женщинам в яичники.

— Что?

— Да, — кивает она. — Но никто толком не знает, как именно он это делает. Все клиентки подписывают соглашение о неразглашении. Юристы, штрафы, все по-взрослому.

Я медленно откидываюсь на спинку дивана.

— Вот колдун, — цокаю языком.

— Именно, — улыбается Лера. — Поэтому я бы на твоем месте не недооценивала его. Он не просто самовлюбленный хирург, Амиран Багдасаров – уже бренд.

Я смотрю в окно, переваривая услышанное.

— Ну что ж, — говорю спокойно. — Значит, будет интереснее его обскакать.

Пусть он хоть черную магию подключает, я все равно настроена на победу.

— Может вина? — предлагает мне Лера, кивая на свой бокал.

— Я за рулем.

— Тоже мне проблема, оставишь машину на парковке или вызовешь трезвого водителя.

— Нет, не хочу. Чай буду какой-нибудь успокоительный.

— Не поможет, — с улыбкой тянет Лера, и я смотрю на нее недовольно.

Делаю заказ, официантка уходит, а я откидываюсь на спинку дивана и смотрю в потолок. Там трещинка, похожая на молнию. Символично.

— Ты прикинь, он при всех спросил, не приехала ли я шпионить за русскими технологиями. Он прицепился к моей фамилии.

— Козел, — Лера выносит вердикт без колебаний.

— Умный козел, — поправляю я.

Официантка приносит большой чайник чая. Я благодарю ее автоматически, даже не глядя. Мне нужно выговориться, иначе я взорвусь.

— Этот грант – мой шанс. Это возможность вернуться громко. Так, чтобы никто не сказал: «Ну да, съездила за границу, поигралась и вернулась».

Я сжимаю чашку ладонями.

— Главврач смотрит на меня как на временное явление, — говорю тише. — Как будто я здесь случайно. Как будто мне просто повезло.

— А ты хочешь, чтобы он понял, что ты не ошибка, — тихо говорит Лера.

— Я хочу, чтобы он понял, что я для него необходимость, — отвечаю сразу. — Чтобы он перестал проверять меня на прочность и начал доверять. Чтобы женщины в медицине перестали быть «смелым экспериментом».

Я поднимаю на подругу взгляд.

— Мне нужно доказать, что я в клинике не из-за своей старой фамилии, не из-за работы за границей и не потому, что кто-то помог. А потому что я умею это делать и потому что я имею на это полное право.

— Ты всегда была такой упрямой, — говорит она. — Помнишь, как ты с кафедрой ругалась из-за методик?

Я усмехаюсь.

— Они тогда тоже говорили, что я слишком дерзкая. И что теперь? Теперь эти методики внедряют, — пожимаю плечами и делаю глоток своего ромашкового чая.

— Он тебя узнал? — настороженно спрашивает Лера.

Я задумываюсь.

— Не знаю, — честно отвечаю я и вздыхаю. — Но одно я знаю точно. Я не отступлю ни из-за него, ни из-за его подковыристых вопросов, ни из-за того, что он привык побеждать.

Я смотрю в окно, за ним кипит вечерняя городская жизнь.

— Мне нужен этот грант. И если для этого придется выдержать Багдасарова, что ж, я запасусь терпением.

Чувствую на себе пристальный взгляд подруги.

Мы познакомились в первый же день в медакадемии, когда я стояла у расписания и пыталась понять, как вообще можно жить с таким количеством пар. Она подошла сбоку, ткнула пальцем в список и сказала:

— Расслабься, выживут не все.

С тех пор мы и выживали вместе.

Лера всегда увлекалась другой медициной. Пока я ночами читала протоколы и мечтала об операционной, она смотрела на кожу, лица и пропорции. Она говорила, что хочет делать людей красивыми и счастливыми, и не видела в этом ничего менее значимого.

Сейчас у нее своя клиника с очередью на месяцы вперед. Она ругается на меня, как настоящий косметолог, и заботится, как лучшая подруга.

— Прекрати так морщить лоб, — говорит она, глядя на меня поверх своего бокала. — У тебя будет мерзкая морщина. Прям вот здесь.

Она тычет пальцем мне между бровей.

— Лер, мне сейчас вот вообще не до этого, — бурчу я.

— А зря, — фыркает она.

Лера знает обо мне все: про мои амбиции, про мои страхи, про то, как я уезжала из России и как возвращалась. Она одна из немногих, кто ни разу мне не сказал: «Ну ты же сама выбрала».

ГЛАВА 6.

Диана

— И почему из всех заведений в городе ты выбрал именно это, Багдасаров?

Я поднимаю взгляд на вывеску: уютный бар с сигарами и приглушенным светом. Такие заведения специально созданы для тихих мужских разговоров и дорогого виски.

Ранняя весна холодит щеки, асфальт влажный от тающего снега. Я стою у своей машины, Лера рядом, и внутри меня опять все заводится со скоростью света. Я не успела остыть после изливания души в кафе, а тут снова он. Как будто город нарочно подсовывает мне Багдасарова в самых неожиданных местах.

— О, Ромка, привет! — вдруг радостно выдыхает подруга и машет рукой.

Я моргаю и перевожу взгляд. Рядом с Багдасаровым стоит его закадычный друг – Ромка Бондырев.

— Добрый вечер, девушки, — говорит он с широкой улыбкой, от которой пол академии сходили с ума. — Сколько лет, сколько зим.

— Это точно, — Лера быстро шагает к нему, и они обнимаются, как старые добрые друзья. — Сто лет не виделись.

Амиран внимательно осматривает меня с головы до ног, а потом его взгляд перепрыгивает на машину, стоящую за моей спиной.

— Так, Ром, такси отменяется. Меня Пилюля до дома довезет.

Моя челюсть чуть ли не валится на асфальт от такого наглого и уверенного заявления.

— И нам как раз есть что обсудить, — добавляет он серьезным тоном.

— Во-первых, — я поворачиваюсь к нему всем корпусом и трясу указательным пальцем перед ним, — я тебе не Пилюля, а Диана Юрьевна. Во-вторых, я никуда тебя не повезу.

Рома приподнимает брови, а Лерка замирает, переводя взгляд с меня на Амирана и обратно.

Багдасаров делает шаг ближе и берет меня под локоть.

— Повезешь, повезешь, — спокойно говорит он, уже ведя меня к машине. — Не драматизируй, Диана Юрьевна.

— Убери руку, — шиплю я сквозь зубы.

— Расслабься, — добавляет он почти лениво. — Я не кусаюсь. Сегодня.

— Ты охренел, — выдыхаю я, пытаясь вырваться, но его пальцы еще сильнее впиваются в мою руку. — Ты вообще в курсе, как это выглядит?

— Отлично выглядит, — вмешивается Рома с усмешкой. — Я прям вернулся в прошлое.

— Ди, если что, пиши, — кричит мне вслед предательница Лерка, не сдерживая улыбки. — За меня не переживай.

— Лер! — возмущаюсь я, но подруга уже кивает Роме и отступает в сторону, оставляя меня один на один с этим невозможным мужчиной.

Мы останавливаемся у пассажирской двери.

Багдасаров наклоняется чуть ближе и смотрит мне прямо в глаза. Взгляд у него темный, внимательный и без насмешки.

— Нам нужно поговорить, — четко произносит он. — И лучше без свидетелей.

— Нам не о чем с тобой разговаривать, — я сжимаю ключ от машины в руке.

— Есть. Поговорим о гранте.

Я приоткрываю рот, но он не дает мне опомниться.

— Поехали, Диана Юрьевна. Обещаю, я буду паинькой.

Я смотрю на него пару секунд, а потом с раздражением нажимаю кнопку сигнализации.

— Садись, — бросаю я. — Но это ничего не значит. Мы только обсудим дело.

Он улыбается краешком губ.

— Конечно, — говорит он.

Амиран по-хозяйски открывает дверь и садится на переднее сиденье, будто так и было задумано с самого начала. Устраивается, как заблагорассудится его величеству, отодвигает спинку сиденья назад.

Я пытаюсь сдержать улыбку, видя, как его коленки смешно упираются в бордачок.

— Пристегнись, — говорю сухо, заводя машину.

Он медленно поворачивает голову и смотрит на меня с ленивым удивлением.

— Серьезно?

Я цокаю языком, даже не удостаивая его ответом, и выруливаю с парковки. Но Амиран все-таки тянется к ремню и пристегивается.

— Ты всегда была такой занудой за рулем? — усмехается он, щелкая замком.

— Я всегда была такой, — отвечаю я, глядя на дорогу. — В отличие от тебя.

Город скользит за окнами: фонари, мокрый асфальт, редкие прохожие. Напряжение в салоне такое плотное, хоть ножом режь.

— Сразу обозначу границы, — спокойно начинает Багдасаров. — Этот грант мой. Так что можешь не напрягаться.

Я бросаю на него быстрый и недовольный взгляд.

— Самоуверенность – не равно победа, — говорю я.

Мы впиваемся друг в друга серьезными взглядами, воюем не телами, а характерами.

— Ты все еще считаешь, — продолжает он, не сводя с меня глаз, — что я пошел в гинекологию, чтобы у меня руки всегда в тепле были?

Уголок его губ дергается в усмешке.

— Так говорила твоя мать, — отвечаю я ровно, даже не моргнув.

Он хмыкает.

— А ты все еще считаешь, что я стала врачом из-за своей фамилии? — спрашиваю я.

— Не из-за фамилии, — качает он головой. — А из-за своего отца и из-за вашей династии медиков. Со времен, — он делает вид, что задумывается, стучит указательным пальцем по своему колену. — Кого там лечили твои предки? Ивана Грозного?

— Ха-ха, как смешно. Вообще-то мой прапрадед был врачом во время правления Николая Второго.

— И общался с Распутиным? Так вот почему ты такая ведьма, — бросает он лениво.

Я резко жму на тормоз.

Машина останавливается с визгом, нас слегка бросает вперед, позади раздаются оглушающие сигналы разных тонов. Кажется, даже кто-то орет, что я… Непристойности, короче.

Я поворачиваюсь к нему всем телом.

— Ты охренел, Багдасаров?

Он сидит расслабленно, чем окончательно меня распаляет.

— Выходи из машины, — шиплю на него.

— Не выйду, — отвечает он спокойно.

— Я сейчас…

— Ты сейчас поедешь дальше, — перебивает он, глядя на меня в упор. — Потому что мы оба понимаем: нам надо обсудить грант.

Я сжимаю руль так, что костяшки белеют.

Блин! Как же я ненавижу его спокойствие.

Я резко включаю передачу и трогаюсь с места.

— Ты невозможный, — бросаю я.

— Знаю, — отвечает он. — Ты всегда это знала, Пилюля.

— Еще раз так меня назовешь, и я высажу тебя на ближайшем светофоре.

Он широко улыбается и не верит моей угрозе.

ГЛАВА 7.

Диана

Я теряюсь, а мужик за стеклом звереет еще больше.

Как таких неуравновешенных вообще на дороги выпускают?

— Курица тупая! — орет он, размахивая руками. — Понакупают, блядь, прав, а потом сидят и глазками блымкают!

У меня внутри все сжимается. Адреналин ударяет в виски, ладони холодеют. Ненавижу такие моменты, когда на тебя давят, орут, вторгаются в личное пространство, будто имеют на это право.

— Не надо было так прижиматься, — я повышаю голос, стараясь выглядеть такой, которая может дать отпор любому мужлану. — Соблюдайте дистанцию.

Он на секунду опешивает, будто не ожидал, что «курица» вдруг заговорит человеческим голосом.

— Ты еще учить меня будешь, овца? — выплевывает он и наклоняется ближе.

И в этот момент его взгляд ускользает за мою спину. Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, куда именно он смотрит. И на его хамском лице пролетает страх.

Я слышу короткий и четкий щелчок, дверь открывается и Амиран выходит из машины. Он делает это медленно и без суеты, я слежу за ним, пока он обходит мою машину сзади. Широкие плечи, темное пальто, уверенная походка.

— Все сказал? — спокойно спрашивает он у мужика.

Тот разворачивается к нему сначала с тем же запалом, с которым орал на меня. Но, увидев Амирана во всю ширь и рост, на секунду теряет темп.

— Нет, не все! Ты бабу свою лучше ездить научи.

Ой, это он зря…

У меня внутри все холодеет. Я машинально отстегиваю ремень, готовая выскочить из машины, если сейчас начнется драка. Сердце с тревогой ухает в пятки. Я уже вижу в голове заголовки: «Драка на дороге», «Конфликт перерос в…».

Амиран делает всего один шаг вперед и встает так, что полностью перекрывает мужику доступ ко мне и к машине. Широкая спина, уверенная стойка, руки расслаблены вдоль тела. Никакой агрессии, только холодное, взрослое и мужское давление.

Я притаилась как мышка, и жду.

— Слушай меня внимательно, — негромко произносит Амиран. — Сейчас ты садишься в свою машину и уезжаешь.

— А если нет? — цокает тот.

Амиран чуть наклоняется к нему, сокращая дистанцию до неприличной. Я вижу, как меняется выражение лица мужика, бравада трескается, как тонкий лед.

— А если нет, — так же спокойно продолжает Багдасаров, — тогда ты объяснишь инспектору, почему оскорблял женщину, создавал аварийную ситуацию и угрожал на дороге. Камеры здесь есть, — он кивает в сторону перекрестка. — А у меня есть время и очень плохое настроение.

Мужик сглатывает, отводит взгляд, а потом делает шаг назад.

— Ладно, ладно, — бурчит он.

— Вот и хорошо, — кивает Амиран. — Мы друг друга поняли.

Мужик разворачивается и уходит к своей машине. Быстро прыгает в нее и так же быстро уезжает, обгоняя нас по другой полосе.

Я все еще сижу, вцепившись в руль, и не сразу замечаю, как задеревенели мои пальцы.

Амиран возвращается, садится на пассажирское сиденье и аккуратно захлопывает дверь.

— Поехали, — говорит он спокойно, будто ничего не произошло.

Я трогаюсь с места, мы проезжаем перекресток.

— Ты мог подраться, — произношу я, не глядя на него.

— Мог, — соглашается он. — Но не видел в этом смысла.

Я бросаю на него взгляд. Он сидит расслабленно, одна рука на колене, взгляд направлен в окно.

— Спасибо, — говорю я тихо и злюсь на себя за это слово.

Он поворачивается ко мне.

— Не за что.

Дальше минут пять мы едем молча, и я сосредоточена так, будто сдаю экзамен на вождение, а рядом сидит строгий инструктор. Руки уверенно лежат на руле, взгляд цепляется только за дорогу. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда в сторону пассажирского сиденья.

Мы проезжаем еще пару кварталов, когда Амиран наконец нарушает тишину.

— Диана, я знаю, что ты просто так не сдашься, — говорит он спокойно. — Ты никогда такой не была.

Да, уж. В яблочко, Багдасаров.

— Но я говорю тебе сейчас открыто, — его голос становится жестче, — я буду идти до конца.

Я сжимаю руль сильнее, но лицо остается спокойным.

— Любым способом? — спрашиваю я, по-прежнему глядя вперед.

— Да, — без раздумий отвечает он.

Вот теперь я поворачиваю голову в его сторону.

— Тогда и ты знай, Багдасаров, — произношу я наигранно ласково, — если будет нужно, я переступлю через тебя. И даже не пожалею об этом.

Он смотрит на меня несколько секунд, а потом улыбается. И улыбка у него, как у хищника.

— Хорошо. Предупрежден, значит, вооружен, — говорит он и потирает свою челюсть широкой ладонью.

Я еду на светофоре прямо.

— Зачем ты едешь прямо? Надо было сейчас повернуть направо. Так ты делаешь большой крюк.

Я хмурюсь.

— Водитель есть, нефиг лезть, — цокаю я.

— Тогда тормозни вон на той остановке, я выйду.

Я делаю так, как он попросил.

— Неужели поедешь домой на общественном транспорте? — с усмешкой спрашиваю я, разворачиваясь к нему корпусом.

— Нет, пешком пойду. Пешие прогулки снижают риск развития эректильной дисфункции, — он подмигивает мне и вылезает из машины.

А потом, не оборачиваясь, он сливается в толпе прохожих.

Да, Багдасаров, попьешь ты еще моей кровушки.

Я только отъезжаю от остановки, как звонит мой мобильный. Номер – ресепшен клиники.

— Да?

— Диана Юрьевна, срочно приезжайте в клинику. К нам поступила девушка с внематочной беременностью.

Я бросаю взгляд на часы.

— Буду через пятнадцать минут, готовьте операционную.

***

Дорогие читатели!

Приглашаю вас в следующую историю нашего литмоба от Марты Вебер и Марии Владыкиной

"Неотложка для разбитого сердца"

https://litnet.com/shrt/13bD

ГЛАВА 8.

Диана

Я вхожу в свою квартиру и погружаюсь в тишину, которая для меня сегодня будет очень тяжелой.

Свет я не включаю, потому что не хочу. В темноте проще не думать, не видеть, не чувствовать лишнего. Скидываю туфли у порога, даже не наклоняясь. Ступни касаются прохладного пола, и я облегченно выдыхаю. Ноги гудят, пальцы ноют, спина тянет, сухость в глазах.

Мое состояние уже не похоже на обычную усталость, я выжата, как лимон.

Я медленно иду на кухню, держась за столешницу, как за поручень. Открываю холодильник, белый холодный свет режет глаза. На дверце стоит открытая бутылка вина.

Я хватаю ее за длинное темное горлышко и наливаю напиток в ближайшую кружку, до которой дотянулась моя рука.

А потом я залпом все выпиваю. Горло сначала холодит, потом обжигает, но внутри не теплеет.

Девушке с внематочной двадцать лет.

Двадцать, черт возьми!

Она была такая тонкая, испуганная, с глазами, в которых надежда держалась на честном слове. Она держала меня за руку перед операцией и спрашивала шепотом, сможет ли она потом стать мамой?

Я тогда посмотрела на нее и сделала то, что умею лучше всего.

Сказала правду. Аккуратно и без лишних слов.

— Мы сделаем все, что возможно.

И мы сделали. Но невозможно – это тоже ответ.

Внематочная беременность не оставляет выбора, когда счет идет не на дни, а на минуты. Поврежденная труба, как разорванная нить. Ее нельзя просто взять и «починить». Не в реальной жизни, не в самой навороченной операционной.

Я спасла ей жизнь, я это прекрасно понимаю. Но сердце сейчас не принимает этот аргумент.

Я снова пью, но уже медленно и не залпом.

Перед глазами стоит ее бледное лицо после операции. Такое бывает у тех, кто еще не понял, что потерял.

Она поняла позже, когда я все рассказала. Она не плакала, а просто кивнула.

— Спасибо, — тихо сказала она, а потом отвернулась к стене.

Вот это и ломает. Становится совсем хреново от благодарности за то, что ты вынужден был отнять.

Я сажусь прямо на пол у кухонного стола, прижимая кружку к груди. Я смотрю в темное окно, на небе начинают зарождаться краски рассвета, и я думаю о том, о чем думают многие женщины, но редко говорят вслух.

О бессилии.

О том, что ты можешь сколько угодно быть умной, сильной, профессиональной, лучшей в своем деле, и все равно будешь иногда проигрывать. Не потому что плохо старалась, а потому что так сложилось.

О том, что нас учат держаться, не показывать слабость, быть удобной, быть собранной, быть «молодцом». А потом ты приходишь домой в свою пустую и темную квартиру, и понимаешь, что здесь можно не быть никем.

Можно быть уставшей, опустошенной, злой. Можно позволить себе сесть на пол и не держать лицо.

Я думаю о той девушке, о себе, о всех нас.

О женщинах, которые улыбаются на работе и плачут в душе.

О тех, кто слышал «мы сделали все, что могли» и понимал, что это не утешение.

О тех, кто терял не всегда ребенка, но мечту, надежду, будущее «когда-нибудь».

Я допиваю вино и ставлю пустую кружку рядом на пол. Закрываю глаза и заставляю себя думать так, как думаю всегда: холодно, профессионально, по-взрослому.

С одной трубой рожают.

Да.

Я это знаю лучше многих. Видела таких пациенток. Кто-то беременеет сам. Кто-то с помощью ЭКО. Кто-то проходит длинный путь с уколами, ожиданиями и отрицательными тестами, но все равно приходит к материнству.

Медицина давно не стоит на месте. Мы умеем больше, чем умели даже десять лет назад. Мы умеем поддерживать, компенсировать, помогать телу там, где раньше разводили руками.

Я повторяю себе это, как мантру.

Но внутри все равно кошки скребут, потому что теория и чужие истории – это одно. А когда это происходит с конкретной девчонкой, у которой еще вчера была целая жизнь впереди, это совсем другое.

Я думаю о своей прабабушке, у нее было восемь детей.

Восемь!

И еще двоих она похоронила.

Одного еще младенцем, а второго – в девять лет. Порок сердца. Тогда не оперировали, тогда просто ждали и молились.

Она хоронила детей и все равно жила дальше, работала, рожала, любила. У нее не было выбора, не было альтернатив, не было ни обезболивания, ни психологов, ни права на слабость.

Мир сильно изменился.

Мы стали жить дольше, мы стали продлевать молодость, мы стали хотеть большего. Мы перестали воспринимать потери как «так было угодно». Мы научились бороться за жизнь, за качество, за будущее.

И да, иногда цена этой борьбы – тяжелые решения.

Я провожу ладонью по лицу и выдыхаю.

Черт возьми, я действительно сделала все, что могла.

Я не тянула время, я не пошла на риск ради красивого отчета, я не пообещала невозможного.

Я выбрала жизнь. И теперь задача этой девушки – не потерять надежду. Потом я объясню ей, что одна труба – это не приговор. Что тело умеет подстраиваться. Что существуют варианты. Что материнство – это не только один сценарий.

Я поднимаюсь с пола, опираясь на столешницу. Размякла я что-то… последнее время выдалось непростым в моей жизни, поэтому я и дала себе слабину. Я не в первый раз сталкивалась с внематочной беременностью, не в первый раз приходилось удалять трубы, но именно сегодня мое эмоциональное здоровье дало сбой.

Я ощущаю то самое чувство, которое когда-то привело меня в хирургию. То, которое заставляет вставать утром, даже когда невыносимо. То, которое не дает опустить руки.

Да, сегодня больно.

Да, сегодня тяжело.

Но завтра я снова буду врачом, а, значит, чьей-то надеждой.

***

В нашем литмобе пополнение!

Алёна Скиф "Маша и Медведев. Постельный режим (не) предлагать"

https://litnet.com/shrt/xucy

ГЛАВА 9.

Амиран

Я захожу в операционный блок, и разговоры сразу обрываются, но не потому, что я требую тишины. Просто так здесь заведено. Когда я вхожу, начинается работа.

— Доброе утро, — бросаю коротко, намыливаю руки.

— Доброе утро, Амиран Тигранович, — отзываются сразу с нескольких сторон.

Анестезиолог уже у аппаратов. Медсестра проверяет инструменты. Ординатор Валентин стоит ровно по стойке смирно. Обычно я не работаю с молодежью, но он – племянник главврача, поэтому Валентин ходит за мной по пятам и впитывает мою мудрость.

Пока медсестра надевает на меня стерильный халат, я быстро просматриваю карту. Сегодня у меня плановая операция. Стандартная формулировка, но на деле ничего стандартного не бывает. Каждая женщина – своя анатомия, свои сюрпризы, свои риски.

— Давление? — спрашиваю я, не поднимая головы.

— Сто двадцать на восемьдесят, стабильно, — отвечает анестезиолог.

После всех приготовлений, я вхожу в операционную.

— Начинаем.

Мои движения отточены до автоматизма. Я не думаю о каждом шаге, я чувствую. Руки работают быстрее мыслей. Скальпель ложится в ладонь, как продолжение пальцев.

— Свет левее.

— Отсос.

— Держим поле сухим.

Мой голос ровный, здесь не место эмоциям. Здесь цена – жизнь.

Ординатор Валентин чуть задерживается с инструментом. Я смотрю на него строго, он понимает все без слов и тут же исправляется.

— Валя, надо думать на шаг вперед, — говорю спокойно. — Ты должен знать, что мне нужно, до того, как я скажу.

— Понял, — коротко отвечает парень.

Я не унижаю и не давлю на него. Я учу. Жестко, да. Но честно. Потому что когда-нибудь он будет стоять здесь один, и я хочу, чтобы в любой момент он был готов.

В какой-то момент что-то идет не по плану. Кровит сильнее, чем ожидали. Ничего критичного, но расслабляться нельзя.

— Зажим.

— Нет, другой.

— Вот этот. Спасибо.

Медсестра мгновенно подает нужный, она уже прекрасно выучила все мои действия. В таком коллективе работать одно удовольствие.

Моя операционная – единственное место, где мир становится простым. Есть задача, и есть путь к ней.

Через сорок минут мы заканчиваем.

— Шов аккуратнее, — говорю ординатору. — Не торопись. Это нежная и милая женщина, а не учебник.

Он кивает, и я стою рядом, вижу, как он старается. И я не вмешиваюсь в его работу, я только пристально наблюдаю, даю сделать ему все самому.

— Готово, — говорит Валентин через несколько минут.

Я проверяю.

— Нормально.

Для него это почти похвала.

Когда мы выходим из блока, напряжение спадает. Я снимаю перчатки, мою руки, смотрю на свое отражение в зеркале. Лицо спокойное, а глаза холодные.

Таким меня и знают.

— Спасибо, Амиран Тигранович, — говорит медсестра Любовь Геннадьевна.

— Работаем дальше, — отвечаю я.

Я иду по коридору отделения, и люди расступаются. Кто-то кивает, кто-то делает вид, что очень занят. Здесь меня боятся, и это нормально.

Боятся – значит, не будут халтурить.

Уважают – значит, пойдут за мной.

Я захожу в кабинет и на секунду позволяю себе выдохнуть.

Мне нужны новые стойки, новые инструменты, новые возможности. Чтобы в следующий раз кровило меньше, чтобы операции были короче, чтобы женщины вставали с койки быстрее.

Я делаю глоток воды и думаю совсем не к месту: Диана бы это поняла.

И тут же мысленно обрываю себя.

Это война, а на войне не думают о том, кто понимает.

Я сажусь за стол и открываю электронную карту пациентки. Сейчас наступает время рутины. Протоколы, формулировки, цифры. Все должно быть зафиксировано. Хирург, который плохо пишет, представляет такой же риск, как хирург, который плохо режет.

Пальцы бегут по клавиатуре быстро. Я знаю, что писать. Операция прошла чисто, без осложнений. Так и должно быть.

После я выхожу в коридор, направляюсь в сторону палат.

— Любовь Геннадьевна, — окликаю медсестру, — как пациентка?

— От наркоза отошла, давление стабильное, тошноты нет.

— Я зайду.

Палата полутемная, шторы притеняют свет. Женщина лежит на спине, глаза уже открыты, но взгляд еще немного плывет. Так всегда бывает первые часы.

— Добрый день, Анастасия, — говорю спокойно, подходя ближе к кровати.

Она дергается и тут же напрягается, словно ожидает плохих новостей.

— Все хорошо, — говорю сразу, прежде чем она успевает спросить. — Операция прошла идеально.

Напряжение с ее лица спадает, плечи расслабляются.

— Правда? — выдыхает она.

— Правда, — подтверждаю я. — Удалили очаг, сохранили ткани. Осложнений никаких не возникло, так что восстанавливаться будете быстро.

Я смотрю на монитор, проверяю показатели, автоматически поправляю край простыни.

— Сейчас отдыхайте. Сегодня только покой, к вечеру можно аккуратно пробовать встать. Ходим либо опираясь на стены, либо с помощью медсестры. Завтра потихоньку начинаем расхаживаться.

— Спасибо, Амиран Тигранович, — говорит она тихо. — Я очень боялась.

Я встречаюсь с ней взглядом.

— Это нормально, — отвечаю без высоких слов. — Вы молодец. Все уже позади.

Она кивает, а я делаю шаг назад.

— Если будет болеть, скажите медсестре. Терпеть не нужно, она вколет вам обезболивающее.

Женщина снова кивает, а я выхожу из палаты так же тихо, как зашел.

После обеда я приезжаю в департамент здравоохранения. Сегодня по графику выступает конкурент – перинатальный государственный центр из области. Главврач вещает уверенно, мелькает слайд за слайдом, много правильных слов, много «оптимизации», «повышения доступности», «социальной значимости». Комиссия кивает, они любят, когда им читают мантры.

Я прохожу внутрь тихо и без спешки, скользя взглядом по рядам. И почти сразу вижу Диану. Она сидит отдельно ото всех, чуть сбоку. Блокнот на коленях, ручка в пальцах, спина прямая. Она что-то быстро записывает, хмурясь, словно не доклад слушает, а вскрывает слабые места.

ГЛАВА 10.

Диана

Багдасаров расслабленно садится на соседнее кресло, задев мое предплечье своим. Он буравит меня острым взглядом.

— Я тебя не приглашала.

— А я и не спрашивал.

Я специально села в шестом ряду сбоку, чтобы видеть всех и чтобы меня не рассматривали без нужды. Блокнот открыт, ручка скользила по бумаге автоматически. Я записывала цифры, проценты, сроки.

А потом появился Амиран и теперь все мое внимание сосредоточено на нем.

Главврач перинатального центра из области вещает уверенно. Он говорит плавно и без пауз. Его слайды вылизаны, графики идеальные. В его мире осложнений нет, пациентки благодарны, статистика всегда стремится вверх.

Комиссия кивает, для меня это плохой знак.

— …таким образом, предложенная методика позволяет минимизировать риск потери репродуктивной функции, — завершает докладчик и делает шаг назад. — Я готов ответить на вопросы.

— Ну что, Диана Юрьевна, ты первая начнешь топить докладчика своими вопросами или это сделаю я? — с нескрываемым удовольствием спрашивает Багдасаров.

В зале наступает короткая пауза, когда все ждут, кто первый рискнет показаться неудобным.

— Конечно же я, — уверенно отвечаю я и поднимаю руку.

Докладчик смотрит на меня с вежливой настороженностью.

— Да, пожалуйста.

Все с первых рядов оборачиваются, пока я медленно встаю со своего места.

— Диана Юрьевна Моррис, клиника «АльтаМед», — представляюсь я. — У меня вопрос по третьему клиническому блоку.

Мужчина кивает, готовясь к обороне.

— Вы говорите о сохранении трубы при внематочной беременности с минимальным повреждением тканей, — продолжаю я. — В вашем докладе указано, что функциональность сохраняется в 80% случаев. Подскажите, пожалуйста, на каком сроке после операции вы оцениваете проходимость и гормональную активность?

В зале становится тише.

— Мы проводим контроль через три месяца, — отвечает он, часто моргая и блуждая взглядом по лицам комиссии.

— Только через три? — уточняю я. — Без промежуточной оценки изменений?

Он делает вдох.

— Мы считаем это достаточным сроком.

Я киваю, как будто принимаю его ответ. Но садиться я не тороплюсь.

— И еще. В выборке указаны пациентки до тридцати лет, — говорю спокойно. — Скажите, вы исключали случаи повторной внематочной беременности? И если да, то на каком основании?

Вот теперь в зале кто-то кашляет. Я слышу легкую усмешку Багдасарова, но не отвожу взгляда от докладчика.

— Мы исключали повторные случаи, — говорит он. — Чтобы не искажать статистику.

— То есть, — уточняю я, — вы исключали именно ту группу, у которой риск функциональной несостоятельности трубы максимален?

Он поджимает губы.

— Мы говорим о целевой популяции, — отвечает он уже жестче. — Методика рассчитана на первичные случаи.

Я чувствую, как внутри поднимается знакомая холодная рабочая злость.

— Тогда корректно ли, — продолжаю я, делая свой тон серьезнее, — заявлять о сохранении репродуктивной функции в целом, если вы исключаете наиболее уязвимую группу пациенток?

Комиссия переглядывается, докладчик смотрит на меня уже без улыбки.

— Это вопрос трактовки данных, — говорит он.

— Нет, — твердо отвечаю я. — Это вопрос ответственности за формулировки.

В этот момент я чувствую движение справа.

— Я позволю себе дополнить, — раздается спокойный голос Амирана.

В зале сразу меняется фокус. Он встает, и теперь я кажусь совсем маленькой и хрупкой, находясь рядом с таким шкафом.

— Если методика исключает повторные внематочные беременности из анализа, — продолжает он, — то говорить о сохранении функции трубы как универсальном результате действительно некорректно.

Докладчик резко переводит на него взгляд.

— Вы…

— Амиран Багдасаров, «Медикласс», — коротко представляется он. — Я работаю с аналогичными случаями.

Я впервые за все время поворачиваю голову, и наши взгляды встречаются.

Пролетает всего лишь секунда, но я замечаю в его взгляде заинтересованность. Он смотрит на меня как на равного оппонента, которого нельзя игнорировать.

— Более того, — добавляет он, с трудом отрывая от меня взгляд, — отсутствие ранней оценки ишемии увеличивает риск отсроченных осложнений. Это не критика, — он чуть склоняет голову, теперь глядя на докладчика. — Это уточнение.

Комиссия оживляется, делает пометки, перешептываются.

Докладчик краснеет.

— Мы готовы доработать протокол, — говорит он уже менее уверенно.

Амиран кивает и садится на свое место, как будто ничего особенного и не произошло. Я опускаюсь следом.

Мы мыслим одинаково.

Я снова утыкаюсь в блокнот, делая вид, что пишу. Рука выводит какие-то слова, но я не отдаю отчет, что я вообще сейчас пишу.

Наверное: Багдасаров – конкурент №1.

Но это не точно.

— Спасибо за вопросы, — говорит председатель комиссии. — Переходим к следующему докладу.

После следующей презентации я быстро вылетаю из зала, а затем и вовсе из департамента. Весенний воздух холодит лицо, я быстро застегиваю пальто.

— Когда твой доклад? — спрашивает Амиран у меня за спиной.

Я спускаюсь по ступенькам.

— Тебе же прислали расписание, — отвечаю я, не оборачиваясь. — Еще не ознакомился?

— Некогда было, — спокойно говорит он. — У меня была операция.

— Ну, так посмотри, — бросаю через плечо и ухожу гордо.

Спина прямая, шаг уверенный. Я чувствую его взгляд между лопаток.

— Подготовься хорошо, Пилюля, — доносится мне вслед. — Я буду тебя валить.

Я резко торможу, затем оглядываюсь по сторонам. Недалеко парковка, несколько человек стоят у входа, кто-то курит, кто-то говорит по телефону.

Никто не должен был это услышать!

Я медленно поворачиваюсь. Багдасаров стоит в нескольких шагах от меня, руки в карманах пальто, лицо расслабленное. Где же найти лопату, чтобы корону ему поправить?

ГЛАВА 11.

Диана

В двадцать лет я перестала любить семейные ужины. Но все равно я обязана была хотя бы раз в месяц явиться в родительский дом, чтобы они удостоверились, что со мной все в порядке.

Уезд из страны спас меня от этого, но, как выяснилось, не навсегда.

— Разувайся, — выглядывает мама из кухни, буравя взглядом мои ноги. — Ты опять в этих своих ходулях? Ноги же отвалятся.

— Уже отвалились, — честно отвечаю я и целую ее в щеку.

Мама у меня теплая и добрая, всегда сглаживает углы. Когда-то она отказалась от своей карьеры, потому что «у вас тут и без меня хирургов полный дом». И что интересно, она никогда об этом не жалела.

Отец уже сидит за столом. Ровная осанка, очки в тонкой черной оправе на кончике носа. Газета аккуратно сложена рядом, хотя он давно все читает в планшете, а от привычки выписывать газеты и журналы никак не избавится.

Юрий Вениаминович Пилюлин, заслуженный врач, хирург. Человек, имя которого знают в профессиональной среде и произносят с уважением, даже если не любят.

— Привет, Диана, — говорит он, не вставая, — ты припозднилась.

— Совещание затянулось, — отвечаю я и сажусь напротив.

Он понимающе кивает.

Мы ужинаем, первые десять минут царит тишина. И я надеюсь, что этот вечер я проведу спокойно в кругу семьи. Но мои планы нарушает строгий голос папы:

— Ну? Как дела в клинике?

— Нормально, — отвечаю я автоматически.

Он смотрит на меня поверх очков.

— Нормально – это когда все плохо, но ты не хочешь жаловаться, — спокойно говорит папа. — Главврач все еще не воспринимает тебя всерьез?

Мама замирает с ножом и вилкой в руках, я шумно выдыхаю.

— Он осторожен. Пока смотрит, как я себя покажу.

— Ты уже показала, — четко отрезает отец. — Просто не ему.

Я пожимаю плечами, даже спорить с ним не буду.

— Мне сделать звонок?

— Нет, пап! — возмущаюсь я. — Не надо никому звонить. Я сама справлюсь.

— Хорошо.

За столом повисает напряженная пауза. Все уткнулись в свои тарелки, заняты своими мыслями.

— Ты подала документы на грант? — тихо спрашивает папа.

— Да.

— Сильные конкуренты есть?

Перед глазами всплывает самодовольная мужская улыбка, хищный взгляд, спокойствие, за которым скрывается напряжение.

— Есть, — честно отвечаю я.

— Боишься?

Я улыбаюсь уголком губ.

— Нет. Злюсь.

Папа усмехается.

— Значит, все в порядке. Ты всегда лучше всего работаешь, когда злишься.

Мама протягивает ко мне руку и кладет ее на мою ладонь.

— Дианочка, — мягким тоном произносит она, — ты хоть иногда спишь?

Я отвожу взгляд.

— Иногда.

— Ты не обязана все время что-то кому-то доказывать, — тихо говорит она. — Ты и так у нас умница.

— В нашей профессии «и так» не работает, мам.

Папа смотрит сначала на маму, затем переводит взгляд на меня.

— Когда фамилию поменяешь? — спрашивает он строго. — Ты – Пилюлина, а не какая-то там… Моррис.

Фамилию «Моррис» он произносит с нескрываемым презрением.

Конечно, он был против моего брака, против иностранца, против того, что я уехала. Против фамилии Моррис, под которой не стояло ни одного поколения врачей.

— Я уже подала документы, — вру профессионально.

— Правильно, — говорит он и кивает. — Давно пора.

Мама смотрит на меня внимательно, она все понимает. Но, как всегда, молчит.

— А где Соня? — спрашиваю я у мамы, стараясь поменять тему. — Почему она не приехала на ужин? Я разговаривала с ней вчера вечером, она собиралась.

Мама замирает, а потом медленно переводит взгляд на отца.

И мне все становится ясно еще до ответа. Они так и не помирились. Отец опять что-то буркнул, Соня восприняла все в штыки и не приехала. Два твердолобых барана, блин!

— Она работает допоздна, — аккуратно говорит мама. — В отделении отчеты.

Я усмехаюсь.

— В банковском отделении ты хотела сказать, мам, — уточняю я.

Папа поджимает губы.

— У нее был выбор, — говорит он холодно. — Она его сделала.

— Да, — отвечаю я. — И, между прочим, весьма удачно. Ей двадцать пять, пап, а она уже руководит целым направлением. У нее премии, проекты, перспективы.

— Она могла быть врачом, — отрезает он.

— Она могла быть несчастной, — тихо говорю я.

Соня – моя младшая сестра. Она упрямая, как отец. И она с детства знала, чего хочет, и никогда не хотела быть врачом. Папа ей этого не простил.

— В нашей семье не бегут от призвания, — произносит он.

— В нашей семье, — отвечаю я медленно, — слишком часто забывают, что призвание – не всегда наследственное.

Мама тихо вздыхает.

— Хватит, — просит она. — Давайте просто поужинаем.

Ужин заканчивается чаем и маминым пирогом. Я слушаю, как отец рассказывает о консультации, о сложном случае, где он спорил с молодыми врачами и все равно настоял на своем. Как всегда.

***

Новинка нашего литмоба от Эльзы Манаровой "Бывший. Незалеченные раны"

https://litnet.com/shrt/Osxm

ГЛАВА 12.

Диана

Как бы Багдасарову ни хотелось побыстрее опозорить меня на моем же выступлении, но ему первому представился шанс демонстрировать свою программу комиссии.

И, черт побери, она идеальна!

Я сижу во втором ряду, блокнот открыт, сжимаю ручку так сильно, что ее корпус скрипит, потому что писать мне не-че-го. Потому что не к чему придраться. Потому что каждая цифра на своем месте. Каждый слайд показан не ради эффекта, а по делу. Каждый вывод – логичен, выверен и подкреплен практикой.

Я слушаю его с приоткрытым ртом, и ненавижу себя за это.

Амиран говорит спокойно, без воды и не играет на публику. Он просто выходит и делает свою работу так, как будто перед ним не комиссия, а сопливые студенты, которые только-только поступили в мед.

И в этом его сила.

Я жду, когда он ошибется, когда зацепится за термин, когда поплывет от волнения. Да когда хоть что-то пойдет не по плану!

Но все проходит гладко.

Багдасаров уверенным тоном рассказывает про оборудование, про протоколы, про свой метод. Он говорит все без раскрытия лишнего, ровно настолько, насколько позволяют рамки конкурса. И я понимаю, что он ой как балансирует на грани допустимого, и держит эту грань идеально.

В зале царит идеальная тишина, все его слушают.

Я чувствую, как у меня внутри поднимается раздражение.

Багдасаров – кандидат на победу.

После его доклада тишина сохраняется. Люди не хлопают, потому что они переваривают все услышанное.

— Вопросы? — спрашивает Кулагин.

Их нет.

Ни одного.

Я могла бы спросить что-нибудь, найти зацепку, сформулировать вопрос с подковыркой. Чисто из принципа, чисто чтобы сбить его ритм, заставить напрячься.

Но я не делаю этого.

Потому что выдумывать фигню – ниже моего достоинства.

Потому что я не хочу выглядеть глупо перед коллегами.

И потому что, будь проклята моя профессиональная честность!!!, он этого не заслужил.

Багдасаров заканчивает, благодарит комиссию и спокойно садится на свое место, даже не смотрит на меня, хотя прекрасно знает, где именно я сижу.

Я готова прожечь его затылок своим взглядом.

Как мне не хочется признавать, но он чертовски хорош в своем деле. Как бы сказал папа: у него это в крови.

Следующий доклад проходит мимо меня. Я машинально делаю пометки в блокноте, но мысли возвращаются к Амирану, к тому, как он держался, как не пытался никого впечатлить, и именно этим впечатлил.

Когда заседание заканчивается, и люди начинают подниматься, я чувствую странную тяжесть. Мне придется быть безупречной.

В клинику я возвращаюсь с ощущением, будто на мои плечи кто-то незаметно положил дополнительный груз.

Коридоры встречают привычным запахом антисептика и тихим гулом. Медсестры кивают, кто-то здоровается теплее обычного, кто-то, наоборот, отводит взгляд. По напряжению, витающему в воздухе, я сразу понимаю, что-то случилось.

— Дианочка Юрьевна-а-а-а, — окликает меня старшая медсестра, когда я уже почти скрываюсь за дверью своего кабинета. — Вас главврач ищет. Просил зайти, как только появитесь.

Я киваю и тут же разворачиваюсь. Каблуки отстукивают шаги по плитке, а мое сердце начинает биться быстрее.

Кабинет главврача прост: стекло, темное дерево, вечная стерильная прохлада. Георгий Иванович сидит за столом, листает историю болезни и даже не сразу поднимает голову.

— Добрый день, вы хотели меня видеть?

— Присядьте, Диана Юрьевна, — говорит он ровно.

Вот это «Юрьевна» - всегда плохой знак. Когда он зол, я для него по имени-отчеству, а когда доволен – просто Диана.

Я сажусь на стул, нас разделяет массивный стол.

— У нас есть жалоба, — произносит он, наконец поднимая на меня взгляд.

У меня перехватывает дыхание.

— Пациентка Крылова Юлия Витальевна. Плановая гистероскопия.

Я на секунду хмурюсь.

— Но я ее не оперировала, — говорю сразу. — Операцию проводила Вероника Дворцова.

— Да, — кивает главврач. — Но именно вы разговаривали с ней до вмешательства и после.

Конечно я.

Потому что Дворцова ушла раньше, выполнив свою работу.

Потому что «Диана Юрьевна все равно все объяснит лучше».

Потому что я не умею отмахиваться от пациентов.

— В чем суть жалобы? — уточняю я, уже понимая, куда все идет.

— Она утверждает, что вы не до конца разъяснили возможные последствия. Что она не ожидала такого послеоперационного периода.

Я медленно вдыхаю, виски начинают пульсировать и мне хочется их помассировать.

— Это стандартная реакция, — спокойно произношу я. — Я ее предупреждала, все рассказала подробно и несколько раз. Я просила ее задавать любые вопросы, что ее тревожит или что-то ей не понятно. Все отражено в карте.

— Тем не менее, — он складывает руки в замок, — пациентка недовольна. А недовольный пациент – это всегда проблема.

— То есть ответственность на мне? — уточняю я.

Он задумывается, я замечаю как на его щеках выступают желваки.

— Формально – нет. Фактически…, — он смотрит на меня исподлобья, — вы сейчас на виду, Диана Юрьевна. И любое недоразумение считывается как слабое место.

Я горько усмехаюсь. Слабое место.

— Это несправедливо, — тихо говорю я.

— Возможно, — спокойно соглашается он. — Но клиника не может себе позволить репутационные риски.

Я сжимаю пальцы в замок под столом, чтобы не выдать, как внутри поднимается злость.

— Я поговорю еще раз с пациенткой. Лично.

— Уже говорили, — качает он головой. — Этого оказалось недостаточно.

Недостаточно быть врачом. Недостаточно сделать все правильно. Нужно еще угадать чужие ожидания.

Я встаю.

— Вы сомневаетесь в моей компетенции? — спрашиваю прямо.

Взгляд Георгия Ивановича скользит по мне.

— Я сомневаюсь в том, насколько вы готовы к давлению, — отвечает он.

Вот теперь мне становится по-настоящему больно.

ГЛАВА 13.

Диана

Нет, спустить все так на тормозах я не могу. Это не в моем характере. Поэтому я накидываю халат и уверенно иду в палату к Крыловой.

Пациентка сидит, закинув ногу на ногу, и постукивает носком пушистого тапочка по полу. Я сразу считываю ее эмоции, ей не больно, она раздражена.

Маникюр идеальный, макияж свежий, на тумбочке лежит айфон последней модели и стоит стаканчик с латте из кофейни напротив.

Если человек может выйти из клиники, перейти дорогу и купить себе стакан горячего кофе, значит, не все так трагично.

— О, это вы, Диана Юрьевна, — протягивает она, не вставая с кровати. — Наконец-то.

У нее такой тон, словно она клиентка в бутике, которой слишком долго несли нужный размер.

— Здравствуйте, Юлия Витальевна, — отвечаю спокойно. — Хотите со мной обсудить нашу внезапную проблему?

— Хочу? — она приподнимает бровь и недовольно хмыкает. — Я вынуждена это делать, потому что то, что со мной происходит, это безобразие.

Я закрываю дверь и подхожу ближе к ней, опираюсь бедром об изножье кровати.

— Тогда давайте разбираться по порядку. Что именно вас беспокоит?

— Меня беспокоит, — она наклоняется вперед, упираясь ладонями в матрац, — что после операции я чувствую себя хуже, чем до нее.

— Операцию проводила не я, — напоминаю мягко. — Но все возможные реакции были с вами обсуждены заранее.

— Вы обсуждали, — передразнивает она, — общими фразами и не сказали ничего конкретного.

Я беру ее медицинскую карту с полки и открываю ее.

— Вот здесь, — показываю пальцем на лист бумаги, — вы собственноручно расписались под пунктом «возможные болевые ощущения, спазмы, дискомфорт в течение двух–трех недель».

— Я не думала, что это будет так, — резко отвечает девушка. — Если бы я знала, что так будет, я бы вообще отказалась!

— Вы взрослый человек, Юлия Витальевна, — говорю я. — И решение принимали осознанно.

— Не надо разговаривать со мной таким тоном, — ее голос становится резким. — Я сюда не на бесплатную медицину пришла.

Вот теперь мне все понятно. Я выпрямляюсь и сдерживаю бурлящий вулкан, что проснулся внутри меня.

— Вам сейчас больно? — спрашиваю уже сухо. — По шкале от одного до десяти.

Она задумывается, ее глазки с длинными нарощенными ресницами хаотично бегают по полу.

— Ну… неприятно.

— Температура есть?

— Нет.

— Выделения?

— В пределах нормы, — нехотя признает она.

Я закрываю карту и кладу обратно.

— Тогда с медицинской точки зрения все проходит так, как должно.

— С медицинской, — она усмехается и скрещивает руки на груди. — А с человеческой?

Я смотрю ей прямо в глаза.

— С человеческой я стою перед вами и все вам объясняю. Снова.

Она резко встает, громко топая тапочками.

— Да вы вообще знаете, кто мой муж?!

— Нет, — честно отвечаю я и слегка качаю головой. — И это не имеет значения.

— Имеет! — она почти кричит. — Он узнает, как со мной тут обошлись! И вас выкинут из этой клиники одним днем!

Тишина в палате становится плотной.

Казалось бы, что надо засунуть свои эмоции куда подальше, что проще было бы отступить, извиниться, постараться максимально сгладить нарастающий конфликт.

Но я этого не делаю.

— Угрожать мне бесполезно, — говорю спокойно. — Я действую строго в рамках протоколов.

— Протоколов?! — она истерично смеется. — Да мне плевать на ваши бумажки!

— А мне – нет, потому что именно они защищают и вас, и меня.

Она смотрит на меня с ненавистью.

— Вы пожалеете, — шипит. — Я все сделаю, чтобы вас здесь больше не было.

— Вы можете подать еще одну жалобу, — произношу ровно, глядя ей прямо в глаза. — Это ваше право. Но медицинскую реальность это не изменит.

— Какая вы…, — она замолкает, подбирая слово.

— Профессиональная, — подсказываю я.

Она отворачивается.

— Убирайтесь, — бросает она с ядовитой ненавистью. — Я больше не хочу с вами разговаривать.

— Хорошо. Если ваше состояние изменится, сразу же сообщите об этом персоналу.

И уже у двери я добавляю, не оборачиваясь:

— И да. Вашему мужу я тоже могу все объяснить с цифрами, с подписями и с фактами.

Я выхожу и закрываю дверь. Только в коридоре позволяю себе выдохнуть.

Ну и штучка.

И теперь в связи с такой ситуацией, мне нужно быть еще собраннее.

Вечером я стою у Леры в квартире, посреди зала, с распечатками в руках и произношу в сотый раз:

— Таким образом, предложенная методика позволяет снизить риск послеоперационных осложнений на тридцать процентов при сохранении репродуктивной функции…

Я делаю шаг, будто передо мной сидит комиссия. Поднимаю глаза, ловлю взгляд подруги.

Она сидит на диване, поджав под себя ноги, и уже не делает вид, что слушает меня с интересом.

— …что особенно актуально для пациенток репродуктивного возраста, — продолжаю я, не сбиваясь, и практически не глядя на распечатки, — в долгосрочной перспективе это снижает нагрузку на систему здравоохранения…

— Ди, — устало вздыхает Лера и трет виски, — у тебя уже текст от зубов отлетает. Честно. Я могу сама выйти и прочитать вместо тебя, если надо.

Я листаю страницы, делаю пометку ручкой, хотя прекрасно знаю, что здесь все выверено.

— Может, хватит? — осторожно продолжает она. — Я есть хочу. Давай закажем что-нибудь? Роллы? Или лапшу? Или вообще все сразу.

— Нет, — отрезаю я и снова поднимаю взгляд. — Подожди. Здесь важно правильно расставить акценты.

— Ди…

— Лер, — перебиваю я подругу, — после этой жалобы я не имею права облажаться.

Лера молчит и внимательно смотрит на меня.

— Они только и ждут, что я оступлюсь, — продолжаю я уже тише. — Ждут малейшего повода, ошибки, запинки, чтобы сказать: «Ну вот, мы же говорили». Я не дам им этого.

— Ты и так не даешь, — тихо говорит она.

ГЛАВА 14.

Диана

Я наливаю себе ароматный травяной чай, когда звонок в дверь разрезает тишину моей съемной квартиры.

— Ну, привет, великая мученица, — Соня проходит внутрь, стягивает куртку и сразу же идет на кухню, будто жила здесь всегда. — Как прошел ужин у родителей?

Сестра задает этот вопрос со своей наглой и беззлобной улыбкой.

Я достаю вторую кружку из шкафчика и наливаю ей чай.

— Я не прощу тебе того, — говорю спокойно, но с расстановкой, — что ты оставила меня один на один с отцом.

Соня начинает смеяться и садится на высокий барный стул.

— Ну прости, — она пожимает плечами. — У меня психика слабая. Я не выдерживаю больше сорока минут в одном помещении с Юрием Вениаминовичем.

Я хмыкаю и сажусь напротив, ставлю на барную стойку, разделяющую нас, вазочку с конфетами.

— Он до сих пор читает тебе нотации? — Соня делает глоток чая и берет первую шоколадную конфету. — По поводу твоего брака? Или практики за границей?

— По поводу всего, — отвечаю я. — Комплексно. Как он умеет.

Соня улыбается и вздыхает, понимая мое настроение.

— Фамилия?

— Конечно.

— Главврач?

— Естественно.

— Грант?

— Само собой.

— Классический сет, — кивает она. — Без десерта?

— С десертом, — вздыхаю я и копирую тон отца. — «Ты должна быть сильнее. Ты же Пилюлина».

Соня закатывает глаза.

— Господи, он когда-нибудь поймет, что ты и так сильная? Без его вот этих мотивирующих лозунгов?

Я пожимаю плечами и наблюдаю, как сестра отправляет в рот вторую конфету.

— Он по-другому не умеет, — тихо говорю я. — Для него любовь – это давление. Если не давит, значит, не любит.

Соня некоторое время молчит, а потом вдруг произносит с шумным выдохом:

— Он до сих пор злится на меня.

Я смотрю на сестру. Она старается выглядеть расслабленной, но я знаю этот жест: она крутит кружку в руках, когда нервничает.

А еще лопает конфеты без остановки.

— Он не злится, он разочарован.

— Еще лучше, — фыркает сестра. — Как будто я обязана была жить его жизнью.

— Он просто хотел, чтобы мы были…, — я затыкаюсь, подбирая правильное слово. — Его продолжением.

— А я не хочу быть его продолжением, — Соня поднимает на меня глаза. — Я хочу быть собой.

— И ты не жалеешь? — спрашиваю я.

— Ни секунды. Я люблю свою работу. Я люблю цифры. Я люблю, что никто не умирает у меня на столе. И знаешь что?

— Что?

— Я тобой горжусь, Ди. Даже когда ты бесишь меня своей маниакальной ответственностью.

Я усмехаюсь.

— А я горжусь тобой, Сонь. Даже когда ты сбегаешь от семейных ужинов.

— Ты справишься, — сестра улыбается и накрывает мою руку своей. — Справишься со всем: с этим грантом, с клиникой, с отцом. Даже с этим твоим… как его?

— Багдасаровым, — автоматически отвечаю я и недовольно морщусь.

Она приподнимает бровь.

— О-о-о, — тянет она. — Судя по тону, там все сложно.

— Там все профессионально, — парирую я.

Соня улыбается еще шире.

— Ну-ну, Диана Юрьевна. Я же банковский работник, я чувствую риски.

Я смотрю на нее с хитрым прищуром.

Нет, сегодня явно что-то не так.

— Сонь, что тебя тревожит?

Соня вдруг перестает улыбаться.

— Я же вижу. Признавайся.

— У меня есть небольшая проблема, Ди.

Я сразу напрягаюсь. Это происходит автоматически, на уровне рефлексов.

— Что случилось?

Она смотрит в свою чашку, то возьмет ложку, то положит ее обратно на барную стойку.

— Посоветуй мне хорошего гинеколога-хирурга. Кроме тебя, конечно же.

Меня словно холодной водой обливают.

— Соня-я-я-я, что случилось?

— Ничего драматичного, — она машет рукой и откидывается на низкую спинку высокого стула. — У меня кисты на яичнике.

— Сколько их? Какие размеры?

— Две, и они растут. Не бешено, но стабильно.

Все, во мне включается та самая маниакальная ответственность, о которой говорила Соня.

— И что говорит врач?

— Что можно пока понаблюдать, отслеживать динамику.

Я резко выпрямляюсь.

— А если одна из них лопнет? — спрашиваю я жестко. — Ты понимаешь, чем это может закончиться?

Соня морщит нос.

— Вот именно. Капец же, да?

— Конечно, не стоит так рисковать, — говорю я уже профессионально. — При росте и множественных кистах выжидательная тактика – это лотерея. И не самая умная.

Сестра серьезно смотрит на меня.

— То есть ты бы оперировала?

— Я бы даже не обсуждала «пока понаблюдаем», — отвечаю честно. — Нужно планировать операцию. Тем более сейчас такие технологии, всего три маленьких прокола.

Соня начинает покусывать щеку изнутри, ее взгляд бегает то на меня, то на окно, находящееся позади меня.

— Дай посмотреть УЗИ. Ты ведь привезла документы?

Сестра тут же растягивается в довольной улыбке.

— Обижаешь, — говорит она и тянется к сумке. — С такой-то сестрой и приехать с пустыми руками…

Она выкладывает на стол папку. Я открываю ее, внимательно изучаю анализы, УЗИ, размеры, локализации, контуры.

Черт.

— Ди? — тихо зовет она.

— Все решаемо, — говорю я. — Но не в формате «поживем, увидим».

— Я так и думала, — выдыхает Соня. — Поэтому и пришла к тебе.

Я поднимаю на нее взгляд.

— Я найду тебе лучшего хирурга, — произношу твердо. — И я буду рядом от начала до конца.

***

Еще одна история нашего литмоба от Рики Баркли "Проблема для хирурга. Это (не) любовь"

https://litnet.com/shrt/R-C6

ГЛАВА 15.

Диана

Не стоит ходить к гадалке, чтобы понять, что за помощью я решила обратиться к Багдасарову.

Да, мне пришлось наступить себе на горло и приехать к нему в клинику, чтобы поговорить с ним насчет Сони. Если дело касается моих близких, я готова идти на уступки, даже если мое нутро протестует так, будто я совершаю предательство.

Для меня главное, чтобы сестра получила лучшую помощь, минимум рисков и максимум контроля.

Ну и чего уж кривить душой, мне было очень любопытно поглазеть на клинику, в которой работает Багдасаров, в каких декорациях он играет в своего гениального хирурга. Проникнуть в тыл врага, так сказать.

Лера была права, когда говорила, что к нему на прием запись ведется на пару месяцев вперед. Так что я пошла на оооочень крайнюю меру: воспользовалась именитой фамилией своего отца.

По телефону я попросила девушку-администратора, у которой был неприятный голос десятилетней школьницы, передать Багдасарову кто именно желает попасть к нему на прием. Данный прием имел успех. Амиран не упустит возможности продемонстрировать мне, кем он стал, ведь он хотел этого с самого первого курса.

И вот я приехала в клинику «Медикласс». Здесь все продумано, начиная от мягких кресел до идеального тайминга администраторов.

Я подхожу к ресепшену и представляюсь.

— Диана Юрьевна, прошу пройти за мной, — доброжелательно улыбается девушка и направляется к светлому коридору. — Амиран Тигранович вас ждет.

Конечно ждет. Он не мог отказать себе в удовольствии.

Дверь его кабинета приоткрыта, но я все равно стучу.

— Входите, — спокойным тоном отзывается Багдасаров.

Он стоит у окна в белом халате. Ровная спина, широкие плечи, под халатом рубашка, ворот которой ослаблен на две пуговицы, галстука нет. И, черт побери, выглядит он так, будто сошел с рекламного баннера частной медицины.

Амиран оборачивается.

— Диана Юрьевна, — произносит он без улыбки, — какая честь.

— Амиран Тигранович, — отвечаю в тон, — сильно не обольщайся.

Он жестом показывает на кресло.

— Чем обязан?

Я медленно прохожу по просторному кабинету и опускаюсь в кресло.

— Мне нужна твоя консультация для моей сестры.

Решаю сразу перейти к делу, некогда мне тут играть в шарады.

— Что с Софьей?

Надо же, он даже помнит, как ее зовут.

— Множественные кисты и они растут.

— Размеры?

Я четко отвечаю на его вопрос и достаю из сумки результаты УЗИ Сони. Он подходит ко мне, берет папку с документами и садится за свой величественный стол. Он берет ручку, что-то записывает на листе.

— Симптоматика?

— Боли периодические, пока без разрыва.

— «Пока» меня не устраивает, — сухо говорит он.

— Меня тоже.

Мы смотрим друг на друга, улавливая в настроении только профессиональную концентрацию.

— Почему не к себе? — спрашивает он спокойно.

— Потому что она моя сестра, — отвечаю я. — И я не хочу быть хирургом в этом случае.

Он медленно кивает, потому что понимает правила игры.

— Приводи ее ко мне, — произносит он, медленно листая документы. — Сделаем здесь повторное обследование, и если показания подтвердятся, то я прооперирую ее сам.

— Сам? — с нотой недоверия переспрашиваю я.

Он приподнимает бровь.

— Ты же поэтому пришла.

Я встаю и забираю папку со стола.

— Но есть одно условие.

Медленно поднимаю на него взгляд, вот не зря мое сердце ждало подвоха с его стороны.

— Какое еще условие?

Багдасаров поднимается, встает сбоку от стола и опирается о него бедром, потом скрещивает руки на груди.

— Небольшое.

— Что ты хочешь, Амиран? — во мне вспыхивает раздражение быстрее, чем я успеваю его погасить. — Денег?

В кабинете повисает такая тишина, что у меня мелкие волоски встают дыбом. А потом Багдасаров взрывается.

— Ты с ума сошла, женщина?! — он резко отталкивается от стола. — Какие деньги?

В его голосе слышится искреннее бешенство.

— Тогда что? — я не отступаю. — Не люблю недосказанности, скажи прямо.

Он смотрит на меня так, будто раздумывает, придушить меня или рассмеяться.

— Я всего лишь хочу, — произносит он медленно, — чтобы ты пошла со мной на ужин.

— Что? — нервно усмехаюсь я.

— Ужин, Диана. Ресторан. Стол. Два стула. Еда. Вино. Разговор. Все.

Я моргаю.

— Ты ставишь мне условие?

— Я предлагаю сделку.

— Это шантаж.

— Это выбор, — спокойно поправляет он. — Ты можешь отказаться.

Я начинаю понимать какую игру он затеял.

— Ты хочешь морально вывести меня из колеи? — я делаю шаг к нему. — Я еще не выступала со своей программой для гранта.

Он прищуривается.

— Не переоценивай мое влияние на твою гениальную концентрацию.

— Ты прекрасно знаешь, что мы конкуренты, — мне хочется ткнуть пальцем в его грудь.

И тыкать, тыкать, тыкать!

— Прекрасно знаю, — кивает он. — Именно поэтому это всего лишь ужин.

Он делает ударение на «всего лишь».

— Посидим, — продолжает он тише, — как старые, добрые… друзья.

— Мы никогда не были друзьями.

— Были, — спокойно отвечает он. — Просто ты решила иначе.

Я сжимаю челюсть, в голове роятся разные мысли.

— Ты специально это делаешь.

— Что именно?

— Напоминаешь.

— Я ничего не напоминаю, Диана. Я просто приглашаю тебя поужинать.

Он подходит ближе.

— Или ты боишься? — добавляет он тихо, глядя на меня сверху вниз.

Вот же гад.

— Я ничего не боюсь.

— Тогда в чем проблема?

Проблема в том, что рядом с ним у меня внутри все нестабильно.

Проблема в том, что он умеет выбивать почву из-под ног одним взглядом.

Проблема в том, что я слишком хорошо помню, каким он может быть, когда не играет в циничного гения.

— Ты используешь мою сестру, — говорю я холодно.

ГЛАВА 16.

Диана

Я до сих пор считаю, что соглашаться на ужин с Багдасаровым было ошибкой. И ее уже не отменить.

— Напомни мне еще раз, зачем ты согласилась идти с ним на ужин? — спрашивает Лера, стоя посреди моей съемной квартиры с выражением человека, который готов устроить тут стихийное бедствие.

— Я выполняю условия сделки, — тяжело вздыхаю я и встаю рядом с подругой.

— Сделки, — протягивает она, распахивая дверцы шкафа. — Господи, Ди, ты даже на свидание умудряешься идти как на консилиум.

— Это не свидание.

— Конечно нет. Мужчина приглашает тебя в ресторан, ты нервничаешь, я выбираю тебе одежду. Абсолютно не свидание.

Я закатываю глаза.

— Он будет оперировать Соню. Для меня это важнее.

Лера оборачивается, и на секунду становится серьезной.

— Я знаю, и именно поэтому ты должна выглядеть так, чтобы он пожалел, что вообще полез в эту игру.

Она ныряет в мой шкаф с головой.

Я сажусь на край кровати и смотрю на часы, сердце ведет себя подозрительно активно.

— Куда он тебя пригласил? — доносится из шкафа.

— Представляешь, — сухо говорю я, поправляя волосы, собранные в высокий хвост, — он позвонил мне сегодня в клинику и сообщил, что будет ждать меня в ресторане «Белладжио». Просто поставил перед фактом.

Лера медленно высовывается.

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно.

— Это же пафосное место.

— Это же Багдасаров.

Она усмехается.

— Аргумент принят.

На кровать летит первое платье.

— Нет.

Второе.

— Нет.

Третье.

— Лера!

— Ты даже не посмотрела!

— Оно блестит.

— И что?

— Я не новогодняя елка.

Она цокает языком.

— Диана, ты идешь не на перевязку. Ты идешь к мужчине, который тебя бесит, интригует и явно пытается раскачать твою психику.

— Я готова хоть в мешке из-под картошки идти, — устало вытягиваю гудящие ноги.

Лера медленно поворачивается ко мне.

— Повтори.

— В мешке. Из-под картошки.

— Нет.

Она подходит, хватает меня за руку и поднимает с кровати.

— Сегодня ты должна выглядеть на все сто, даже если это исключительно стратегическая операция.

— Я врач, а не модель.

— Ты женщина, — отрезает она, нахмурив брови. — И это не взаимоисключающие понятия.

Она прикладывает ко мне темное платье, я смотрю на себя в зеркало. Он простое, сидит по фигуре и подчеркивает все, что нужно.

— Слишком…, — начинаю я.

— Идеально, — Лера смотрит на меня, как на богиню.

— Слишком старательно.

— Слишком тебе идет, ведьма, — фыркает подруга.

Я смотрю на себя в зеркало еще раз, потом перевожу взгляд на остальные платья, которые лежат на кровати.

И вдруг меня накрывает раздражением.

Нет! Я сама выберу то, на что откликнется мое сердце.

Я подхожу к шкафу и отодвигаю плечики, и вот он. На меня смотрит белый брючной костюм, четкий крой, линии, прямые брюки с завышенной талией и массивный пиджак.

Да, и к нему хорошо подойдет черный топ. О, и черные лодочки на небольшом каблуке, а то ноги гудят после рабочего дня.

Я снимаю домашнюю футболку.

— О как, — тянет Лера, наблюдая за мной. — Это уже интересно.

Я надеваю брюки.

— Белые брюки? — она щурится. — В такую погоду? Когда на асфальте каша из тающего снега?

Пиджак ложится на плечи идеально.

— И ты мне еще говоришь, что это не свидание.

Я застегиваю пуговицу и смотрю на нее через зеркало.

— Замолчи.

Она усмехается, поднимая руки.

— Все-все, я ничего не говорю.

Через двадцать минут мы уже сидим в ее машине. Лера везет меня по вечернему городу, болтая о какой-то ерунде, чтобы я не уходила в свои мысли.

Фонари размазываются по мокрому асфальту, снег тает грязными островками.

Я проверяю телефон.

Спокойно, Диана, это просто ужин.

Машина останавливается у самого входа в ресторан.

— Приехали, подруга, — Лера осматривается по сторонам. — Покажи там Багдасарову, где раки зимуют.

Я выдыхаю и тянусь к ручке двери, но Лера вдруг тихо говорит, хватая меня за руку:

— Ди…

Я слежу за ее выпученными глазами и вижу Амирана, стоящего у входа.

Он намного выше мужчин, которые мнутся на ступеньках, темное пальто сидит так, будто его шили прямо на нем. Плечи широкие, врожденная прямая осанка. Одна рука находится в кармане, в другой он держит телефон, на который он даже не смотрит.

И тут он поднимает голову, в этот момент все вокруг становится чуть тише.

Под уличным светом фонарей, я замечаю его спокойное лицо, жесткие линии, взгляд цепкий.

У него уверенность в каждом движении, он привык контролировать пространство вокруг себя.

— Господи, — шепчет Лера, — теперь я понимаю, почему ты бесишься.

Я ничего не отвечаю, просто делаю глубокий вдох и выхожу из машины. Холодный воздух сразу кусает щеки, каблуки уверенно касаются асфальта.

— Удачи, солнце, — улыбается мне подруга, а потом игриво подмигивает. — Сломай ему психику.

Уверенно шагаю к Багдасарову, он идет мне навстречу.

По его глазам я понимаю, что ему не важно, как я выгляжу, ему важна сама я.

Внутри меня раздражающе все теплеет.

— Пилюлина.

— Багдасаров.

Его взгляд все же на секунду задерживается на белом костюме, едва заметная улыбка касается уголка губ.

— Ты всегда приходишь на обычный ужин так, будто собираешься подписывать международный договор?

Я выдерживаю паузу, бросаю беглый взгляд на проходящих мимо людей.

— Я бы предпочла провести этот вечер дома.

Он усмехается.

— Я рад, что испортил твои планы.

ГЛАВА 17.

Диана

Я собираюсь сказать что-то язвительное для баланса и для защиты, но в этот момент мимо нас проходит компания людей. Они громко смеются, толкают друг друга. Кто-то резко разворачивается, и я ощущаю удар в плечо.

Меня неожиданно толкает в сторону. Каблук скользит по ледяному наросту на плитке, центр тяжести уходит, и я мгновенно понимаю: сейчас я позорно растянусь прямо у входа в ресторан.

Но я не падаю. Чужая рука крепко ложится на мою талию, вторая перехватывает локоть. Меня удерживают, возвращают в равновесие, и я поднимаю взгляд на Амирана.

Он уже смотрит поверх моей головы на того, кто меня задел.

— Аккуратнее, — грубым тоном произносит он.

В нем есть что-то такое, что заставляет людей останавливаться. Шумный молодой мужчина оборачивается, смотрит на нас недовольно.

— А что такого? — бурчит он. — Не стеклянная же.

Рука на моей талии не исчезает, а, наоборот, Амиран чуть сдвигает меня себе за спину.

— Ты толкнул мою женщину, — медленно цедит он.

Я хочу ударить его за то, что называет меня своей, но замираю за его спиной. Сейчас не время выяснять отношения.

— Ну, толкнул и что?

Я чувствую, как напрягается плечо Амирана, он делает шаг вперед.

— Извинись.

Никакого повышения голоса, никаких угроз, но даже мне становится страшно. Мужчина смотрит на него и сдает назад.

— Ладно, — бормочет он, но уже без прежнего гонора. — Извините.

Потом он разворачивается и уходит к своим. Амиран ждет, пока тот действительно отойдет, и только потом возвращает внимание ко мне.

— Цела?

Я отступаю на шаг раньше, чем успеваю подумать.

— Я не твоя женщина, — шиплю, строго глядя на него. — И я сама могла удержаться.

Он смотрит на меня чуть устало и потирает подбородок.

— Я не сомневаюсь. Но иногда можно позволить помочь.

Я поправляю свое пальто.

— Спасибо.

— Пойдем, здесь скользко.

И он открывает передо мной дверь. Я прохожу внутрь, в ресторане тепло, приглушенный мягкий свет, играет ненавязчивая музыка.

— Добрый вечер. Вы бронировали столик? — улыбается хостес с ногами от ушей и с голливудской улыбкой.

— Да, на фамилию Багдасарова, — отвечает Амиран.

Он помогает мне снять пальто, мы оставляем верхнюю одежду в гардеробе. А потом девушка ведет нас вглубь зала.

Стоик, который забронировал Амиран, стоит у окна. Мы садимся друг напротив друга. Меню появляется почти мгновенно.

Я раскрываю его, больше чтобы занять руки. Строки плывут перед глазами, потому что я чувствую его прожигающее внимание.

— Вино будешь? — спрашивает он.

— Буду.

Он быстро и уверенно пролистывает барную карту.

— Красное сухое подойдет?

— Доверься своему вкусу, — отвечаю я, не поднимая на него взгляда, делаю вид, что сильно увлечена выбором блюда.

Слышу, как он усмехается.

— Рискованное заявление.

Амиран подзывает официанта, заказывает вино, стейк средней прожарки и салат с печеной свеклой. Потом он переводит взгляд на меня.

— Ты выбрала?

— Да, я буду пасту с морепродуктами.

Когда официант уходит, наступает неприятная пауза. Амиран откидывается на спинку кресла, смотрит на меня внимательно.

— Скажи мне одну вещь.

Я чую, что сейчас мы перейдем к самому интересному.

— Как ты умудрилась выйти замуж за иностранца? Твой отец от тебя не отрекся после этого?

Я делаю глоток воды, медленно ставлю бокал на стол.

Сарказм, конечно, его стихия, но я в ней не потону.

— По большой любви вышла, Багдасаров, — смотрю прямо ему в глаза. — Тебе такая неизвестна.

Он не отводит взгляда, кладет ладонь на стол.

— Любовь, значит.

Нам приносят вино, разливают по бокалам. Амиран ждет, пока официант отойдет.

— И где она теперь?

Я кручу ножку бокала между пальцами.

— В прошлом.

Он делает глоток вина, оценивает вкус.

— Развод был тяжелый?

Я усмехаюсь.

— Достаточно тяжелый, мой отец до сих пор считает это личным оскорблением.

Он кивает, словно что-то для себя мысленно отмечает.

— А ты?

— А я считаю это опытом, — я делаю глоток вина, — который больше повторять не планирую.

Багдасаров опирается на правый подлокотник своего кресла, уголки его губ ползут вверх.

— Не зарекайся.

Я поднимаю бровь.

— Это ты сейчас даешь совет из личной практики?

— Это я сейчас говорю, как хирург. Люди редко следуют собственным прогнозам.

Наши взгляды сталкиваются.

Это поле боя, где мы оба снимаем броню ровно настолько, чтобы проверить друг друга на прочность. Я отпиваю вина и чуть склоняю голову.

Хватит ему задавать вопросы, теперь моя очередь.

— А что у тебя с личным, Багдасаров?

Он поднимает на меня спокойный взгляд.

— Неужели ты до сих пор не нашел женщину, которая оседлала бы тебя? Или все кандидатки не устраивают твою маму? — улыбаюсь я.

Мой ответный укус выверенный.

Он не морщится, не злится, только смотрит на меня пару секунд, а потом тихо произносит:

— Мама умерла три года назад.

Блин!

— Извини, я не знала.

Он пожимает плечом.

— Ты не обязана была знать.

Неловкость повисает между нами, и мне хочется ее расщепить хоть чем-нибудь. Но Амиран делает это первым.

Он наклоняется чуть ближе, его голос становится ниже.

— На самом деле твоя кандидатура ее устраивала, Ди.

— Да неужели? — хмыкаю я и откидываюсь назад. — Однажды я прекрасно поняла, что твоя мать никогда не согласится на русскую невестку.

— Ты многое тогда поняла неправильно.

Я замираю.

— Она считала тебя умной, сильной и достаточно упрямой, чтобы выдержать меня.

К уголку его губ возвращается легкая тень улыбки.

— Это был ее главный критерий отбора.

Я невольно усмехаюсь.

— Звучит как описание служебной собаки.

ГЛАВА 18.

Диана

Я никогда не была верующей.

И я далеко не воцерквленный человек, но именно в эти минуты я мысленно молюсь. Как странно, многие обращаются к Богу, когда оказываются бессильны перед нашей природой.

А еще я хожу туда – обратно, туда – обратно.

Плиточку в коридоре перед операционным блоком уже можно изучать как карту, я знаю каждую царапину, каждый стык, каждый шов. Холодный свет ламп режет глаза.

Я провела в операционных сотни часов, я сама стояла за такими же дверьми, я сама говорила родственникам: «Ожидайте, все под контролем».

А теперь стою по другую сторону, и внутри все сжимается.

Соня там, на столе, под наркозом. И ее судьба сейчас в руках человека, которого я одновременно хочу задушить и которому доверяю больше всех.

Я останавливаюсь у стеклянной двери и смотрю на табличку: «операционная занята».

Делаю медленный и глубокий вдох.

Багдасаров – опытный и грамотный хирург. Да, он резкий, но он аккуратный в работе. Я видела его технику, я знаю его результаты.

Он не допустит ошибки.

Я это знаю.

Знаю!

Но там моя сестра.

Я снова начинаю ходить из стороны в сторону, перед глазами всплывает наш вчерашний разговор.

Я нашла его в ординаторской. Он просматривал карточку пациентки, которую вел один из его интернов, откинувшись на спинку стула. Амиран как всегда выглядел спокойным, сосредоточенным, с каким-то для меня непонятным внутренним стержнем, который не позволял ему паниковать.

— Я хочу обсудить тактику, — сказала я сразу, как только пересекла порог.

Он даже не поднял голову.

— Нет.

Я стиснула зубы.

— Амиран, это моя сестра.

Вот тогда он посмотрел на меня так, что я была готова прикусить свой язык.

— Именно поэтому ты сейчас выйдешь из роли врача, Ди.

— Я никогда не выхожу из роли врача.

— Сейчас выходишь, — он развернул монитор ко мне. — Посмотри внимательно, это свежее УЗИ. Размер, локализация, структура. Я все это вижу, я все это знаю. И я все это уже учел.

Я скрестила руки на груди.

— Я просто хочу убедиться…

Но он не дал мне договорить.

— Диана.

Я приоткрыла рот, чтобы высказать свое мнение, но его взгляд, не терпящий возражений, заставил меня захлопнуться.

— В операционной я отвечаю за результат. Не ты, — четко произнес он.

Я почувствовала тогда, как вспыхиваю. Как петарда, поднесенная к открытому огню.

— Я имею право…

— Ты имеешь право быть сестрой пациентки. И это все.

Он выдержал паузу, прожигая меня своим темным взглядом, а потом добавил, но уже мягче:

— Лишняя активность сейчас не помогает ни тебе, ни мне. Доверься специалисту.

Я тогда фыркнула.

— Ты сейчас про себя?

— Да.

И он вернулся к снимкам. Разговор был закончен.

Фактически он послал меня. Вежливо, профессионально и без грубости. Но ровно туда, где было мое место в этот момент.

И хуже всего, что он был прав. Я бы на его месте так же бы тактично послала себя в далекое пешее. Ненавижу, когда лезут в мою работу. Багдарсаров тоже был таким. В ту минуту я даже почувствовала себя отвратительно.

Я возвращаюсь в настоящее. Наручные часы показывают, что прошло сорок минут. Всего сорок, а кажется, что прошла целая вечность.

Мои руки холодные, я растираю ладони. В голове прокручиваются варианты, осложнения, кровотечение, разрыв, конверсия в открытую операцию.

СТОП!

Я резко останавливаю себя. Нет, Диана, не надо. Я знаю статистику, я знаю прогноз, я знаю хирурга.

И все равно…

Даже если ты делаешь все по методичке, мы все такие разные.

Я прислоняюсь плечом к стене и на секунду закрываю глаза.

Перед глазами появляется мелкая Соня со своими длинными и тоненькими хвостиками, с разбитыми коленками. Она смеется и бежит ко мне, потому что я старшая и «все умею чинить».

Глупая иллюзия, не все можно починить.

Иногда ты просто ждешь под дверью операционной и понимаешь, насколько ты беспомощен.

Дверь операционной распахивается, я сразу же отталкиваюсь от стенки.

В коридор выходит Амиран, маска спущена на шею, волосы чуть влажные, взгляд собранный, еще не вышедший из рабочего режима. На лице нет ни намека на эмоции, только привычная сосредоточенность человека, который последние часы держал чужую жизнь в руках.

— За мной, — говорит он коротко, и я не задаю вопросов, просто следую за ним.

Он делает один шаг, а мне приходится делать два, чтобы не отставать. Его походка быстрая, уверенная, как будто коридоры сами расступаются перед ним.

Мы заходим в его кабинет, дверь послушно закрывается за моей спиной. И в следующую секунду происходит то, чего я никак не ожидаю.

Амиран резко берет меня за плечи и прижимает к стене, и делает он это не грубо, а надежно. Так, что я даже не успеваю возмутиться.

Я поднимаю на него глаза.

— Амиран?

Он смотрит мне прямо в лицо и говорит спокойно:

— Выдыхай, Пилюля. Операция прошла успешно. Анестезиолог выводит Софью из наркоза, скоро ты сможешь навестить ее в палате.

Я облегченно выдыхаю. Воздух выходит из меня длинным и дрожащим выдохом. Колени становятся мягче, плечи опускаются. Напряжение, которое держало позвоночник как стальной стержень, вдруг отпускает.

— Спасибо.

Он отпускает меня не сразу, он проверяет, не собираюсь ли я рухнуть прямо здесь. И, только убедившись в крепости моих ног, он отступает.

— Кофе?

— Да.

Амиран нажимает кнопку на своем стационарном телефоне.

— Любовь Геннадьевна, позвольте напрячь ваши золотые ручки. Принесите, пожалуйста, два кофе. Американо и большую кружку кофе с молоком.

Он замолкает и кивает мне, приглашая сесть на кресло.

— Да, очень большую. Да, ту самую, которая похожа на ведро.

Я озадаченно смотрю на него и медленно опускаюсь в гостевое кресло.

ГЛАВА 19.

Диана

Я иду по коридору, внутри все еще держится тонкое остаточное напряжение. Это уже не паника и не страх, а та самая врачебная привычка ждать подвоха до последнего. Пока я не увижу пациента своими глазами, я не расслаблюсь.

Палата Сони находится в конце коридора. Я стучу и сразу же приоткрываю дверь.

Она лежит на кровати, бледная, еще немного растерянная после наркоза, но спокойная и дышит ровно. И этого достаточно, чтобы невидимые тиски наконец-то отпустили мою грудную клетку.

Рядом с ней стоит женщина в белом халате, на первый взгляд ей лет сорок. Короткая современная стрижка, светлые волосы уложены аккуратно, улыбка мягкая и профессионально-теплая. Она поправляет капельницу и говорит Соне что-то успокаивающим голосом, воркует с ней.

Женщина оборачивается, когда я полностью раскрываю дверь.

— Простите, а вы кто?

— Я сестра Сони, — отвечаю спокойно, заходя внутрь. — Амиран Тигранович разрешил мне ее навестить.

Я машинально скольжу взглядом по ее бейджу: «Анестезиолог».

Она смотрит на меня и приподнимает тонкую бровь в удивлении.

— Ну, раз Амиран Тигранович разрешил, — говорит она с легкой улыбкой, — тогда я вас оставлю.

Она проверяет показатели и кивает Соне:

— Воду уже можно, но только понемногу.

И анестезиолог выходит из палаты, тихо прикрыв дверь.

Я подхожу ближе к кровати, Соня поворачивает голову ко мне, ее движения немного замедленные, глаза сонные, но узнающие.

Я улыбаюсь.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая?

Она морщит нос.

— Как будто меня переехал грузовик, но терпимо.

На тумбочке стоит стакан воды. Я беру его, приподнимаю подушку за ее спиной и осторожно помогаю ей сесть чуть выше.

— Медленно и маленькими глотками, — напоминаю я ей.

Она пьет, потом откидывается обратно.

— Ммм!

— Что?

Соня смотрит на меня мутноватыми глазами и усмехается:

— Вот это сервис.

Я тихо смеюсь.

— Это называется послеоперационный уход.

— Нет, — она качает головой, — я не про это.

Я с недоумением смотрю на нее.

— Личный хирург сестры, персональное разрешение на посещение. Кофе, небось, тебе там тоже подают?!

Я закатываю глаза и ставлю стакан на место.

— Соня.

— Что? — она чуть улыбается. — Он чертовски хорош, Ди.

Я делаю вид, что поправляю ей одеяло.

— Он профессионал.

— Ммм, — тянет она с игривыми нотками, — у тебя лицо сейчас не как у врача.

Я поднимаю бровь.

— А как у кого?

— Как у женщины, которая впервые за день расслабилась.

Я качаю головой и потом мягко провожу ладонью по ее темным волосам.

— Конечно же я за тебя переживала.

— Я знаю, — Соня смотрит на меня серьезно. — Спасибо, что все организовала.

— Я ничего не организовывала, а просто привела тебя к лучшему специалисту.

Сестра прищуривается.

— Вот именно.

— Ладно, отдыхай, — говорю мягко и целую ее в ароматную макушку. — А мне пора в клинику.

— Ди?

— Да?

— Подожди, я хочу с тобой кое-что обсудить.

Я напрягаюсь и пододвигаю стул, стоящий у стены, ближе к ее кровати.

— Что именно? У тебя что-то болит? Что-то беспокоит?

— Не начинай паниковать. Все хорошо. Единственное, мне капец как неловко, — Соня утыкается взглядом на свои пальцы, которые теребят край одеяла. — Он же видел у меня все там.

Она стреляет взглядом на свои ноги, и я облегченно выдыхаю. Нашла из-за чего переживать.

— Сонь, он – врач. А врачи – бесполые существа в такие моменты, — я спокойно пожимаю плечами.

— Не, — сестра морщится, — мне все равно неудобно. Это же твой бывший парень…

Я цокаю языком, пока ее не понесло куда дальше.

— И что? Ты знаешь, сколько он за свою практику пациенток осмотрел? Для него это работа. Поверь, вы у него там все не как женщины, а как медицинские случаи. И все на «одно лицо», — я сгибаю пальцы обеих рук, показывая кавычки.

Соня усмехается и робко поглядывает на меня.

— Ну, может быть.

А я добавляю еще мягче:

— Ты просто не варишься в нашем котле. Врачи, правда, не смотрят на тебя как на женщину, им важно, чтобы ты была здорова. Вот и все. Так что не накручивай себя.

Соня выдыхает:

— Фух, ты меня успокоила. Тогда передай ему спасибо.

— Вот сама и скажешь ему свое спасибо. Он, кстати, зайдет тебя навестить чуть позже.

— О господи! — Соня закрывает лицо руками. — И как мне ему после этого в глаза смотреть?

Я смеюсь и показываю пальцем на свое лицо.

— А ты смотри вот сюда, между бровей. И все, проблема решена.

Сестра хмыкает.

— Гениально.

ГЛАВА 20.

Амиран

Я не люблю подобные вечера.

Слишком много галстуков, много бокалов, много разговоров, в которых половина слов сказана не для смысла, а для статуса. Благотворительный прием медицинского фонда – это всегда смесь показательной гуманности и тихой конкуренции за влияние.

Но Рома настоял.

— Нужно вращаться в обществе, — сказал он мне утром по телефону. — Ты не просто хирург, ты лицо клиники.

Я тогда недовольно скривился, но все же приехал.

Уверено вхожу в роскошный и просторный зал, играет ненавязчивая музыка, официанты в белых пиджаках и перчатках скользят между гостями. Я забираю бокал с подноса и нахожу Бондарева у стенда с логотипами спонсоров.

— Ну что, звезда операционных, — улыбается он. — Готов раздавать автографы?

— Только если ручку подарят.

Он смеется и хлопает меня по плечу, и мы начинаем привычный обмен новостями, но мое внимание уже расползается по залу. Профессиональная привычка: оценивать пространство, людей и лица.

И тут я натыкаюсь на Диану. Она стоит чуть поодаль с Лерой в темно-синем приталенном платье до самого пола, волосы собраны в небрежный пучок, пару длинных прядей падают на хрупкие плечи. Она смеется над чем-то, и ее смех долетает до меня даже сквозь гул голосов.

Фокус внутри меня перестраивается, и Пилюля замечает мой взгляд. Она слегка прищуривается и оценивает меня с головы до ног.

Нравлюсь? Я ради этого пафосного мероприятия надел удавку на шею и пиджак.

Я отворачиваюсь первым, и в другом конце зала я замечаю Юрия Вениаминовича Пилюлина. Он стоит у круглого столика, окруженный коллегами, выглядит прекрасно для своих лет, словно время решило обходить его стороной.

Он – заслуженный хирург, имя, которое я слышал задолго до знакомства с его дочерью. И человек, который когда-то смотрел на меня так, будто я – временное недоразумение в профессии.

В груди ничего не сжимается, во мне нет ни злости, ни желания что-либо ему доказать. Я просто фиксирую факт.

Я вырос, ситуация изменилась, и я уверенной походкой направляюсь в его сторону.

— Добрый вечер, коллеги. Юрий Вениаминович, добрый вечер.

Он оборачивается, а потом протягивает мне руку, я спокойно ее пожимаю.

— Амиран Тигранович, добрый вечер.

Рукопожатие у него крепкое.

— Наслышан о вашей работе, — говорит он спокойно. — В последнее время часто упоминают ваши результаты.

Это максимум похвалы, на который способен человек его склада. Я отвечаю так же ровно:

— Стараюсь держать планку.

Он изучает меня пару секунд без враждебности и без прежнего скепсиса.

— Рад, что вы нашли свое направление.

Подтекст я слышу прекрасно: раньше он в этом сомневался.

— Иногда нужно время, чтобы доказать что-то не словами, — слегка улыбаюсь я.

Мы говорим еще несколько минут о хирургических подходах, о клинических протоколах, о грантовых программах.

И в какой-то момент он произносит:

— Надеюсь, наши пути еще пересекутся на консилиумах.

Вот оно, не признание ошибки в пророчестве моего будущего, но приглашение на уровень равных.

— Буду рад, — отвечаю я.

Мы расходимся, и почти сразу рядом возникает Диана. Как будто она ждала окончания нашего разговора.

Она делает глоток вина и смотрит на меня спокойно, но с искрами.

— Не знала, что теперь ты входишь в папин круг общения.

— Я сам удивлен, — говорю я, улыбаясь. — Мир полон чудес.

Мы стоим слишком близко и очень сдержанно для людей, которые якобы терпеть друг друга не могут.

Она скользит взглядом по моему лицу и возвращает привычную колкость:

— Надеюсь, ты не решил произвести впечатление на семью пациентки через отца.

— Диана, — говорю мягко, — если бы я хотел произвести впечатление, я бы выбрал другую дочь. Ту, что постарше.

Ее глаза вспыхивают, она понимает мой намек. И меня это очень забавляет.

Она уходит, а я остаюсь с ощущением странного напряжения, мы оба делаем вид, что не замечаем его.

Официальная часть начинается без предупреждения, свет приглушают, музыка стихает, и на сцену выходит ведущий с микрофоном. Люди постепенно смолкают, поворачиваются к экрану, находят свои места.

Я подхожу к колонне и встаю в тени, где можно наблюдать и не быть частью общего внимания. Бондарев что-то говорит рядом, но я уже не слушаю друга, мой взгляд сам находит цель.

Диана стоит в нескольких метрах от сцены, чуть повернувшись вполоборота. Ее пальцы обхватывают тонкую ножку бокала, но она почти не пьет. Она внимательно и сосредоточенно слушает.

У нее всегда была способность включаться в дело целиком. Когда она работает, когда спорит, когда любит.

Я не отрываюсь от нее.

Тонкие бретели платья подчеркивают линию плеч, прямую спину. Она не старается нравиться, она просто существует и этого достаточно, чтобы пространство вокруг нее собиралось в точку.

И да, меня это цепляет.

Я давно привык держать себя под контролем, но сейчас я позволяю себе роскошь просто смотреть на нее.

И память подкидывает кадры сама. Ее волосы на моей подушке, тихий смех в темноте, споры до хрипоты о медицине, о жизни и о будущем. И то, как она вдруг становилась мягкой и доверчивой только со мной.

Ее ладони у меня на груди, ее тихое «Амиран…», тепло ее тела. Я почти физически чувствую это, мышечная память во всей красе.

С ней было хорошо. Не удобно, не просто, а именно хорошо, живо и по-настоящему.

Я тогда был моложе, резче, голоднее до доказательств миру и себе. Мы сталкивались характерами, амбициями, упрямством, и искры летели во все стороны.

Мы не справились.

Сейчас я смотрю на нее и понимаю: если тогда с ней было хорошо, то теперь может быть лучше.

Я не строю иллюзий. Диана для меня не трофей и не цель из списка задач. Ее невозможно «завоевать», ее можно только присвоить на равных.

И именно это меня заводит.

ГЛАВА 21.

Диана

Сцена залита мягким светом, а на экране друг друга сменяют графики: рост финансирования, количество операций, процент выживаемости.

Цифры, проценты, красивые диаграммы.

Я пытаюсь слушать, но через десять минут понимаю, что отчет фонда меня совсем не волнует. С первого взгляда все кажется идеальным и правильным, красивая обертка. Опять отчеты с вылизанными формулировками, все так благородно, социально значимо, но при этом конфетка эта давно прогнила.

Я делаю глоток вина, начинаю рассматривать присутствующих, мой взгляд скользит по залу, по знакомым лицам, по спинам, по чужим улыбкам. И натыкается на Багдасарова.

Амиран стоит у стены, в тени, как будто специально выбрал место, где свет не режет глаза. Черный костюм, прямая осанка, руки спокойно сцеплены перед собой. И рядом с ним мнется женщина.

Я не сразу понимаю, что меня цепляет. Просто фиксирую факт: как-то близко она к нему стоит, ее ладонь лежит на его локте так фривольно, будто имеет на это полное право.

— Лера, — шепчу, не отрывая взгляда от этой парочки, — кто это с Багдасаровым?

Лера поворачивает голову и прищуривается.

— Где? Ааа, — она замирает на секунду. — Ооо, понятно.

— И?

— Жена нашего министра здравоохранения.

Женщина смеется и запрокидывает голову чуть сильнее, чем нужно. Ее пальцы медленно скользят по его предплечью. Делает она это так ненавязчиво, как будто случайно, но я-то знаю правду.

Она флиртует с ним в тени, пока все взгляды устремлены на отчет медицинского фонда.

— Какая-то она липкая, — тихо комментирует Лера и кривится, словно съела самый приторный десерт мира.

— Ты тоже это заметила?

— Я вообще-то редко ошибаюсь в таких вещах.

Я киваю, но внутри происходит что-то странное. Вроде бы мне все равно.

Правда ведь?

Багдасаров взрослый и свободный мужчина. Он может стоять с кем угодно, может легко разговаривать, улыбаться и позволять касаться.

Это его жизнь, но червячок ревности уже проснулся и медленно прогрызает аккуратную дыру в моей уверенности.

Я не могу отвести взгляда. Не то, чтобы я стола и тупо пялилась на них. Нет. Я наблюдаю за ними украдкой, слежу, как она наклоняется ближе, как смеется, касаясь его рукава, как без стеснения смотрит на него снизу вверх.

А он?

Ооо! Багдасаров спокоен, как удав. Он не отстраняется, но и не поощряет.

И вдруг в голове вспыхивает мысль, от которой мне самой становится не по себе.

А могу ли я представить его с другой женщиной?

Не вот так, на приеме или в операционной, а по-настоящему?

Дом, светлая кухня, он в обычной хлопковой футболке и спортивных штанах, дети. Маленькие ладошки тянутся к нему, кто-то виснет на его шее, кто-то требует внимания. Он смеется не своим фирменным холодным смехом, а настоящим и домашним.

И младенец у него на руках. Да, точно!

Господи, кажется, у меня овуляция началась раньше срока.

Картинка возникает слишком яркая: большие мужские ладони и крошечное тельце. Его серьезное лицо, которое вдруг становится мягким. Его пальцы, осторожно поддерживающие детскую спинку.

Это очень сексуально. Черт!

Я делаю резкий вдох и тут же отвожу взгляд.

— Ты сейчас о чем думаешь? — подозрительно спрашивает Лера.

— Ни о чем.

Я думаю о том, что этот мужчина не только хирург, не только бывший, не только самоуверенный гад. Он может быть заботливым отцом и внимательным мужем. Чьим-то.

И эта мысль почему-то царапает сильнее, чем цепкие пальцы той дамы на его рукаве.

Я снова смотрю на них, жена министра склоняется ближе, что-то говорит ему почти в ухо. И в этот момент Амиран поднимает взгляд. Он ловит меня с поличным, будто чувствовал.

Мне вдруг становится душно, мне нужно срочно выйти на свежий воздух.

— Я на балкон, — шепчу Лере.

— Только не сбегай без меня, — ухмыляется она.

Я выхожу. Весна в этом году осторожная, но уже теплеет. Огни расплываются мягкими пятнами, машины ползут по проспекту, как светящиеся нити.

Я обхватываю себя руками, все же в тонком платье еще прохладно.

И это хорошо.

Холод дисциплинирует, ставит мысли по местам.

Я смотрю вдаль и заставляю себя не думать о том, как чьи-то пальцы скользили по его рукаву. Не думать о том, как он смотрел на меня через весь зал.

И тут я слышу шаги за спиной. Я не оборачиваюсь сразу, даю себе пару секунд на выдох, а потом все же смотрю через плечо.

Амиран идет ко мне не спеша, на ходу стягивает пиджак. Без слов он подходит ближе и аккуратно набрасывает его мне на плечи.

Теплая ткань обволакивает прохладную кожу, я сразу же погружаюсь в плотный запах его древесного парфюма с легкой горчинкой.

— Спасибо.

Его взгляд скользит ниже, к моему декольте, поэтому я сильнее натягиваю пиджак на грудь.

Он усмехается уголком губ.

— Холодно, — произносит спокойно.

— Весна еще не вступила в свои права, — парирую я.

Амиран встает рядом, опирается ладонями о перила. Наши плечи почти соприкасаются.

Некоторое время мы молчим и смотрим на город. Но меня изнутри распирает, не могу молчать дальше.

— Жена министра, значит, — говорю я будто бы невзначай.

ГЛАВА 22.

Диана

— Жена министра, значит, — говорю я будто бы невзначай.

Амиран чуть поворачивает голову.

— А ты быстро ориентируешься в статусах.

— Работа у меня такая. Приходится знать, кто с кем когда и зачем.

Я смотрю в его бездонные глаза, потом на его пушистые черные ресницы, на маленькие морщинки во внешних уголках глаз.

— Она очень старалась, — добавляю мягко. — Даже неловко было смотреть.

— На нее? — спрашивает он.

— На тебя.

— Ревнуешь? — замечаю блеск в его черных омутах.

Я поворачиваюсь к нему полностью, ладонью упираюсь в широкие каменные перила.

— Еще чего.

Он так же поворачивается, и вот мы стоим лицом к лицу.

— Тогда зачем ты сбежала из зала?

Я делаю шаг назад, чтобы увеличить дистанцию.

— Я не сбежала, мне стало скучно. Доклады были посредственными.

— И все?

— И все.

Я не отвожу взгляда, и это решение мое самое провальное за весь вечер. Внутри все сжимается, когда я смотрю на его аккуратно подстриженную бороду, на четкую линию скулы, на губы, которые когда-то сводили меня с ума одним прикосновением.

Стоп.

— Она тебе подошла бы, если бы была свободной. Она влиятельная и статусная. Удобно.

— Ты правда думаешь, что я выбираю женщин по удобству? — его голос становится жестче.

— А по чему ты их выбираешь?

Он чуть наклоняется ко мне.

— По уровню.

— И какой у нее уровень? — ровным тоном спрашиваю я, а у самой сердце, как птица, трепыхается в груди.

— Недостаточный, — спокойно отвечает он.

— Тогда зачем ты позволял ей себя трогать?

— Я позволял? — он чуть приподнимает бровь. — Ты видела, чтобы я отвечал?

Я тут же вспоминаю то, что видела. Нет. Он стоял сдержанно.

— Ты мог отойти, — упрямо настаиваю я.

— Мог. Но тогда ты бы не смотрела на меня так внимательно.

Я отвожу взгляд первой и сильнее кутаюсь в его теплый пиджак.

— Я не ревную, — произношу медленно.

— Я не спрашивал дважды.

Я снова смотрю на него, пока его ладонь медленно опускается на перила рядом с моей, он заключает меня в мягкую ловушку.

И я вдруг понимаю, что отступать больше некуда.

— Ты всегда был самоуверенным, Багдасаров.

— А ты всегда делала вид, что тебя это раздражает.

Он делает шаг, вжимая меня в перила, между нами не остается просвета. Я ощущаю силу и тепло его тела. Его широкая спина закрывает меня от панорамных окон.

Я вижу, как напрягается его челюсть, как темнеет взгляд. Это уже не игра словами. Это что-то гораздо более честное.

— Амиран, — предупреждаю я.

— Что?

— Мы взрослые люди.

— Именно поэтому я не собираюсь делать вид, что ничего не чувствую.

Он медленно поднимает руку, давая мне возможность остановить его. Пальцы касаются моего подбородка.

— Скажи, чтобы я остановился, — шепчет он.

И в этом чертовом шепоте таится вся опасность. Он не давит, не принуждает, он предлагает выбор.

Я смотрю на его губы, потом в глаза.

И молчу.

Амиран наклоняется, я чувствую его дыхание на своем лице. Наши губы слегка касаются друг друга. Но в этом прикосновении я ощущаю все, что мы скрывали все эти годы. Тлеющий огонь, который никто из нас так и не потушил.

Я закрываю глаза, и в этот момент дверь на балкон распахивается.

— Диана, — раздается голос отца.

Мы синхронно отрываемся друг от друга. Амиран спокойно разворачивается лицом к папе, а я стою, как вкопанная, потому что ноги меня не слушаются.

Отец смотрит на нас с таким видом, будто мы обсуждали научную статью, а не почти целовались на глазах у половины медицинского сообщества.

— Юрий Вениаминович, — кивает Амиран.

— Амиран Тигранович.

Между ними происходит короткий обмен вежливостями, словно ничего не произошло.

Я уже готова услышать лекцию о приличиях, но отец удивляет.

— Диана, почему в списках фонда ты до сих пор проходишь под фамилией Моррис?

— Пап, ты сейчас серьезно? — растерянно моргаю я.

— Более чем. Документы на смену фамилии не поданы, как я понимаю. Кто тебя научил врать?

— Ты именно сейчас об этом хочешь поговорить?

— А когда? — его голос остается ровным, но я знаю этот тон. Давление под бархатной оберткой в стиле маэстро. — Такие формальности нужно закрывать сразу же.

Я чувствую, как внутри поднимается раздражение.

— Это мое дело.

— Это вопрос репутации, — спокойно отвечает отец.

И прежде чем я успеваю взорваться, как атомная бомба, рядом звучит спокойный и уверенный голос Амирана.

— Юрий Вениаминович, если позволите.

Отец переводит взгляд на него.

— После подведения итогов гранта, — продолжает Амиран, — я лично за руку отведу Диану подавать документы. Если ей это будет нужно.

Я поворачиваюсь к нему.

— Спасибо, конечно, но…

— Это ее решение, — добавляет он уже для отца. — Но я прослежу, чтобы ей не пришлось разбираться с этим одной.

Отец внимательно изучает его серьезное лицо, а затем кивает.

— Хорошо. Рад слышать, что у вас все под контролем.

Папа разворачивается и уходит так же спокойно, как пришел. Дверь закрывается, и я выдыхаю.

— Ты серьезно сейчас это сказал?

— Абсолютно.

— Мне не нужен сопровождающий, Багдасаров.

— Иногда сильным женщинам нужно не разрешение, а плечо рядом.

— И ты решил стать этим плечом?

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Я всегда им был.

И я вспоминаю, что это правда. В какие бы передряги я не попадала в прошлом, Амиран всегда меня спасал.

ГЛАВА 23.

Диана

Проснулась я сегодня раньше будильника. Это как закон подлости, если у тебя завтра очень важный день, то сна не будет.

Я почти всю ночь гоняла в голове свой доклад, продумывала, что может пойти не так. Заснула только несколько часов назад, когда мысленно уже пересчитала всех баранов и перешла к таблице умножения.

Но, не смотря на мою бессонницу, чувствую я себя бодрячком.

Сегодня состоится либо шаг вперед для нашей клиники, либо еще год топтания на месте.

Я стою перед зеркалом и внимательно смотрю на свое отражение, выгляжу я идеально. Волосы убраны в пучок, ни одного «петуха», строгая белоснежная рубашка с длинными рукавами, черные прямые брюки со стрелками. И мои любимые туфли с острым носом и на шпильке, чтобы казаться выше на фоне здоровенных мужчин-конкурентов. Из макияжа – только несколько взмахов тушью по ресницам и нюдовая помада.

В зале уже шумно, многие переговариваются и делают вид, что не нервничают. Я узнаю тех, кто уже «отстрелялся» и теперь ждет провала других.

Я чувствую легкий всплеск адреналина, и мне это нравится.

Комиссия с серьезными лицами рассаживается по своим местам. Все такие внимательные, строгие и явно уставшие от красивых слов. Их невозможно впечатлить лозунгами, им нужны цифры, структура и реальный эффект.

Мне есть что им показать.

Когда объявляют мое имя, я без спешки поднимаюсь на сцену. Каблуки четко отбивают уверенные шаги, спина прямая. Внутри теплится небольшое волнение, но я не из тех, кто трясется от страха перед большой аудиторией.

Я выхожу к экрану, подключаю кликер, появляется первый слайд моей программы.

— Добрый день. Я представляю программу ранней диагностики осложнений после абдоминальных операций…

Мой голос звучит ровно.

Я не читаю текст с пресловутой бумажки, я знаю свою программу наизусть от первой цифры до последнего алгоритма маршрутизации пациента. Я жила этим проектом последние месяцы. Спорила, переделывала, просчитывала риски, искала статистику, доказывала главврачу необходимость финансирования пилота.

Я не продаю идею. Я объясняю, почему она необходима.

Слайды сменяются, мы подходим к графикам: прогнозируемое снижение повторных госпитализаций, экономия бюджета в долгосрочной перспективе, конкретные клинические кейсы.

Я вижу, как меняется выражение лиц комиссии.

Сначала у них была вежливая нейтральность, потом появился интерес. И я уверена, что после будут точные и грамотные вопросы. Но я готова ответить на все.

Если есть риски, я их озвучиваю. Если есть слабые места, я показываю, как планирую их закрыть.

В какой-то момент я ощущаю себя в потоке с классным чувством, что я обожаю свою работу.

Мне нужен этот грант для отделения, для оборудования, которое мы не можем позволить себе без внешнего финансирования, для пациентов, которые приходят слишком поздно, потому что система работает с запозданием.

Я рассказываю о своих наблюдениях и чувствую, как внутри растет уверенность.

Я справляюсь, но где-то на периферии сознания вспыхивает мысль: в зале сидит Багдасаров. Я знаю, что он пришел, и я не ищу его глазами.

Сегодня я не женщина, которая едва не поцеловалась с ним на балконе, сегодня я врач Диана Юрьевна (пока еще Моррис).

И если я получу этот грант, то только потому, что моя программа сильная, потому что я ее защитила, потому что комиссия увидела в ней смысл.

На экране показывается последний слайд.

— Благодарю за внимание, — скромно улыбаюсь я и смотрю на комиссию.

И тут начинается…

Первым вопрос задает профессор с седыми висками:

— Ваша модель выглядит убедительно. Но вы учитывали региональные особенности финансирования? В реальности бюджеты часто пересматриваются.

— Да, — я киваю. — В приложении к проекту есть расчет с учетом сокращения финансирования на двадцать процентов. Программа остается рентабельной при поэтапном внедрении.

Он делает пометку в своем блокноте.

Слово берет один из конкурентов: молодой, амбициозный со слишком уверенной улыбкой.

— Простите, — говорит он, чуть склоняя голову, — правильно ли я понимаю, что вы последние годы работали за границей?

Вот оно. Тренд на такие предсказуемые вопросы запустил Багдасаров еще при первой нашей встрече. Я знала, что многие зацепятся именно за этот факт моей биографии. И я готова отбивать эти удары.

— Да.

— И вы уверены, что зарубежные модели применимы в наших реалиях? — он делает акцент на слове «наших».

Я осматриваю лица людей из комиссии, они затаились и ждут ответа.

— Я уверена, что медицина универсальна, — произношу спокойно. — И системные ошибки тоже. Моя программа адаптирована под российские клиники. Именно поэтому в ней предусмотрен гибкий механизм внедрения.

Он улыбается вежливо, но с легким намеком на сарказм.

— Тем не менее, вы довольно долго отсутствовали. Не считаете ли вы, что есть специалисты, которые все это время работали здесь и лучше понимают ситуацию?

Его удар становится точнее.

Внутри поднимается горячая волна раздражения, но мой голос остается ровным.

— Я не «отсутствовала». Я работала, оперировала, вела пациентов и руководила проектами. Опыт не обнуляется пересечением границы.

Я сглатываю, давая себе секунду на передышку.

— Более того, — продолжаю уверенно, — я вернулась именно потому, что понимаю разницу между системами и вижу, где можно усилить нашу.

С задних рядов слышится тихий смешок. Еще один конкурент, но уже постарше, решает пойти напрямую:

— Тогда, позвольте задать нескромный вопрос. Почему вы на самом деле вернулись в Россию?

Я ощущаю, как взгляды сходятся в одной точке. На моем лбу, как прицел снайпера.

— Потому что это мой дом, — отвечаю я без пафоса. — Потому что здесь моя семья и потому что я хочу работать в системе, которую могу менять, а не просто обслуживать.