Пионерский гамбит

Глава 1

— Посмотрите-ка, он еще спит! — женский голос выхватил меня из глубин небытия и безжалостно потащил на поверхность. — Просыпайся, оболтус! Ты что, забыл, какой сегодня день?!

На помощь голосу пришли руки, которые сначала стащили с меня одеяло, потом ухватили за плечи и несколько раз чувствительно тряхнули.

— Ну мааам... — на автомате проныл я, и только в этот момент пришел в себя.

Очнулся, можно сказать.

По моей комнате стремительным вихрем носилась незнакомая женщина с короткой стрижкой шапочкой и клетчатом кухонном фартуке поверх брючного костюма. Она раздернула плотные шторы, и в комнату хлынули солнечные лучи. Ряд книжных полок друг над другом, самая нижняя шире остальных, похоже, по задумке она работает письменным столом. Настольная лампа на гибкой металлической ножке. Квадратный со всех сторон стул, на спинке которого висит какая-то одежда. Под трехрожковой люстрой с молочно-белыми конусами плафонов покачивается на слабом ветерке из форточки картонная модель самолета. Громоздкий трехстворчатый гроб на ножках шифоньер.

Я что, сплю?

— Поднимайся давай, бестолочь! — беззлобно прикрикнула женщина, потрепав меня мимоходом по голове. — Завтрак уже остыл. Отец твой скоро придет. А ты булки мнешь до сих пор! Ох, и постричься не успел, на голове черте что!

Я сел и спустил ноги на пол. Что-то жалобно звякнуло. Будильник. Круглый синий будильник с блестящей железной нашлепкой сверху. Мои голые ступни опустились на бордовую дорожку с широкими зелеными полосами по краям.

Мои ступни?!

Ноги были не мои. Худые, жилистые, ноготь на большом пальце правой ноги черный. Дверью прищемил или споткнулся неудачно...

Я встал. Кровать жалобно скрипнула, деревянные спинки качнулись к центру.

— Быстро чисти зубы и завтракать! — скомандовала женщина напоследок и вышла из комнаты, оставив дверь нараспашку. А я стоял и тупо смотрел в зеркало. Из-за стеклянной перегородки на меня смотрел пацан лет четырнадцати-пятнадцати, нескладный, как будто ноги и руки уже вытянулись, а вот пользоваться ими он так и не научился. Русые вихры неплоснушно торчали в разные стороны. Если бы не обстоятельства, при которых я разглядывал этого парня, то решил бы, что передо мной обычный рядовой подросток. Усредненный такой. Скорее симпатичный, хотя мне сложно судить о степени привлекательности пацанов пубертатного периода.

Я механически взял со стула шорты и стал их натягивать.

Я точно сплю. Это никак не может быть реальностью. Ведь я же отлично помню, что вчера...

Мой пепелац пискнул и мигнул фарами, сообщив, мол, что все в порядке, хозяин, можешь топать домой, если вдруг что, я заору на весь двор. В пакете из пятерочки перекатывались несколько банок темного, брусок случайного сыра и пачка начос. Что-то в последнее время я подсел на кукурузные чипсы. Я бодро зашагал к подъезду, предвкушая, как сейчас плюхнусь в кресло, запущу сталкера и все выхи буду стрелять в мутантов. Что-то вдруг настроение случилось — переиграть еще разок в «Чистое небо». Но через несколько шагов я замедлился. Ага, счас.

Я остановился рядом с пустой скамейкой и сел на нее. Потянул из пакета банку пива. Холодненькую, запотевшую. Сегодня утром бывшая жена напомнила мне об отцовском долге и забросила подарочек — взрослеющее чадо, дочь Карину.

Я взялся пальцами за кольцо и вырвал его с корнем. Пиво призывно зашипело.

Вообще-то я всегда был за то, чтобы общаться с дочкой. Мне нравилось быть воскресным папой. Водить ее в зоопарк и в кино, учить кататься на роликах, лопать до отвала мороженое и запускать вместе новый квадрик. Но в какой-то момент она перестала быть восторженной папиной принцессой, вымахала почти до моего роста за каких-то несколько месяцев, перекрасила волосы в черно-фиолетово-синий. На кино и зоопарк стала морщить нос. Заявила, что мясо она больше не ест и мороженое тоже. Ролики... Эх...

Я сделал первый длинный глоток из банки. Тот самый, божественно-волшебный, способный исправить своей магией любой, даже самый хреновый день. Не знаю, на что я надеялся. Никакой магии не случилось. И вместо ловушек зоны и сбора хабара мне предстояли мучительные выходные, полные муторных попыток наладить утраченный контакт с уже практически взрослой дочерью.

Я еще раз оглядел незнакомое жилище и пошлепал на выход из комнаты. Сон это или нет, но все равно надо как-то исследовать окружающее пространство. Узкий недлинный коридор. Практически напротив моей комнаты — входная дверь, на дерматиновой обивке которой гвоздиками с большими круглыми шляпками выложен замысловатый узор. Направо — прикрытая дверь. Налево — тоже дверь. На двери чеканка размером с ладонь, на которой пухлый ребенок поливает себя из лейки. Несложный намек. Наверняка на следующей двери такой же пухляш трогательно писает в детсадовский горшок. Обои в коридоре были скучновато-серого цвета, зато с каким-то выпуклым узором.

Не угадал. Трогательно сидит на горшке. Узкий коридор казался еще уже из-а шкафа. По другую сторону от двери стояла обувная полочка. На верхней ее части аккуратно и ровно поставлены три пары женских туфель на каблуках и босоножки. А на нижней свалены кучей вперемешку — несколько пар кед разной степени рваности и сандалии, которые, судя по почти новому виду надевали исключительно из-под палки.

Я взялся за шарик дверной ручки и прошмыгнул в ванную. Задвинул изнутри шпингалет. Пустил воду в раковину. Еще раз посмотрел на себя в зеркало, потом осмотрелся.

На раковине мыльница с уже обкатанным кусочком розового мыла. Граненый стакан с двумя зубными щетками и тюбиком зубной пасты «Клубничная». Между стенкой и ванной втиснута стиральная машинка. Круглая. Я такие помнил, но не думал, что ими кто-то до сих пор пользуется. Если открыть крышку, то там внутри прячется отжималка из двух валиков. Вставляешь между ними что-то мокрое, крутишь ворот, белье выжимается. Над машинкой — белый шкафчик. Открыл дверцу. Бутылка «Белизны», несколько бело-зеленых пачек стирального порошка «Лотос», сложенные аккуратной стопкой полотенца.

Глава 2

«Наверное, со мной случился какой-нибудь инфаркт или инсульт», — думал я, спускаясь вслед за отцом по узкой лестнице типичной хрущобы — стены сверху коряво побелены, снизу покрашены в уныло-зеленый, который на втором этаже сменился на веселенький зеленый. Как будто краски не хватило, пришлось бежать за «догоном», а в магазине остался только цвет тюремного сортира. Сквозь слой относительно свежей краски все еще можно было рассмотреть петроглифы народного творчества. «Огрызкин — шпион!» «Коля+Таня=» Дальше сначала явно было написано «любовь», потом слово старательно закорябали, а сверху написали что-то другое. Но это самое другое дорисовывали либо углем, либо краской, так что под темно-зелеными потеками финальная версия равенства для истории не сохранилась.

Рядом с обшарпанной деревянной дверью на втором этаже было больше всего картинок и надписей. Виселица, какие в тетрадках рисовали, довольно талантливая рожица безумного человека в очках с всклокоченными волосами и почему-то разнокалиберные гуси. Ужасно хотелось спросить отца, что за человек обитает за этой дверью, но я сдержался. А то еще решит, что меня надо не в лагерь пионерский, а в психушку отправлять.

Лямки неудобного рюкзака врезались в плечи. Этот нелепый круглый мешок с как попало нашитым клапаном, кажется вообще не приспособлен к ношению на спине. Мы еще на первый этаж не спустились, а я уже иду, подставив ладони под лямки, чтобы те в ключицы не врезались.

Причем самым тяжелым в этом рюкзаке, кажется, был тот самый мамин сверток с пирожками. Что она туда еще положила, интересно? Кирпичи? Гантели, чтобы я про зарядку не забывал? Тургенева восемь томов?

Жесть... И ведь с такими рюкзаками люди в многодневные походы ходили...

Отец толкнул дверь, мы шагнули в темный «предбанник», дверь с грохотом вернулась на свое место, а мы оказались в полной темноте. Ненадолго. Шаг во мраке, и толкнуть следующую дверь, и вот уже вокруг раннее июньское утро. Ласковые солнечные лучи запутываются солнечными зайчиками в листьях сирени. На лавочке перед подъездом, невзирая на ранний час, уже заседают три бабульки. Одна в платочке, платье в цветочек и шерстяной коричневой кофте, другая — в пестром фланелевом халате и с зачесанными назад седыми волосами, скрепленными полукруглым серым гребнем, и третья в югославском спортивном костюме и вязаном беретике. «Интересно, откуда я знаю, что костюм югославский? — подумал я. — Сейчас и страны-то такой больше нет...»

— Здрассссьте, девушки! — отец осклабился, показывая, как он рад видеть этих бабушек. Но те зыркнули на него недобро и не удостоили его приветствие ответа. Вместо этого они повернулись главный калибр сплетнелокатора в мою сторону.

— Кирюшенька, а ты в лагерь что ли собрался? — приторным голосом запела бабулечка в платке. — А в какой?

— «Дружных», — говорю, вспомнив, что было на путевке написано.

— Это от трансмаша который? — встряла другая бабка, в беретике. — А что же мать тебя в «Гренаду» не отправила? Там и туалеты нормальные, прямо в домиках, и коллективы разные творческие туда выступать приезжают... А «Дружных» — это же аж за Павловкой, целых полтора часа езды!

Я беспомощно посмотрел на отца. Тот хлопнул меня по плечу, придавая импульс двигаться прочь от любопытных старушек, а сам снова широко улыбнулся.

— В «Гренаду», девушки, можно было только на одну смену, а мне на заводе дали сразу на все три, — сказал он, заложив большие пальцы под ремень.

— У меня внучка тоже в «Дружных» сегодня едет, — поджав губы сказала третья, в халате. — Светочка. В одном отряде, наверное, будете, вы же одного года. И не слушай их, хороший лагерь. Что вам сейчас до тех туалетов?

Услышав про туалет на улице, я слегка приуныл. Честно говоря, день назад я даже думать не мог, что когда-нибудь снова столкнусь с кошмаром класса «дырка в полу». Но уже через минуту об этом забыл.

Мы прошли через двор, образованный двумя домами, повернутыми подъездами друг к другу. У одного подъезда фырчал ушастый запорожец, вокруг которого суетились двое мужичков в брезентовых штормовках. Один пытался упихать под капот спортивную сумку, и если бы я не знал, что у запорожца багажник спереди, то решил бы, что дядька сбрендил и пытается засунуть вещи в двигатель. А второй прилаживал здоровенный куль защитного цвета ко второму багажнику, на крыше. Маленькая машинка жалобно поскрипывала и проседала. Даже казалось, что на туповатенькой морде железного трудяжки появилось страдальческое выражение.

Других машин во дворе не было. Зато имелась унылого вида горка, полукруглая лестница, памятная мне еще с детских времен и конструкция из металлических трубок, к которой раньше явно прилагались веревочная лестница, канат и кольца. Но сейчас там остались только скобы, к которым это все крепилось.

В песочнице под квадратным грибочком деловито копались два малыша неопределенного пола лет, наверное, трех. Никаких мам или бабушек их не пасли.

Мы прошли сквозь небольшие заросли деревьев, в глубине которых я приметил чуть косоватую конструкцию из досок и веток. Явно пустующий штаб местных пацанов, только они или спят еще, или их тоже отправились отбывать смену в пионерских лагерях. А потом вывернули на улицу.

Я шагал по асфальту, автоматически перешагивая через трещинки. Надо же, стоило оказаться в детстве, как тут же включились давно забытые инстинкты и суеверия. На трещины сначала было наступать категорически нельзя, потому что... А вот объяснения были разными. Например сначала мы считали, что нельзя наступать, потому что если вдруг землетрясение, то любая из крохотных трещинок превратится в расщелину с кипящей лавой внутри, и ты в нее упадешь. Потом кто-то сказал, что каждая тринадцатая трещина в день обязательно приносит неудачу. И что если немножечко, то можно, но нужно следить, чтобы не больше тринадцати. Потом случился бунт против диктатуры суеверий, и мы стали ходить, стараясь наступить на все трещины в доступной видимости, чем изрядно бесили родителей, но объяснять им все было нельзя, они же взрослые, все равно не поймут, только запретят, поставят в угол и лишат сладкого. Правда, я родился как раз в 1981... А всеми этими суевериями мы страдали еще до школы. Может, в год моего рождения про опасность трещин еще никто не подозревал...