Пираты Великого Новгорода. (4). Пресветлый демон Биармии

1 (1). Пролог. Где-то на волжских притоках

ВНИМАНИЕ, это черновик. Пусть и подрихтованный, но всё же. Выглаженная, выпестованная, дополненная и расширенная версия текста, как и в случае с "Сокровищами Тёмных альвов", только в бумажной книге! Все ссылки вы найдёте в разделе "Обо мне" моего профиля.

* * * * *

В тяжёлые времена Ордынского владычества, когда главная добродетель русского князя состояла в том, чтоб получить от «всемилостивого» Хана дозволение править на собственной земле, лишь Господин Великий Новгород и младший брат его Псков держались непокорёнными и обороняли свой прежний уклад от вражеских пламени и меча. Только Новгородская Земля оставалась свободной от калёных цепей Орды и осмеливалась быть прибежищем для всех, кто не желал встать на колени перед грозными степняками. Её сыны, вольные ушкуйники, надёжно прикрывали рубежи своей родины. Их ватаги были непроходимы для неприятельского флота, как речные плотины, а их засады были губительны для незваных гостей, как речные пороги...

* * *

Рыская добычи, ушкуйники шныряли по густому пересечению рек и стерегли подходы к границам Новгородской Земли со всех направлений. Однако неприятель не собирался с этим мириться и однажды раздобыл против них совершенно новое, доселе невиданное оружие из самóй Биармии...

* * * * *

Утро только-только просыпалось, но было уже в дурном настроении. Хмурилось и закрывалось тучами от солнца, сырело и смердело, недовольно ворочаясь под одеялом из белой, водянистой взвеси, зажатой меж высоких речных берегов. В этой глуши, где обстановка и так-то ничего хорошего никому не предвещала, густой, как сметана, туман ещё больше нагонял жути. В тумане, словно галушка в глубокой тарелке, стояла и дрожала всеми деревяшками поморская ладья[2]. Прорвавшись сюда из льдов Студёных морей, тут она, казалось, оставила последние силы и встряла на реке прямо по середине течения.
——————
[2] Поморская ладья с 13-го века была особо прочным, наборным палубным судном, предназначенным для плаванья во льдах. Имела транцевую корму и навесной руль. Корпус разделялся поперечными переборками на три отсека с люками на палубе. В кормовом отсеке находилась каюта кормщика (капитана) и хранились мореходные инструменты. В носовом размещалась команда из 25–30 человек, и стояла кирпичная печь для приготовления пищи, в среднем отсеке был предусмотрен грузовой трюм глубиной до 4 м. Грузоподъемность большой ладьи достигала 300 тонн, длина – 25 м, ширина – 8 м, высота борта – 3,5 м, осадка – около 1,5 м. На ладье были бушприт и три мачты: первые две с прямыми парусами, последняя – с гафельным.
——————
Река была не широкая и не узкая, витиеватая, петляла, но не слишком. Её спокойное движение и глубина достаточно подходили для судов, вроде этого, созданного передвигаться исключительно по широкой и глубокой воде без каменистых порогов. Их много тут таких ходило. Но этот корабль отличался от прочих. В глаза сразу бросалась резная морда полярного медведя с устрашающим оскалом, которую мореходы крайнего севера приставили ему к носу. В остальном же поморская ладья отличалась от обычной тем, что обладала более широкой, устойчивой к шторму палубой, более высокими и усиленными бортами, имела три парусные мачты, три трюмных отсека с выходом через палубные люки, а также печку в носовой части.

Ладье, судя по виду, очень досталось в полярных широтах от наступающих холодов, и она рассчитывала отогреться на пути к низовьям Волги, но чья-то злая воля, явившись из тумана, парализовала её промозглым ужасом здесь, на холодных притоках. Волны с ехидным плеском задирались на её борта – борта поджимались, кукожились, как полоумный слон при виде мыши. Покачиваясь, испуганно скрипели реи.

По палубным доскам, оставляя густой кровавый след, «ехал» труп булгарского воина. Могучего сложения ушкуйник в устаревшем, круглом шлеме, но с современными бармицей[3], наносником и забралом на половину лица тащил его, зацепив боевым топором за шейные отделы. Подтянув мёртвое тело к корме, он поднял его одной рукой и той же рукой вышвырнул за борт – и крутые буруны схлопнулись над убитым, точно жадные губы.
——————
[3] Бармица – элемент шлема в виде кольчужной сетки, обрамляющей шлем по нижнему краю. Закрывала шею, плечи, затылок и боковые стороны головы; в некоторых случаях – грудь и нижнюю часть лица.
——————
На усилии, что у иного кончилось бы смещением позвонков, ушкуйник не проронил ни звука. Не то чтобы слова не сказал, а даже не закряхтел, не крякнул, не свистнул. Избавился от «мусора», как если бы выполнял обычную функцию. Впрочем, каким-то особенным такое поведение назвать было нельзя, ибо остальные члены разбойничьей команды тоже молчали, как глухонемые. Молча они перебирали трофейное оружие, молча реквизировали захваченный скарб и прочие дела тоже делали молча, машинально, точно по инструкции, неукоснительное следование которой сидело у них в спинном мозге. Вместо них горланили другие.

На палубе стояли и ерепенились около десятка булгар, выстроенных рядочком по центру как будто со специальным расчётом. Лица у них были побиты, одежда изодрана, доспехи иссечены, а общий вид говорил, что избежали они смерти только потому, что на то была воля победителей. Тем не менее покровительство ордынского Хана, под которым они приучились ни горя не ведать, ни беды не знать, побуждало их к гонору. Как птенцы в гнезде, ни на секунду не затыкаясь, пленники выкрикивали оскорбления, предупреждения и угрозы на плохо от ненадобности выученном русском языке:

— Эй, урус! Твоя наша давай отпускай – наша молчать о тебе перед Ханом!.. Урус! Отпускай! Сейчас отпускай!.. Кто бей посланник великого Хана – тот секир-башка получай! Отпускай сейчас, урус, давай, не то каюк твоя придёт!.. Свинья! Бар-рраны! Бараны тупой! Твоя не спрятать от Великий Хан, не скрыть от тумены[4] его! Конный тумены Орды есть огненный ветер! Они лететь твой земля  – твой земля гореть, твой женщина умирать, твой дети умирать! Все гореть, все умирать!
——————
[4] Тýмен – тактическая единица монгольского войска времён Великой Империи, численность которой составляла десять тысяч всадников.
——————
Казалось, ушкуйники ничего из этого «не понимай». Во всяком случае поведением они никак не отвечали, а что касается внешних эмоций, то тех и вовсе было не разобрать под забралом, прикрывавшем плоскость лица вплоть до кончика носа и оставлявшем для глаз небольшие, миндалевидные прорези, в которые ни сабля не могла просунуться, ни меч. Для тех, кто их не знал, они являли собой совершенную загадку. Единственное, что по тому же «мусорщику» можно было бы сказать определённо, так это то, что он был опытный воин, прошедший через жесточайшие передряги, одна из которых оставила память в виде грубого шрама с кривыми краями, спускавшегося сверху ниже длинных, соломенного цвета усов.

1 (2). Пролог. Где-то на волжских притоках

Седобородый атаман отнял мясистую ладонь от рукояти золотого шестопёра у пояса и медленно поднял забрало двумя стволами пальцев. Пленникам явился облик мужчины, находящегося в той поре зрелости, когда увяданием бывают захвачены лишь волосы и кожа, собравшаяся в рытвины морщин, однако мощь тела и крепость костей ещё способны дать фору любым молодым удальцам.

Бек охнул. Из-под седых, переросших бровей на него смотрели белёсые, цвета тумана, будто заплывшие в бельмах глаза и лицо – сухое, огрубевшее лицо живого мертвеца, холодного убийцы, не выражавшее эмоций.

— Моё имя – АНФАЛ НИКИТИН, — выкатились на пленника слова. — Где она?

Этого имени – сурового, как приговор – Беку никогда ещё слышать не доводилось. Но то, с какой твёрдостью, с какой уверенностью в эффекте оно было произнесено, дало ему понять, что милости от его обладателя, ждать не придётся. Значит, так тому и быть: тайну, вверенную Ханом, он даже за милость бы не продал, поэтому в вопросе «Где она?» решился идти до конца, чтобы там, где дóлжно уронить голову, не уронить чести.

Булгарин побледнел, на висок выкатилась градина пота. От страха язык стал заплетался, колени тряслись, но всё же ему хватило самообладания ответить:

— Твоя неправ, Анфал Никитин. Твоя бить караван, а караван ярлык иметь, а какой караван ярлык иметь – тот никто не сметь нападать, тот сам Великий Хан защищать. Воля Хан нарушать – Хан не уважать, Хан не уважать – секир-башка получать. — Бек скосил глаза на рядочек соплеменников и усилил голос специально для них: — Кто хоть язык, хоть палец шевелить и Хан не уважать помогать, тот, как собака, подыхать! Тот весь собачий род свой обрекать, того и щенки умирать и су..

Анфал дослушивать не стал. Утробно рокоча, он сдвинул брови – и в тот же миг из-за борта выбросилась петля из речных водорослей, схватила Бека за шею, вырвала с палубы и резко утянула в речной омут, разрывая на пути позвоночные диски.

— Там дорасскажешь, — проговорил Анфал и встал напротив следующего в шеренге.

Глаза ушкуйника играли, меняясь с белого на серый и обратно, как два гипнотических маячка. От взгляда этих жутких, околдовывающих глаз булгарин почувствовал, как перевернулось всё его нутро. Он затрясся, голова закружилась, а в носу надулся и лопнул пузырёк кровавых соплей.

— Где она? — повторил Анфал свой вопрос.

Булгарин зажмурился и, заикаясь, протолкнул через гортань дрожащие звуки:

— К-кто х-хоть язык, хоть па-палец шевелить и Хан н-н-не уважать п-помогать...

Петля унесла и этого.

Оставшиеся пленники, утратив спесь, как перезревшие одуванчики теряют пушок от дуновения, зароптали и принялись молить о пощаде, но, никого не слушая, Анфал отправил их за борт одного за другим тем же непостижимым образом: сдвигая брови и призывая из воды водорослевые канаты.

— Русалкам на потребу, — проговорил он, когда на палубе остался последний – самый мелкий, самый плюгавый и самый напуганный пленник.

И пока он устрашался приближением бельмоглазого гиганта, его товарищи, только что унесённые колдовством, приходили под водой в немой самозабвенный ужас и, опускаясь на дно, неистово драли на шеях верёвки, ибо на них, злорадно хохоча, уже набрасывались голодные русалки. Вертясь в воде дьявольским хороводом, лукавые красавицы в прозрачных, как лунный свет, одеждах терзали их острыми, как гвозди, зубами, выматывали и пожирали души, а сникшие тела стремительно уносили в мутную пучину...

Чтобы заглянуть последышу в лицо, Анфалу даже пришлось наклониться.

— А ты, сморчок, не булгарского племени, — догадался он по его более широкому, чем у волжских степняков лицу, по более узким глазам и простой, горшкового типа стрижке. — На поморянина похож.

Тот кивнул, подтверждая, что он и есть поморянин. Причём сделал это несколько раз, чтобы знак его согласия был отличим от дрожания подбородка.

— Так что, сморчок, — опёрся Анфал о колени, — покажешь мне, где та, что вы так яростно обороняли?

Мокрый, побитый, до заворота кишок перепуганный Поморянин, силясь что-то ответить, жалобно захлопал губами...

* * *

«Мусорщик» проворно спустился в трюм судна по ступенькам, огляделся меж бочонками груза, остановился у фронтальной стены и занял позицию с топором наизготовку. Следом за ним на лестницу ступили могучие ноги его атамана. Поморянина же вниз спихнул сапог ещё одного прихвостня Анфала – с арбалетом в руках.

Инерция толчка бросила пленника вперёд, но возле Анфала он остановился.

Анфал оглянулся на Поморянина дважды и нетерпеливо повелел:

— Ну! Показывай!

Плохо держась на ногах, перепуганный человечек с крайнего севера услужливо ткнул пальцем на деревянную стенку напротив «мусорщика» – мол, там она, там. Анфал в свою очередь кивнул молодцу, и тот уже собрался рубить, но едва замахнулся, как из-за бочонков на него выпрыгнул ещё один булгарин. Фанатично вопя и сверкая обнажённой саблей, он нацелился снести вору башку, но тот увернулся от удара каким-то чудом, застрявшим в боевых навыках вместе с опытом многочисленных поединков, и моментально вывернулся на контратаку. Булгарин, однако, оказался резвей и проскочил его, побежав прямиком на Анфала. Клинок сабли навострился главному разбойнику в шею и, несомненно, пробила бы её, если б не железная стрела, которая, фыркнув, вылетела из арбалета, поразила выскочку в грудь, отбросила и насмерть прибила к той самой деревянной стенке.

Всё произошло настолько быстро, что безумец, закончив собственную жизнь, даже не успел нарушить общего спокойствия. Добился он только того, что доверие к Поморянину было испорчено. Налицо имела место засада, и никто иной как Поморянин привёл ушкуйников в неё. По закону войны, пленник, не оправдавший доверия, которое и без того непрочно, как гнилая леска, приговаривался на месте. Не дожидаясь особых распоряжений, арбалетчик приладил на ложу новую стрелу и взвёл курок, а Мусорщик развернул на Поморянина топор, слегка задев локтем остывающий кусок мяса на стенке.

2 (1). Поезд княжеской невесты

С того момента, как Смиргаал подхватил ушкуйников с волны, минуло не более года. А если точнее, то два раза по четыре седмицы. Этого времени мало, чтобы острота воспоминаний притупилась, но достаточно, чтобы они сложились в легенду.

Сокровища Тёмных альвов, сгинув в глубинах Подземелья и Северных морей, унесли с собой и проклятье, грозившее полным переформированием Вселенной с попутной гибелью человеческого рода. В ордынских степях, в русских полесьях, на южнославянских равнинах, на италийских холмах и близ нордических фьордов люди вдруг сами собою опомнились. Как будто зенки разлепили с пропоя. Почесали затылки, поскребли по загривкам и не волчий подшёрсток обнаружили там, а нежную человеческую кожу. Пусть ненамного, но стали терпимей и честней. Меньше дрались и реже скалились друг на друга. Рвачество перешло в здоровое желание выгоды «за дело»; алчность, властолюбие, жестокость отвалились с их сердец, как сухая грязь с кожаных сапог, и открыли место для блеска честолюбия. Вопросы денег стали чаще решаться трудом и соблюдением договора, а споры о правах – вершиться по мудрости предков. И жизнь пошла легче и не то чтобы веселей, но не так угрюмо и обречённо, как прежде. Новгородцы более не искали корень зла в москвитянах, а раздор между Великим Новгородом и Москвой скис до уровня взаимной, персональной ненависти Марфы и Князя.

Помня о Марфе, КНЯЗЬ, однако, и о себе нисколечко не забывал. На исходе десяти недель пребывания Кристен в Можайске он таки вызвал её в столицу под митрополичье благословение – свадебку играть. Весть об этом сначала попала в руки можайскому князю с белым голубем, затем была передана СОТНИКУ, ну а тот уж лично взялся обрадовать «государыню» за завтраком, вызвав у неё приступ кашля и окончательную потерю аппетита.

Снарядились. Двинулись.

Поезд княжеской невесты состоял из семи кораблей и вооружённой дружины личных телохранителей Великого Князя, двигавшейся посуху с обозом из кузницы, музыкантов и походной кухни. Дополнительно можайский князь отрядил ему в помощь собственную команду разведчиков. Прекрасно осознавал, что лишает свой город глаз и ушей, тем не менее пошёл на этот риск из уважения к верховной власти, а главное – из персональной симпатии к КРИСТЕН.

Руководил переездом московский Сотник Бобров. Распоряжения он отдавал прямо с флагманской ладьи, раздуваясь от заслуг, точно парус. Помимо десятка вестовых при нём состояли новоторское, тверское и можайское посольства бояр, часть боевой команды, ближние слуги, главная кухня с припасами питья и пищи, текстильный скарб невесты и её прислуги, сундуки с подарками и прочие личные вещи, среди которых белая лошадь, а также драгоценные «камушки» из того ожерелья, что протянулось по судьбе будущей московской княгини от герцогского прошлого до настоящих времён: тётка БОННА и юноша УЛЬРИХ.

Сама же Кристен шла берегом. И не в упряжке шла, не в повозке, не на коне, не на носилках, а натурально – ножками, среди прислуги из можайских «девчоночек», с которыми так подружилась, пока свыкалась с приговором, что уже ни минуты не желала без них находиться. Шла с ними нарочно пешком, чтоб как можно медленней; чтоб путь к нелюбимому казался длиннее; чтобы подальше держаться от того, кто одной лишь бородатой физиономией напоминал ей о постылом московском женишочке.

Кристен своих девчоночек жалела, украшала, и в «плетёных корытцах», как она прозвала лапти, ходить не дозволяла, а обувала их в аккуратные, модные в Европе сапожки из красного сафьяна и баловала всякими жемчужными и серебряными мелочами. Её прихоти стоили денег. Необходимость исполнять их она объясняла Сотнику простым и понятным условием, что «иначе вообще добром никуда не поедет и по своей воле ни за кого не пойдёт». Добившись своего однажды, а после повторив успех, Кристен взяла в привычку злоупотреблять. И то ей не так, и это не эдак. И виноград слишком кислый, и печёным яблочкам корицы не достаёт. Более того, считала, что она ещё скромничает, что заслуживает быть и повздорней, и понаглей.

Исполняя «высочайшие» капризы раз по двадцать на дню, Сотник сперва истощил всю походную мошну, после чего повадился списывать их на счёт можайской казны, поистрепал её, опустился до просителя по местным боярам, приобрёл беспокойный сон и начал чувствовать сердцебиение, поэтому как избавление принял с голубиной лапки письменный приказ от Фомы Ильича «Выдвигайтесь!» и на радостях нарядил Кристен невестой аж за полсотни вёрст до алтаря.

Наряд невесты был выполнен, как и полагалось, преимущественно в красном[8]. Тот сарафан, который был изначально ей предложен, Кристен одобрила, но пожелала доработать на европейский манер. Приделать к нему рукава ей, однако, не позволили (Сотник не позволил) – мол, ты теперь женщина русская и давай-ка тут без иноземных своих выкрутасов. Но Кристен всё ж таки удалось выбить для себя неформат, расширив лямки почти на ширину плеч и подняв грудную зону до ключицы.

По русской традиции свадебное убранство должна была сшить невеста сама, собственными руками. И фасон и богатая, с большой выдумкой и замысловатостью вышивка на рукавах и по кокетке[9] должны были сказать жениху об усидчивости его избранницы, об её старательности и прочих достоинствах добродетельной натуры. Это в теории. На деле же красиво подавать себя московскому Князю, стараясь его очаровать, завлечь и всё такое, Кристен не собиралась. Она и пальцем не притронулась к платью – за неё всё сделали её девчоночки: от тесьмы и отделочной ленты на подоле до орнаментальной вышивки тончайшей золотой нитью по переднему и заднему полотнищу.
——————
[8] На Руси верили, что красный цвет помогает защитить невесту от сглаза и зависти незамужних подружек и старых дев. Кроме того, красный символизировал красоту невесты, пламенную страстную любовь, счастье в семейной жизни, изобилие и благополучие.
[9] В области груди.
——————
Девчоночками была изготовлена также парадная накидка, расшитая драгоценными камнями на спинке и плечах и жемчугом по воротнику, но её в пути особенно берегли (Сотник берёг), посему, «дабы не запакостить», раньше срока из сундука не доставали.