Пираты Великого Новгорода. (3). Сокровища Тёмных альвов

33 (1). Над угодьями штормовой великанши

ВНИМАНИЕ, вы открыли хоть и вычитанный, но всё же черновик. Чистовая редакция доступна только в бумажном варианте!

* * * * *

Чёрное крыло паруса, будто нож в мякоти сермяжного хлеба, отсекало серое небо от такого же серого моря. Ящероголовый флагман новгородца Луки Варфоломеевича шёл по открытой воде, животным ужасом разгоняя от себя бедовый непокой этих северных мест. Он шёл вперёд напористо и упрямо. Шёл не ради путешествия или торговли за жалкое серебришко. Не за новой землёй или связями, крепившими троны ничтожных смертных королей. Он шёл за золотом Магнуса, за золотом гнома Андвари, за золотом дракона Фафнира в подземную страну Тёмных альвов, и всё вокруг чуяло это своим диким нюхом, дрожавшим от предвестия бойни, как замёрзшая в будке собака. Казалось, будто сама природа присмирела под оскалом дракона и старалась быть незаметной. Ветер услужливо держал его на невесомой подушке, волны пресмыкались перед ним и лизали ему брюхо, а скалы вовсе съёжились, измельчали и не высовывались из-за горизонта.

В течение всего пути Лука стоял у самого носа, подставив лицо солёным брызгам, чтобы ни в коем случае не пропустить берегов. Впервые и как будто специально для этого похода он вооружился двуручным мечом. Огромным, тяжеленным, с чёрной рукоятью и чернённым клинком. Исполинская, широкогрудая фигура атамана смотрелась внушительно и веско. С таким оружием за спиной она вдохновила бы всех скульпторов и монументалистов, теряющих сон в поисках натуры для колосса. С таким оружием он казался победоносным и непобедимым, сам себя ощущал выше гор и шире морского простора, хотя со стороны его новая «игрушка» вызывала вопросы. Товарищи не понимали. Боевые товарищи делились меж собой догадками, пожимали плечами. Насколько сокрушающей силой обладал двуручный меч, настолько же он виделся им бесполезным из-за своего веса, когда, чтобы просто взмахнуть им, нужно было разжиться пупочной грыжей. Длина двуручного меча тоже не позволяла назвать его хоть сколь-нибудь удобным в ближней сшибке, которую ушкуйники практиковали. Тем не менее Лука выбрал именно его, и от этого был вдвойне красив, источая уверенность, чёрт побери, в собственной мощи. Он не таился разведчиков врага и, вытянувшись в полный рост, открыл себя для любых наблюдений, если кто-то вообще осмелился бы за ним наблюдать. Он был непоколебим, величественен и бесстрашен. Он не чувствовал ни холода, ни голода, ни жажды – его согревало жаром Кольца, им же питало ясность рассудка и напаивало тело и дух богатырской силой.

Ватаганы не были в курсе его истинных планов, и тайных помощников на пальце с магическим эффектом насыщения они не имели. Как всех нормальных людей, их и голодом терзало, и усталостью. До свеев оказалось не так близко, как намечалось по картам. Вернее сказать, фьордов они, действительно, могли бы достичь быстрее, чем проголодаться, но несколько очень соблазнительных для десанта заливов пропустили только потому, что викинг Один, постоянно сверяясь с рунами и многозначительно мыча, настаивал на том, что им нужен замок Бьаркей в Халогаланде и что идти нужно именно к нему.

Шли. Закусывали губы, стискивали зубы, врезались в вёсла и отталкивались от волны дальше на запад. Это сейчас море утихло, а на первых порах шторм не оставлял ушкуйников в покое. Несложно предположить, что сталось бы с речными судёнышками здесь, не будь они скреплены меж собой по парам, наподобие катамаранов. Опирались лодками о море, как ногами о землю, однако борьба с волнами всё равно выматывала изрядно. Хорошо ещё, что дело обернулось лишь потерей времени, и удивительно, как никто из ушкуйников в такой борьбе не вывалился за борт.

По пути им пришлось дважды прибиться к островам ради оленьего мяса и растрясти пару скандинавских деревень на запасы хлеба и овощей. Но даже несмотря на это, они подвывали друг другу опустевшей утробой и украдкой дивились нечеловеческой выносливости своего командира. Чтобы не взвыть в голос, ушкуйники, сидя на вёслах, время от времени развлекали друг друга спорами на религиозные темы и мерялись, чей бог сильней и правильней. К примеру, Шиша, который даже в крайне стеснённых на пищу обстоятельствах мог быть сыт одним святым духом, если тот дух исходил от Сварога[2], подначивал хлыновских викингов ревнивыми, ниспровергающими провокациями:

― Ну, и где же она, эта ваша великанша Ран? Море есть, а великанши нету. Смотри, широта какая, да всё тихо кругом. И вода спокойна, и сетями никто судёнышки не ловит, а? Может, всё-таки нет никакой великанши? Может, пора всё-таки признать, что и всё остальное у вас это выдумки, сказки? Ну, что скажете?

Викинги ничего не говорили. Они молчали, сомкнув на переносицах кустистые брови. С тех пор, как одинокий, одноглазый старик, странствовавший по их краям в компании двух воронов и двух волков, поведал их предкам об Асгарде, Мидгарде, Хельхейме и прочих мирах, появилось много новых данных. В частности, стало известно, что Земля – круглая и вращается вокруг Солнца. И пусть христиане упрямо оспаривали этот научный факт, всё же представление о мире со времён Христа сильно изменились, а со времён Вёльвы[3] и подавно, поэтому продолжать утверждать, что он нанизан плоским слоем на ствол Иггдрасиля[4], было уже как-то несерьёзно. Они не были в этих широтах с юных лет – кто знает, возможно, действительно, за это время многое стало другим. Внешне они оставались бесстрастными, но внутренне перепугались оттого, что им нечего ответить Шише ни на норманнском языке, ни на русском даже тремя всем известными, простейшими словами.
——————
[2] Сварог – в мифологии славян Бог-творец и законодатель, Отец Небесный, мужская составляющая такой всеобъемлющей сущности, как Род, в пару к его женской составляющей – Ладе.
[3] Вёльва – божественная ведьма, согласно скандинавской мифологии, поднятая Одином из могилы ради пророчества об истории начала мира и его конца.
[4] Иггдрасиль – в скандинавской мифологии исполинский ясень, древо жизни и судьбы, являющийся вертикальной основой вселенной и соединяющий различные миры: небесный, земной и подземный.
——————
Но если бы они прислушались к свисту ветра на закате, если бы были чуть внимательней к шипению волновых гребней, то расслышали бы грудной голос, похожий на женский, растягивающий норманнские слова в монотонной, как будто ритуальной, песне, убаюкивающей на вечную ночь:

33 (2). Над угодьями штормовой великанши

Когда успокоилось под лодками, страсти разгорелись на борту. Каждый отстаивал своего бога, хрипел за него, демонстрировал готовность пролить во имя его кровь в поединке – словом, началось всё то, о чём сам Лука ещё в Хлынове предупреждал посла московского Князя Фому Ильича.

Раскачался даже флагманский ушкуй. Разлад на судне начал угрожать всему делу, но, конечно, всё началось не из-за богов, а просто потому, что люди элементарно хотели жрать. Голодные они ведь как заражённые бешенством: не видят ни преград, ни подспорья, не разбирают ни причин, ни последствий. Голодные переворачивают вверх дном огромные дворцы и вздымают на вилы тех, кто их вчетверо толще. Но и голодных можно приструнить, если держать их в узде скорых обещаний и при этом самому не брать в рот ни крошки.

― Крепче на вёсла! ― рявкнул Лука, молодцы поджали животы – и струг пошёл резвее.

Задние старались не отставать и тоже поднажали. Замыкающим шёл катамаран под управлением Соломона. Его команда гребла слаженно, о пустом не шумела – может быть, потому что была дружна меж собою и распрей не допускала, а может, потому что уважала задумчивость командира и помалкивала, когда молчал он.

Задачей Соломона было прикрывать спину всех, кто шёл впереди. В случае, если настигнет погоня или объявится засада, он должен был просигналить о том, что принимает бой, тем самым дав возможность остальным перестроиться для абордажной схватки. Но никто их не преследовал, на хвосте никто не висел – и Соломон зря сигналы не тратил, а уже не первый день мучился думами о том, что он здесь делает. Здесь, на гребнях простуженных волн, где с каждым новым гребком вперёд ледяная корка на вёслах становится всё толще – что ему понадобилось? Надо ли ему самому здесь хоть что-нибудь или он забрёл сюда только ради Луки? Почему он сейчас идёт за интересами Луки на Север, если его личное, хазарское счастье ждёт его на дальних Южных берегах – там, где мама, где сёстры, где дом, в котором его помнят родным и любимым и ждут? В котором ждут! А что же он? Он встал за Лукой только после того, как за ним встала Пава. Неужели всё из-за неё? Столько времени прошло – казалось, он вытер из памяти блеск её глаз, её улыбку. На что он надеется? На что он тратит последние силы лет молодых, а, возможно, и всей оставшейся жизни, если ему ещё столько сил предстоит натужить для поимки Вещей птицы?

Соломон давно жил среди хлыновцев, любил их, но по-своему – без привязанности и особых эмоций, – и прекрасно знал, что им по боку все высокие материи, защита слабых и долги перед родиной, если эти долги не возвращаются лирическим звоном монеты. Разбойники, что ещё сказать! Мотивировать их на подвиг могло только одно – нажива: ради неё они выслеживали по рекам флотилии и караваны, ради неё уходили в многолетние походы, ради неё бросались в пекло сражения с голыми руками. Поэтому Соломону никак не давал покоя вопрос: как Лука сумел побудить хлыновцев на то, что было нужно ему, но в чём ни один из них, по большому счёту, потребности не испытывал, и тем не менее превозмогал ради этого и холод, и голод, и чувство скорого приближения смерти?

Соломон вгляделся в монументальную, скульптурную фигуру Луки у драконьего носа ушкуя – и тот впервые показался ему каким-то одержимым, не по-человечески страшным человеком...

* * *

За вёслами скоротали ещё денёк и ещё ночку. Встретили новое утро. Гребли уже так долго, что начало казаться, будто заблудились и конца походу не будет. Послышался ропот, кое-где начали пререкаться и саботировать вёсельный труд. У родных рек есть берега, там всегда знаешь, где исток, а где устье – тут же всюду, куда глазом ни кинь, устье сливалось с истоком в один бесконечный круг погони за миражом пристанища.

Ушкуйник КОВАЛЬ, прозванный так братьями за гибкость стана при одновременной его стержневой непоколебимости, поднялся с лавки и упёр в бока хрустящие силой кулачищи:

― Не будем дальше грести! Не будем, хоть тресни, Лука, покуда точный путь не укажешь!

Это был вызов. Прямой, неприкрытый – собственно, как все недовольства, которые молодцам случалось друг к другу иметь. К нему присоединилось ударное ядро назревающего бунта, и Луке надо было реагировать.

― Не будешь грести? ― обернулся Лука к Ковалю грудью, словно повернул на стену стенобитный таран.

― Не будем, ― стоял на своём тот, понимая, что если не он за всех, то никто тут за себя перед Лукой не заступится. ― Выводи нас к земле, или я подниму людей – и гребись оно ко всем чертям обратно.

Лука стиснул зубы, как будто сделал последнее предупреждение:

― Ты уверен, Коваль, что хочешь так поступить?

― Можешь попытаться заставить меня передумать.

Коваль был из тех, кто даже в безрассудстве своём стоит до конца, пока чувствует, что за ним – правда. Он был готов ко всему. Он всегда был готов ко всему.

Лука встал одной ногой на борт, чтобы другой перемахнуть на парное судно под командой бунтовщика. Вокруг было так тихо, что было слышно, как трещат натянутые нервы мужчин. Но вдруг поверх этого громового затишья разразился вороний крик – и викинг Óдин увидел тень от двух пернатых треугольников на затылке Шишы, сидящего на ряд впереди.

― Паккир гудир! Вид хéйма![7] ― воскликнул он, просияв от радости, что заставила его бросить весло, пасть на колени и выпустить через глаза наружу соль его хмурой души. Уже стоя на коленях, он раскинул руки широко в стороны и обратился к небу так, чтобы его было слышно, как можно выше: ― Пакка пер, оккар микла фадир Один!..[8]
——————
[7] Þakkir guðir! Við heima! ― Хвала богам! Мы – дома! (норманн.)
[8] Pakka þér, okkar mikla faðir Óðinn!..
——————
Он объяснялся с вороном так истово и так влюблённо, что молодцы на всех ушкуях остановились, а те, что наполняли дальний, наклонились к Соломону за помощью в переводе:

34 (1). У подножия Бьаркей

Ушкуи молодцеватыми грудьми врезались в земли древних норвегов. Ушкуйники тут же зарядили самострелы болтами, приладили щиты с тарчами на предплечья, одубевшие хваты рук перекинули с вёсел на сулицы и чеканы и без приказа, без приглашения, но с абсолютным знанием десантного дела вырвались на берег, подобно лаве из кратера – сплошным фронтом, мощно и неумолимо, чтобы ни у кого, кто их задумает встречать, не осталось бы никаких сомнений в том, что с ними лучше бы никогда не встречаться.

Первая линия заняла полоску и встала на колена, закрывшись круглыми щитами, как кудрявой стеной. В «кудряшах» сами собой образовались бойницы, в них просунулись железные стрелы и болты и стали зорко следить за колыханием каждого листочка, за передвижением каждой тени, пока вторая линия занимала полоску. Так, обеспечив безопасность и постоянно меняясь, ушкуйники все высадились на землю.

Их ждали.

Перепонка на глазу ворона Мунина дёрнулась вверх, словно щёлкнул затвор фотоаппарата, зафиксировав момент в тысячелетнюю память. Хугин как будто получил команду и тут же взмыл над кронами деревьев. Держась на воздухе так, чтобы его хорошо было заметно от кромки моря, с призывным криком он полетел далеко вверх, по направлению к главной замковой башне, донжону, где на флагштоке вяло болтался истерзанный ветрами флаг шведской короны.

― Бьаркей там! ― кратко интерпретировал Один и указал Луке направление к возвышенности через приморские леса, откуда вытягивалась башня. ― Нам туда.

Лука тут же организовал десантников:

― Идём полусотнями в три колонны! Боковые прикрывают самострельцев посерёдке!

Ватаганы не жаловались – понимали, что такое высадка на вражескую землю и насколько согласованными надо быть, чтоб не попасться. Выстроились, закрыв арбалетчиков щитами с обеих сторон. Однако пошевеливались не так споро, как Лука того бы желал, и он явил им пример устремлённости:

― За мной, братцы.

― Долго идти?

― Если не будешь болтать, то недолго! Дойдём, там освоимся и сделаем отдых.

― Пожрать бы.

― Все у меня наедитесь досыта, никого не забуду.

Обещание, в котором Соломон услышал скорее угрозу, нежели заботу, воодушевило молодцев. Они поджали животы, расправили плечи и организованными колоннами, по-шпионски безмолвно быстро миновали песчано-каменистые дюны и втянулись в леса.

Оставаясь начеку, ушкуйники преодолели гористые тропы и вышли на холмистую равнину, к замку, который сразу поразил их основательностью кладки. Они осматривали его издали, но он впечатлял даже издали. Стены в несколько ярусов, один выше другого, и слегка пологие для удобства обстрела сверху. Камни светлые и прочные лежали друг на друге плотно, как монолит. Угловые зубчатые бастионы были устроены так, что ни к одной из них не подступиться, не подставившись под залпы с соседних. По периметру крепость защищалась от атаки сходу глубоким рвом с водой, который тоже не очень был распространён в привычных ушкуйникам широтах, но который также надо было брать в расчёт, планируя захват. И в довершение ко всему – последний оплот защитников: донжон с дозорной башенкой и древком на макушке, с флагом на древке и с двумя во́ронами над флагом, не оставляющий нападающим ни единого шанса подойти к стенам замка незаметно. В общем, таких крепостей на Руси не ставили и проходить такие не умели, и ушкуйникам ничего не оставалось, кроме как в кратчайшие сроки этому научиться.

Штурм, надо отметить, никогда не был их любимым способом брать города. Разбойничья братия обычно действовала украдкой, атакуя незащищённые участки, заставая стражу врасплох, и уж точно никогда не лезла на стены оголтелой толпой – Юрьев был редчайшим исключением, повторять которое не было сейчас ни смысла, ни орудий, ни сил. Длительная осада тоже не подходила – нужно было управиться с Бьаркеем без промедления, пока сюда не подоспел Магнус с основной армией. Прикидывая, как это сделать лучше, русы заняли активную оборону – такую, что при надобности можно было бы и в контратаку развернуть. Против всадников установили заострённые колья – длинные, ухватистые, удобные для броска, что лошадей не просто остановят, но и прочь отгонят, а после, вылетев со свистом, настигнут их на скаку и завалят на широкие бока...

Пока одна часть простых воинов промышляла на охоте, а вторая сооружала лагерь, их атаманы собрались на совет. Под маскировочным навесом из веток и листьев военачальники единогласно постановили, что сразу бросаться на стены шведской крепости они не будут. Мол, безрассудным нахрапом молодцы в атаку не ходят. Да, на воде – бывает: если чёткого плана нет, то бьют всех подряд, кто не захотел откупиться. Но на суше всё иначе. На суше их противник куда манёвренней, и так ловко иной раз успевает сорганизоваться для обратного удара в лоб, что лбы у молодцев трещат потом неделю. Потому на суше они сперва всё досконально вызнают, вычислят, просчитают верную победу, а после поражают врага самым коротким броском из всех возможных. Отличная, бесперебойная схема, которая неизменно давала успех, но которая здесь, мать-и-мачеха, «ни вдрызг» не годилась.

Вычислить и просчитать – всё это замечательно, но что можно вычислить и что просчитать, когда ни о числе противника, ни о его качественном и племенном составе ничего неизвестно? Большое значение имело, есть ли среди защитников покорённые свеями норвеги, которые в глубине своей отмороженной гордости наверняка теплят огонёк вооружённого протеста, или же гарнизон на сто процентов укомплектован гвардией, преданной своему королю. Опять же играло роль сношение, что замок имел с самим Магнусом: голубиное, почтовое с помощью гонцов или сигнальное. И – ничего, никаких по этому поводу данных! Как, укрывшись по периметру на дальних подступах, ушкуйники смогли бы всё это прояснить?

Из-под длинных усов последовало предложение разделиться. Отряд, который, как вызвался Шиша, останется здесь, будет шуметь и гоношиться, неприятные песенки про Магнуса петь и частушки. Тут же, к примеру, всплыла частушка об упавшем с трона князе – переделали про Магнуса, получилось складно. Тактика Шиши заканчивалась так: