Пираты Великого Новгорода. (1). Сокровища Тёмных альвов

1 (1). Пролог. Где-то под небом Эстляндии

ВНИМАНИЕ, это черновик. Пусть и подрихтованный, но всё же. Выглаженная, выпестованная, дополненная и расширенная версия текста, только в бумажной книге!

ВСЕ ЧАСТИ ДОПИСАНЫ и опубликованы. Разделение потребовалось для того, чтобы а) усложнить жизнь промышленным ворам авторского контента; б) получить за свой труд хотя бы символическую благодарность от вас. Ссылки для прямого перехода вы найдёте в аннотациях.

* * * * *

В те времена, когда Русь была раздроблена и разорена, когда одни князья подчинялись Хану, а другие склоняли головы перед орденами Крестоносцев, когда о независимом правлении и помыслить было нельзя, появились они. Рождённые новгородской вольницей, не ведающие ни страха, ни трепета они возникали всюду, где пролегало русло реки, и обрушивались на неприятеля внезапно, как молния, и громили суда, форты и прибрежные города от Норвегии до Каспийского моря. В ответ на вторжения в русские земли они разгромили древнюю столицу Швеции Сигтуну и обложили данью саму Золотую Орду! Передвигающиеся быстро мобильными боевыми группами они, по сути, были первым русским спецназом, и звались они – ушкуйники...

* * *

Но оставалась ещё сила, не готовая отступить перед натиском молодцев Нова Города. Закалённая в подземельях Тёмных альвов, она лишь ждала своего часа, чтобы окрепнуть и вновь стать во главе населённого людьми Мидгарда...

* * * * *

Тёмное, грузное небо оседало с сосновых верхушек на топкую землю. Ивы сгорбились, точно угнетённые страхом, и всё живое притихло, будто в одночасье решив не высовываться. Это были места сиятельных гербов и бродячих музыкантов, места беретов с перьями и высокой линии дамского лба; места, что отреклись от права сильного и теперь искали новые мерила и формы, приноравливаясь к новым временам, и кисейные они сразу же пали от древней жестокости, ставшей для них непривычной.

То, что заявилось сюда днём, заявилось в тайне и вроде как совсем неприметная мелочь, но уже к вечеру покорило всю округу. Теперь оно окрепло и двигалось поступью размеренной и твёрдой прямо к опушке, втаптывая сумерки в жидкую грязь и подминая Высокое Средневековье[2] под законы давно забытой эпохи. Оно – это нечто необычное, чьи облик и повадки, чью стремительность здесь невозможно было объяснить. Оно ни на что здесь не было похоже. И вот бородатые, как викинги, воины, одетые в лёгкие, как у викингов, доспехи и мохнатые, как у викингов, куртки, вооружённые, как викинги, топорами и мечами, перешагивали через тела только что поверженных ими крестоносцев. Их стальными руками и дубовыми плечами было взломано очередное сопротивление и добыта очередная победа. Им осталось нанести всего один удар – и они сходились в полукольцо вокруг последнего РЫЦАРЯ, конь которого увяз и захлёбывался в болотной трясине.
——————
[2] Высокое Средневековье – период европейской истории приблизительно с 1000 по 1300-е годы.
——————

Воинов было до сотни – отряд небольшой, но маневренный и бойкий, идеальный для внезапных засад и летучих набегов и будто нарочно созданный вести охоту на врага, как на редкого зверя. Они могли выслеживать его месяцами и заходить за ним в такие дали, куда и на крыльях-то подчас не осилишь. Атаковать умели так, что противнику для защиты некогда было сорганизоваться, а если тот и успевал, то их боевому мастерству, помноженному на дикую ярость, уже ничего не мог противопоставить.

Их стойкость к вражьим кистеням и копьям превращала лихие авантюры в боевые подвиги. Подчас она была сродни неуязвимости. Как будто заговорённые они практически не знали потерь. Впрочем, это не даровалось им каким-либо колдовством, а достигалась способностью никогда не забывать, что такое опасность, и уж тем более помнить, что такое смертельная опасность, роковая. Лучшим способом сберечь свои головы стал для них отказ от любых ожиданий. Они всегда нападали первыми. Разве что иногда враг сам настигал их, но и в этом случае в оборону они не становились, а отбивались молниеносной встречной атакой. Неотвратимый натиск, бешеный напор был их ключевым тактическим приёмом. И если кто попадал в прицел их стрел, мечей и топоров – уже от них не спасался. В этот раз одному всё же посчастливилось удрать, хотя и его они выследили и достали очень быстро.

Рыцарь пропадал. И всего обиднее, что не во славе неравного боя, не в горячке сражения, а вот так, после бегства, спрятавшись под балахоном с головой, затянутый трясиной, как какой-нибудь ловец пиявок – беспомощный и невезучий. Подбитая куропатка была бы куда более тяжёлой добычей, чем он, и это внушало воинам ложное ощущение победы. Если враг стоит – значит, он ещё дерётся. Бойся иллюзий, что твой неприятель повержен, покуда его предсмертный хрип не унавозит землю под твоими сапогами!

Положение Рыцаря, казалось, не могло вызывать у противника никаких опасений. Закончить с ним было делом одного копейного броска, но по какой-то причине налётчики не решались даже на этот бросок, а выстроились и встали, сотня против одного, и стояли вокруг, и смотрели, будто разглядели в нём что-то. И это «что-то», гибельное и зловещее, как дыхание бездны, притушило их рвение и охладило их пыл. Срываясь с кончиков его рано поседевших волос, оно и и́х головы как будто посыпало преждевременным пеплом.

Молодой, девятнадцатилетний воин, черты которого, как у викингов, размазались по забрызганному чужой кровью лицу, на чистом русском удивился преткновению атаки:

— Почему ты медлишь, атаман[3]?
——————
[3] Командир боевой ватаги на Руси назывался «ватаман». Здесь же используется термин «атаман» как более поздняя и привычная для современного языка адаптация.
——————

1 (2). Пролог. Где-то под небом Эстляндии

По небу громыхало до самого позднего часа. Молнии терзали чёрное небо, как волки терзают вздутую тушу, но из неба не проливалось ни капли. Уже глубокой ночью, когда в безлунной темени и филин не разглядел бы собственных когтей, над полем брани там же, где-то в Эстляндии, появились две пары огоньков: иссиня-голубые те, что покрупнее, и по-кошачьи зелёные те, что помельче. Их свечение оставляло за собой лучистые следы, а следы растекались по рыхлой беспроглядности мягко, точно прослойка крема в торте между коржами. Высота, на которой они отстояли от земли, была примерно одинаковой, при этом зелёная пара огоньков была куда подвижней голубых и постоянно то опускалась ниже, то поднималась обратно, то поворачивала на сторону, то снова обращалась вперёд. Казалось, они, точно фонарики, что-то пронырливо ищут, ориентируясь в кромешной темноте легко, как ясным днём.

Но вот они остановились, дважды моргнули, и с их стороны послышался негромкий, но уверенный женский голос:

— О-хо-хох, Белёночек, напрасно я доверилась рунам. Нет здесь моего сына. А где он – я ума не приложу. Но я точно знаю, точно знаю, что он жив. И я чувствую, что ему очень худо. Что беда с ним, Белёночек, стряслась или стрясётся... Не будем тратить время зря – летим скорей дальше!

И вроде бы женский голос всё сказал, поставил восклицательную точку, но вдруг он начал отвечать, словно вступил в диалог, в котором голос оппонента только этой женщине и был слышен:

— Да, руны показали, что он должен быть тут, но тут его нет – почему ты споришь?.. Да – выходит, я ошиблась, ты доволен?.. Вот и я недовольная тоже – засим, полетели скорей, покуда наше недовольство разочарованием не стало. Чует он!.. Ну, кого, кого тут можно найти, когда ни следочка?! Ты такой чудной – поищем ещё, говорит! Я чую не хужей тебя, и я говорю, что нечего тут более искать... Тетёшкаемся попусту, хватит. Ливанёт сейчас и последние следы смоет. Всё, довольно, не спорь, летим и сверху будем глядеть.

Сквозь тучи прострелила гроза, и на землю хлынуло, наконец, как из водопада. Лужи набрались по щиколотку всего за несколько мгновений, уж и мечи в них потонули, а градины дождя всё яростней бились о грязь, втаптывая в неё тела поверженных и вымывая из неё улики преступления против честной битвы.

В чёрной густоте непогоды послышался шелест, будто гигантская птица раскрыла мокрые крылья и стряхивала с них воду, готовясь сорваться вверх. Два иссиня-голубых огонька расширились и обратились наверх, как вдруг приготовления были оборваны тяжёлым стоном, еле-еле поднявшимся от земли:

— Люба... Мила...

— Что это? — загорелась зелёная пара.

Стон повторился:

— Люба... милая моя...

— Где он, Белёночек, ты видишь?

Предсмертная агония выталкивала этот стон из неизвестной груди, чтобы скорей расчистить путь для исхода души в вековечные, небесные сферы. Судорожный хрип умирающего цеплялся за этот стон крючьями последних вздохов, словно пытался заткнуть им смертельную рану, но отлетающую душу удержать уже был не способен.

Зелёным огонькам стало ясно, что у них нет ни единого лишнего мгновения, ни одного дополнительного мига[6] – и они вспыхнули так, как вспыхивают глаза мастера, столкнувшегося с новой задачей. Под их лучики выдвинулись из темноты женские руки. Большие пальцы пробежались по подушечкам других – и тут же в ладонях образовались два аккуратных белых шарика, горевших ярко и неистребимо, искрившихся как будто чистым серебром. Они осветили узкое лицо по-кошачьи красивой женщины в измокшем капюшоне изумрудного цвета, а под ним, на земле – контуры мужского тела в лёгких доспехах.
——————
[6] 1 миг древнеславянской системы мер можно приравнять к 49*10-9 современной секунды, а 1 мгновение – к 1*10-4 секунды.
——————
Стон не прекращался:

— Любомилая моя... это ты?

— Нет, мой хороший, — ответила женщина с зелёными глазами, — я – СЕРАФИМА. И, поверь, это для тебя сейчас куда лучше.

Она села на колени и подвела ладони с белым светом ближе к лицу стонущего, чтобы рассмотреть его раны, но внезапно громыхнуло так, что от чёрного неба к чёрной земле сквозь чёрную ночь пробился белый ствол молнии и выбросил на все стороны свои кривые ветви. Огнеярая тень от них накрыла поляну – и Серафима в подробностях разглядела перепачканное дождевой грязью, обескровленное лицо молодого, девятнадцатилетнего воина с разодранной шеей. Она захлопотала, полная желания помочь, но вдруг замешкалась и взглянула внимательней, напрягая глаза.

Оставаясь на коленях, она продолжала смотреть на «хорошего», но смотрела уже без сочувствия и материнской ласки, как поначалу, а напряжённо, осмысливая что-то такое, что сильно её обеспокоило. Она словно передумала выручать его по какой-то очень существенной причине, ввергнувшей её в ступор. Она бы, наверно, так и сидела в задумчивости без движения, но за спиной живо моргнули голубые огоньки, и Серафима встрепенулась, поднялась на ноги, хлопком сомкнула ладони и, растерев в них световые пучки, стряхнула остатки магии прочь, как посудомойка стряхивает с рук лишнюю воду.

— Нет, Белёночек, — ответила она, — мы спасать его не будем... Не спорь! Мы спасать его не можем! И с собой мы его тоже не можем забрать... У меня здесь нет власти... Я вижу Тьму за ним. Вселенскую Тьму, что дышит копотью из огненного жерла. И Свет. Могучий Свет, которым дышит он сам. Чья сторона одолеет – этого мне видеть не дано. Но я вижу, что ему предначертан особенный путь. И на этом пути однажды возникнет шанс для моего сына.

А несчастный, потерявший возлюбленную где-то в закоулках предсмертных миражей, даже не подозревал, что ему уготована какая-то необыкновенная судьба с громким финалом то ли во Тьме, то ли во Свете. И Серафиму он не слушал. Он лишь смотрел закрытыми глазами на бесценный образ и стонал – тихо, чисто, по-детски безобидно, – погружаясь всё глубже и глубже в бесчувствие:

2 (1). Письмо из Новгорода

— Да не прижимай ты деньгу-то, не прижимай! Спробуй, вкуснота какая – а-йай, сам бы ел, как от ребятёнка родного для тебя отрываю! А будешь скряжничать – другому продам, потом вдвое уплатить захочешь, да поздно будет! Куль, куль бери, смелей отсыпай, не собирай крохи!..

В Великом Новгороде шла торговля – широкая, словно разгуляй, и неугомонная, как беготня беличьей стаи по сосновым ветвям. Десятки лавок и сотни лотков, а на них и россыпью товар, и рулонами, и штабелями! Ходи, гляди да пробуй – за день всего не обойдёшь, не осмотришь и не опробуешь! Не торг, а торжище, и раскидывалось новгородское торжище по правому берегу реки Волхов напротив могучего кремля, с которым оно соединялось Великим мостом, и не было на земле человека, которого это событие не поразило бы размахом. 

— А в пядях это сколько?

— Хе, в пядях!.. Али ты московит, чтоб мелочиться? Дюжину локтей[7] отмерил – с запасом тебе!

— Не, это много.

— Бери, говорю! Больше – не меньше...
——————
[7] В русской системе мере куль являлся мерой сыпучих тел и составлял 100,33 кг. Локоть, наряду с футом, аршином и саженью, был мерой длины и равнялся 45 см, тогда как пядь была равна 17,78 см.
——————
По рядам неспешно, словно вынюхивая особо нужную мелочь, прогуливался невысокий тип с желтоватой и грубой, как чёсаное лыко, бородой. Сверху лицо по самую переносицу закрывала войлочная шапка – самая обычная для любого новгородца в это переменчивое, майское время года. Он вёл себя тихо, незаметно, в споры с торговцами не вовлекался, с покупателями не толкался, и могло показаться, что он отирается здесь вовсе без цели, однако он строго держался определённого маршрута – и значит, цель у него всё-таки была.

Продавцы, перекрикивая друг друга, звали его подойти к прилавкам:

— Кваску, мил человек, освежить нутро и голову – на меду, на яблочках, а?

— Леденцов, пряников сладких – для себя, для мал детишек, для жёнушки?

— Бусы, бусы возьми – любезная ох и благодарная будет! Каменья, жемчуга – чисты, что русалочьи слёзы!

— Мехов не угодно ли?

— Прошу ко мне, коль обновочку ищешь! Смотри, каково – бисером шито! А ткань! Ажна от Хазарских берегов – хлопком зовётся, ни у кого на всём Торгу такого нету! Не ткань, а всё одно, что кожа вторая!

У торговца тканями Желтобородый и остановился. Сделал вид, что заинтересовался рубахами, а посматривал на его кожаные сапоги.

— Точно, как московские сработаны, — позавидовал он.

— Так московские и есть, — топнул торговец, красуясь. — Мягкие, нежные – хоть на руку надевай. Этим ходом взял, и они ещё лет пять всё как новые будут. Глянулись? А что, уступлю, коль не поскупишься.

Приветливость торговца подкупала, но Желтобородый расставаться с деньгами не спешил, опасаясь нарваться на подделку.

— Точно ли московские, аль болтаешь?

— Как есть московские, — выпучил торговец глаза, — побожиться могу! В Москве усмарём[8] изготовлены – в Москве я сам лично покупал! Такие сапожки новгородцу чести не уронят. Примеришь?
——————
[8] Усма́рь – кожемяка и сапожник в одном лице.
——————
— А как же ты в Москве покупал, ежели Марфа торговым людям ходить в Москву запретила?

При напоминании о посаднице Марфе торговец надул щёки, словно большую обиду имеет на неё, и заявил:

— Этим путём ходил ещё мой прадед.

— Так давно уже быльём поросло всё, что делалось в прадедову пору, — усмехнулся Желтобородый.

— А вот ей, кукиш! Поросло! Ничего не поросло! — Торговец завёлся, раздухарился и, как человек, не знающих границ, без страха выпустил весь свой внутренний бунт: — В ту пору ни Марфой, ни её фамилией Борисовских не пахло даже! В ту пору посадниками такие люди сидели, что Марфа против них, как погнилушка во рту против доброго кулака, но и они старых традиций и дело рода не смели нарушать. А эта – что? Для Марфы что – нету старого закону? Запретами обложила: то нельзя, это неможно! Она что, не из новгородских разве? Не знает, что о запретах только Вече может постановить? Одним словом – баба! Ничего святого... Но пусть покуражится напоследок. Мы вот вскорости Матвей Анциферыча посадим – другая жисть тогда зачнётся. Тысяцкий – он человек правильный. Тысяцкий – он... Ты заходи, примерь сапожки-то.

— А мы – это которые?

— Мы – это господа новгородцы.

— И чем же Матвей Анциферович будет Марфы Ивановны лучше?

— Да всем...

Торговец поймал взгляд Желтобородого, так что тому сделалось не по себе – он испугался. 

— Ты, мил человек, сапоги-то будешь примерять? Что ты всё выспрашиваешь? Уж не марфин ли соглядатай?

Он непроизвольно подался назад, словно желая уйти от этого разговора, но покупатель просто так уходить не собирался и тоже заступил за прилавок.

Торговец оторопел:

— Ты куда?

— Пойдём-пойдём, — ухмыльнулся тот в жёлтую бороду, пихнул болтуна в заднюю дверь и сам вошёл за ним тяжёлым шагом, — примерим...

* * *

Новгород.

Великий Новгород.

Господин Великий Новгород!..

Это сочетание слов каждый новгородец произносил с придыханием, успокаивая рукою сердце, готовое одновременно и зарыдать и запрыгать от неизъяснимой любви к своей родине и к славе собственных предков. Давно миновали те времена, когда Новый город назывался Великим лишь по своему расположению[9]. Теперь про Новгород, как и про Киев, говорили, что он «величием сияющий». Но если Киев подкосила Орда, и ему на многие годы не до сияния стало, то Новгород разорения не знал и добился того, что стал именоваться Великим не только из-за местоположения или амбиций, но и по сути, построив одно из крупнейших в истории Европы государственных образований – причём построив таковое ещё в те времена, когда в самой Европе государства часто состояли не больше чем из одного замка и его питающих окрестных земель.
——————
[9] Согласно изводной этимологии, слово «великий» в русском языке означает «верхний». Отсюда тот Новгород, что на Волхове – Верхний, а тот Новгород, что на Волге – Нижний.
——————
На север Новгородская Земля доходила до Белого моря, на юге подступала почти к самой Твери, а на восток простиралась аж за Уральские горы, объяв силой вечевого, народного устройства племена и территории, на которых впоследствии возникли Архангельск, Торжок и Санкт-Петербург, где стояли и до сей поры находятся Псков, Выборг, Ладога, Вологда, Кострома, где расположились нынешние Петрозаводск, Киров, Валдай, Ухта, Сыктывкар. Всё это не самые приветливые для жизни края. Длинная зима, обильные снега, подзолистые почвы – вот, что досталось новгородцам по странному жребию судьбы. Но они не стали б никогда господами, если б от этого скудного царства не ухитрились добиться изобилия южных садов.