Пираты Великого Новгорода. (5). Пресветлый демон Биармии

17 (1). (Не)человек за бортом

Эта наволóка, эта непроглядная, шерстистая мгла двигалась по кораблю так, как будто ходила ногами. Шаги её можно было назвать шагами гиганта. Они звучали по палубе ритмично и гулко, словно молоты о гробовые гвозди, и тяжким эхом отдавались в замерших сердцах драчунов.

Шаги наступали, смеряя палубу от носа до самой кормы, где каждый русский и каждый монгол холодел до судорог в мозгу от мысли, что это за ним, когда слышал их перед собою.

— Анфал! Анфал Никитин! Это – Анфал Никитин! — понеслось шёпотом с пересохших языков, и каждый русский, каждый монгол вжимался от страха в собственные зажмуренные веки, и разжимался с облегчением, когда большое и белое, но по-живому подвижное облако прошагивало мимо.

К простым воинам колдун интереса не питал. Все они и так уже были захвачены его бельмоглазыми удальцами. Явившись из тумана, как призраки являются из тёмного угла, те зашли к ним со спины с длинными охотничьими ножами и повязали их по рукам и ногам леденящим кошмаром дыхания. Дрожащие, ни на что не годные, покинутые судьбой – нет, рядовые пленники его не интересовали. Сгусток утренней хмари по имени Анфал Никитин спокойно двигался дальше, вперёд и остановился только перед лбом Михаила. Только тут кучерявые, бесформенные и бесцветные клубы сбились в плотный силуэт и потихонечку выпустили вперёд сначала мужественный нос, затем, вслед за носом, явили инистую бороду и забрало, иссечённое топорами и мечами, оказавшимися в своё время недостаточно острыми, чтобы раскроить его пополам и перебить к мать-и-мачехе череп. Вместе с лицом на Рассохина наплыли плечи и грудь, в тени которых дюжий мóлодец померк, как недоразвитый последыш, недоедавший в детстве каши.

Анфал поднял забрало и упёр бельма сначала Михаилу в глаза, а через них заглянул ему в самую душу. Смотрел в неё, пробирался в неё и туго дышал, затягивая в ноздри с воздухом и силу мужеской воли. Туманящий взгляд был подобен липким паучьим узлам. Противостоять ему не смог бы, наверное, даже Лука Варфоломеевич. Впрочем, Михаил знал, как вывернуться из такого захвата и, возможно, сумел бы это проделать ещё раз, если бы вновь овладел своим языком, разжал бы онемевшие губы и перекинул бы внимание колдуна на отвлечённую, никчёмную беседу.

Внешне оставаясь беспечным, внутри Михаил весь сжался, стиснулся до косточки, словно кулак, закусил до крови губы и начал:

— Привет, Анфал. Вот так встреча.

Тот, однако, не поддался старой уловке и бельма не отвёл, а ответил ему таким же сухим и безынтонационным приветствием:

— А что, не ожидал меня тут встретить?

— Надеялся.

Рассохин не то чтобы сознательно дерзил Анфалу – он просто не думал пасовать перед ним, особенно в присутствии Савраски и тех братьев, что ещё помнили времена, когда он этого Анфала батогами по берегу гонял. Не развлечения ради, конечно, гонял, а взыскивал так за опрометчивость и безрассудство, ибо, будучи младше Никитина, к молодецкому промыслу имел куда более разумный подход. В отличие от Анфала он главной добычей любого набега считал не сундуки и кувшины, а жизни, сохранённые братьям.

Но с тех пор времена изменились. Из удалого, но простого разбойника Анфал возвысился сперва до атамана, потом до раскольника и основателя собственной речной гавани, а после и до грозы всея русских водных просторов. Из азартного игрока с тысячей страстей он, сочетавшись с тёмными духами, превратился в безразличного к жизни колдуна. И с тех пор никто не только батога, но и голоса на него не рисковал поднимать. Он в свою очередь тоже не видел нужды напрягать глотку.

— Я ведь тебя, Михайло, уже остерегал воевать в моих водах, — напомнил он.

— Ну, Анфал... А где ж иначе воевать-то, коль все воды твои?

Анфал взял паузу, чтобы на её фоне ответ прозвучал ещё более чётко и ясно:

— В колодце.

Не отрывая от Рассохина взгляда, он скомандовал бельмоглазым ухарям за спину:

— Взять его.

И, словно из воздуха по обеим рукам у Михаила возникли два ушкуйника в круглых, высветленных шлемах. Зажав с обеих сторон, они будто бы в тиски его взяли, после чего услышали новую команду:

— Увести.

— Нет! — вскрикнула Савраска и подалась вперёд, но остановилась, удержанная захватом не менее жёстким – благоразумием.

Не делать резких движений её научило поведение пленных, которых она и сама когда-то была горазда добыть. И пусть удача любит дерзких, а на войне – ещё ловких и быстрых, война когда-то непременно кончается, и мир, установившийся следом, всегда слишком ненадёжен. Он способен растаять, подобно туману, от любого неосторожного вздоха. Это понимала даже такая горячая голова, как у Савраски.

Ей, Михаилу и сразу всем присутствующим Анфал объяснил правила поведения на оставшиеся пять минут жизни:

— Я говорю только один раз, и я не повторяю. Шиша, — обратился он к одному из двух конвоиров, задержавшихся с Михаилом на борту, чтобы послушать, — тебя это тоже касается.

Тот немедленно повиновался и вдвоём с бельмоглазым подельником они развернули Рассохина на выход и повели за борт, в кромешную неизвестность.

Услышав имя некогда близкого соратника, Савраска обомлела:

— Как – Шиша?

Михаил же вовсе опешил и завертел головой по сторонам, будто обращаясь к свидетелям, которые тоже слышали это.

— Шиша? — надломил он с изумлением голос. — Шиша?!

Его так и увели под взволнованный речитатив «Шиша, это же я! Михайло! Брат, опомнись! Ты что, не узнаёшь меня?! Шиша! Шиша!», который, в конце концов, был прекращён коротким, но звонким ударом по темечку.

— Дядя Миша! — закричала Савраска и, не устояв на месте, отчаянно рванулась за ним.

Она, вероятно, и за борт бы прыгнула за ним без раздумий, но, к счастью, ухватив за плечи, ей помешал это сделать недобитый Василёк:

— Савраска, нельзя.

— Пусти, гад! — взревела она и принялась бороться с его руками, через раз попадая по лицу. — Убери от меня свои грабли, сквернодей[1]! Ты и с ними заодно, я знаю! Мерзость ты, подлец!

17 (2). (Не)человек за бортом

ВНИМАНИЕ, вы открыли хоть и вычитанный, но всё же черновик. Чистовая редакция доступна только в бумажном варианте!

* * * * *

— Это мой корабль. И это – мои пленники, — сверкнул Ордынец глазами.

Анфал в этой жизни перепробовал всё. Он и в одну и ту же реку дважды входил, и повторно умирал, а затем повторно возрождался, но дважды остолбенеть в течение одной минуты – такого с ним ещё не случалось. Оглядев состав людей на «Щуке», он увидел около тридцати монголов, почти столько же хлыновцев и такое количество воинов тумана, что в их абсолютном числовом и моральном превосходстве оба других вида попросту растворились. Абсурдность предъявленных прав его изумила.

— Твои – кто? — скривился он с недоумением.

Запахло мгновенной, но недостойной воина смертью. Все, кто присутствовал при этом, уже видели выскочку размозжённым о палубу, как зелёная сопля, но внезапно Анфаловы рёбра раздулись и затряслись в свободном, гомерическом хохоте. Он даже пальцы разжал, чтобы Савраска и Василёк ему держаться за живот не мешали. И моментально, как по цепочке, ходуном смеха зашлась вся ладья. Смеялись от первого до последнего туманного ватагана, включая Сотника Боброва и Владимира Храброго, память которых начала забывать о простых радостях живого человека. Подхихикивал и Василёк на случай, если это ему поможет добиться хоть каких-то преференций. Но все они разом умолкли, когда Анфал подошёл к Ордынцу, посмотрел ему в ясные, как Вечное небо, глаза и тем тоном, от которого любая высказанная догадка сразу становится обвинением, спросил:

— Царевич?

— Чингизид! — с помпой уточнил потомок великого монгола.

Василёк украдкой шикнул на него, чтобы он уже умерил, наконец, свою породистую дерзость и не подставлял бы их всех на ровном месте под беду.

Анфал, между тем, продолжал свой допрос:

— Хану служишь, али сам вожделеешь на трон взойти?

Ордынец отлично видел скрытые знаки Василька, прекрасно осознавал их резонность, с которой был, в принципе, согласен, но ничего не мог с собой поделать. Когда он сталкивался с хамством или же речь заходила об оскорблении чести, он был неудержим. Он наступал на горло здравому смыслу, причём сразу обеими ногами. Да к тому же в прыжке. И сейчас Джучид так вскинул подбородок, что на мгновение стал даже выше Анфала.

— Путь каждого ордынца, — взял он чеканный фа-диез, — быть преданным великому Хану! В этом наша слава, наша честь и наша жизнь. Простой ли ты воин, темник или царевич – в этом нет различия средь нас, мы все одинаково готовы умереть во исполнение его воли!

Василька прошиб холодный пот. Он не знал, куда спрятаться от глупой смелости своего компаньона. Да и по трясущимся от страха монголам также не было похоже, что они готовы умирать хоть по воле Хана, хоть по чьей-либо иной – более того, их взгляды умоляли господина быть сдержанней и не обрекать их на бессмысленную жертву ради громкой бравады.

А глаза Анфала, эти страшные маячки, играли туманной палитрой, меняя свой цвет с белого на серый, с серого на перламутровый, немного забирали в сирень и обратно, в белый. Так он призывал русалок. И русалки, эти ненасытные бестии, уже разделавшись с экипажем трёх встрявших на русле лодий, устремились за добавкой, опережая друг друга, прорываясь к «щучьему» брюху из потаённых глубин омута.

— Что ж, — уступил Ордынцу Анфал, — ежели воля Хана в том состоит, чтобы ты помер – я буду рад ему услужить. За борт чингизида!..

* * *

Бесчувственный, связанный по рукам и ногами, с камнем, примотанным к шее, Ордынец плюхнулся в воду с высокого борта. Для воинов тумана это было ординарной, будничной потехой – им было, в целом, безразлично, хоть и немного забавно видеть исчезающее в водных кольцах тело ещё живого человека. Васильку же, напротив, было не до забав. Он кусал губы и дышал так часто, как не дышит даже заговорщик перед покушением на короля, но, в отличие от остальных пленных, по нему нельзя было сказать наверняка, что он испытывает в данную минуту: трусит, как все, или мечется, решаясь на что-то столь безрассудное, на которое и решиться-то невозможно.

Ордынец, тем временем, опускался всё глубже и глубже – неторопливо и плавно, как подгнивший осенний листок. Глаза его были закрыты, рот сомкнут, тело выражало непричастность. Его ничто не беспокоило, и ничто не тяготило. Невесомость, полёт, замедление сердца. Когда же он ткнулся носом в дно, сознание опять к нему вернулось. Он распахнул глаза и, едва открыв их, вдруг начал извиваться, биться, точно пойманная щука, взметая клубы ила вокруг. Изо рта его вырвался немой, утопленный крик, а вместе с криком вылетели стайкой мальков пузыри последнего воздуха, и он захлебнулся ужасом, как протухшей водой: на него надвигались тени, и лики тех теней были сотканы из погасшего света.

К нему приближались русалки.

Сказаний о русалках не было в монгольских легендах. Зато ими пестрил весь славянский фольклор, и это не могло быть выдумкой при таком обилии свидетельств. Взбалмошные россказни Бояна хоть и были подняты царевичем на смех, оказались правдой: русалки, как увидел он, существовали. Более того, они уже были здесь. Уже оскалили в предвкушении свои вечно голодные пасти и уже завели вокруг утопленника свой выматывающий душу хоровод.

Но какие бы ужасы ни происходили с Ордынцем на дне, там, на поверхности, о нём больше не вспоминали. Был человек и не стало человека – эка невидаль. Тут важнее, что своя шкура сейчас вот-вот сползёт с продрогших от страха костей. И низкий ты или рослый, щуплый или плечистый, кривоногий или статный, монгол или рус – ты будешь думать только о себе, только о себе и ещё, быть может, о детях, когда такой, как Анфал Никитин, прохаживается вдоль строя, где каждый жмётся к каждому и норовит затереться за другого.

— Кто ещё?.. — продолжил Анфал, но оказался нос к носу со Здоровяком, и вопрос сиплым кашлем заглох у него в горле. Анфал нахмурился. Этого хватило, чтоб они со Здоровяком договорились, кто из них здоровее, и бельмоглазый гигант спокойно ушёл от помельчавшего верзилы дальше по шеренге, где и закончил свою мысль: — Я спрашиваю, кто ещё явился сюда умереть волею какого-нибудь господаря?

18 (1). Не тронь! Не подходи!

А в то время, когда Синица баламутил новгородские воды, Москва, пославшая его за чудо-оберегом, отбивалась от моровых мертвяков. И туго приходилось Москве. Воздух столицы окрасился всеми цветами беды, а на окраине посадов и вовсе почернел от копоти и гари. Мирные будни потерялись в рваных тенях переполоха, но Мухолову это было только на руку: скрываясь за ними, он, наконец, разнюхал, где пряталась Молочница. Сперва он нашёл её мужа, затем вышел на отца, прошёл по их трупам и теперь, вооружённый истребляющим огнём, загнал её саму и дочь её Аглаю в тупик заборов заднего двора...

В Москве уже больше трёх месяцев не было дождя, хотя тучи набухали аж с конца лета. Хмурились, бурчали, ходили широкими кругами, ворочались свинцовыми клубами, бурели от дождевой тяжести и опускались так низко, что, казалось, вот-вот порвутся, зацепившись о кресты колоколен, но так и не дали ни капли. При этом ещё и роса не выпадала ни утром, ни вечером. Кроме того, неестественно быстро мелели реки, усыхали в лесах дикие ключи, хирели родники. Вода убывала также в городских колодцах. Её уже не то что скотине, но и самим людям напиться не хватало. Цедили из источников ночью и днём, не давая воде ни на четверть ведра обновиться, и в конце концов так выбрали её, что черпали вместе с камнями и глиной, но даже такой были рады, обмазывая растрескавшиеся губы.

Впрочем, грязная жижа лишь усиливала жажду. Выкатывались глаза у москвитян, вываливались на плечи языки. Вдобавок без чистой водицы ни рук, ни чела не омыть, не затопить баньку, не выхлестать хворобу из тела пропаренным веничком. И начались болезни, а с ними и чёрный мор пробился в город, как его ни сторожили. Сходу прибрал несколько слободок с запада, а через них полез к самому центру.

Мухолов, повидавший чумных напастей в Европе, не стал ждать, как оно повернётся в Москве, а принял бой с Чёрными балахонами сразу, едва те постучались. И в том бою Молочница, у которой он секунду ранее жизнь собирался отнять, сама оружие ему подносила. Зацепить моровую язву хотя бы мизинцем казалось ей страшнее, чем упасть со свёрнутой головой, поэтому она безропотно тёрлась у ног Мухолова, а он рубил мертвяков на части, жёг их масляным огнём, зная, что с бабой этой языкастой потом ещё успеет закончить.

Но если б он знал русских женщин получше, он понимал бы, что податливость их не означает покорность. Общая беда ничуть не сплотила Молочницу с ним, она отлично помнила об его угрозах, улучила момент и сбежала. Ничего не объясняя супругу, не отвечая ни на один его вопрос, а только наводя тревогу и распоряжаясь, она ещё до наступления утра навьючила коров и перетащила на них всё своё семейство к одинокому отцу в Заречье. Мухолов же закончил ночь тем, что дотла спалил свою холостяцкую берлогу. На улице он остался голый, зато с кистенём, и за рубаху убил первого же посадского крестьянина, что по-соседски примчался на помощь. С ним он порешал и крестьянского сына лет семнадцати, которому также «посчастливилось» увидать его «сердце»...

О том, как действовать дальше, указания «сверху» были Мухолову не нужны. Он и на тайном Совете разрешений не спрашивал, а лишь поставил нанимателя в известность. У него уже готов был план по отражению угрозы, и одобрение Князя ему требовалось только для того, чтобы подтереть им нос Фомы Ильича, ревниво сующийся всюду.

Из числа особо фанатичных блюстителей правил, которым всегда недалеко до массовых убийц, он набрал чистильщиков, дал им багры, дал им факелы и дал развернуться. Те взялись за дело с холодной головой и по примеру наёмника семи королей довольно быстро перебили всех странников с гниющими носами под широкими капюшонами чёрного цвета. С обращёнными мертвяками тоже мороки не имели: цепляли их рогатинами да баграми и, как нечто обыденное, предавали огню. Куда труднее было выявлять по городу тех, на ком странники успели оставить моровую печать, и кто носил в себе чёрную язву скрытно, хоть и знал, что уже гибелен для рода людского.

Чистильщики с такими обходились без жалости. Не цацкались, допросов не чинили и не искали ни улик, ни зацепок, а просто хватали на улице всякого, кого могли заподозрить. А подозревали они каждого, кто зазевался. Праздное шатание во время чумы расценивалось ими как безрассудство, а безрассудство – как признак морового отмирания ума. Таких они ловили и сжигали живьём, запалив от устрашающе огромных факелов там, где попадутся.

Посадские и городские, завидев команду «санитаров», разбегались с криками и улепётывали по домам, бросая и колодцы, и вёдра. Чистильщикам, однако, всё равно находилось, кого зацепить. Для профилактики. Так в мученических криках большого числа невиновных захлебнулся весь прежний жизненный уклад.

Город опустел. Ветер свободно гулял меж домами, едко шипела крапива. Двери теперь не оставляли открытыми для случайного гостя, а запирали на три кованых замка. Избегая опасных контактов, в церкви не ходили, и никакие заверения Митрополита в целебной силе поцелованных икон не могли людей вытащить на службу. На ярмарку не ходили по той же причине. Хоронились дома, за тремя замками сочиняя защитные обряды от моровой язвы по запретным бабкиным рецептам...

* * *

Появление Василька было для Кристен сродни встрече Земли с метеоритом, от которого погибла вся фауна. Сказать про неё «ошеломлена» было бы мало. Всю её холодную сущность будто обдало кипятком, и, не имея кожи, не имея потовых желёз, она вдруг ощутила, как покрылась испариной. «Битте, ла́ссес а́йне лю́ге зайн»[5], — произнесла она. Вернее – думала, что произнесла, а на самом деле ни рта не раскрыла, ни даже не пошевелила языком.
——————
[5] Bitte lass es eine Lüge sein. — Пожалуйста, прошу, пусть это будет ложью. (нем.)
——————
И в том, что происходящее может быть неправдой, она тоже ошиблась. До сего момента ей казалось, что она пребывает во сне, что это всего лишь наваждение после окаянных гаданий, дьявольский соблазн и тоской навеянные грёзы, которые в миг исчезнут с первым криком петуха, и она проснётся, как и засыпала, в руках Василька под широким балдахином!.. Проснулась. Тайком ущипнула себя. И невесомая ткань её тела, чувствительная даже к прикосновению теней, и глаза, открытые на ширину необозримых мечтаний, сказали ей, что свои ночи под балдахином она уже все провела, и что в тепле объятий любимого ей больше никогда не понежится.

18 (2). Не тронь! Не подходи!

— Тому, кто сию грамоту предъявит, — ползал Анфал бельмами по выжженным строкам, — все ремесленники, дикие охотники, рыбаки и рыболовы, бортники, ловцы жемчугов, военный и церковный люд, чёрное духовенство, смерды, посадские и иные подручники, кои оному на пути попадутся, должны не токмо обеспечить беспрепятственный проезд по речным и пешим дорогам, но и подмогу учинить по первому запросу, ежели в таковой его надобность будет.

Анфал прочёл и, подняв белёсые глаза на Василька, взял паузу.

— Что это? — наконец спросил он. — Ежели в таковой его надобность будет. Чьими каракулями морочишь меня?

Василёк замялся, но ответил:

— Это грамота от Великого Князя. Тайная, между прочим, не просто так. Анфал Никитин, вы, пожалуйста, дальше читайте. Там всё сказано. Читайте дальше, читайте, прошу вас.

— Хм. — Анфал мотнул головой, приготовившись смеяться, и озвучил то, что было написано ниже: — За оказание должного почтения предъявителем сего от имени Великого Князя владимирского и московского, князя новгородского и тра-ля-ля всем перечисленным обещается награда деньгою, а прочим ушкуйникам и татям высочайше помилованными быть!.. Хм. Высочайше помилованными быть. Чёрт голову сломит. — Анфал шлёпнул кожаной выделкой о ладонь. — Ну так и что?

— А то! — рискнул Василёк, зациклив в уме защитные молитвы. — Не надо никого за борт. Не надо. И Михаила отпускайте... Пожалуйста.

Савраска вздрогнула, не поверив ушам: «Супостат заступником перевернулся!» и задышала с надеждой. Хлыновцы вытянулись тоже.

Тем временем основатель и патрон городища своего имени, колдун и предводитель воинства, в которое невозможно поверить и которое нельзя уловить, скривился и широким жестом пригласил Синицу ещё раз оценить расстановку сил на корабле:

— А похоже, что мне нужно помилование?

Ответ содержался уже в самом вопросе. Но даже если бы Василёк его не подметил, ему бы всё объяснил единодушный гогот воинов тумана. Анфал смеялся вместе с ними, ещё и подначивал:

— Ат ыть, мóлодцы мои, каковы дела: Москва нам житие предлагает, лапоточками обещается на нас не стучать и в сортире от гнева не запираться. — Но внезапно он стал абсолютно серьёзен, ибо эта ситуация напомнила ему кое о чём: — Ежели не ошибаюсь, вы с подобным уже к Луке Варфоломеичу приходили. М? И, насколько мне известно, это не очень ему помогло.

Удар, что называется, под дых. Или ещё ниже. Василёк хорошо знал эту историю, но, если откровенно, без обиняков, то лично он ведь ни с чем таким к Луке не приходил и отвечать за чужие уговоры, в принципе, был не обязан. Тем не менее он только что открылся Анфалу как часть московской силы, как в некотором роде её официальный представитель, а значит, тень любых поступков Князя автоматически падала и на него – и он потупился, словно бы его уличили в чём-то неблаговидном:

— Там дело в другом состояло совсем... Лука Варфоломеевич тогда не из-за Москвы... В общем, к Москве его шаг не имел отношения.

— Однако ж он позволил себя вот такой вот балябой на пустое сманить. Думаешь, сработает повторно?

— Я не за тем, чтобы сманить, — устало вытер Синица морось с лица. — Вы, если не хотите помогать, так хотя бы просто не мешайте речным путём выйти отсюда. Дайте нам дорогу – и мы уйдём.

Хлыновцы вытянулись ещё выше. И задышали с надеждой. Савраска тоже почуяла удачу и замерла, подавшись вперёд, к Анфалу, с трепетным чаянием в глазах.

— И вы уйдёте? — переспросил Анфал.

— И мы уйдём! — железно подтвердил Василёк.

Анфал задумался, ковыряя бороду:

— Беспрепятственно тут можно только одним способом пройти по реке.

— Каким? — оживился Василёк. — Каким – вы только скажите.

Никитин поднял на него бельма:

— Неведомым.

Он оглянулся на своих воинов – и те, поняв скрытое значение в его словах, взорвались смехом. Ни для Василька, ни для Савраски Анфал даже не стал ничего разъяснять, а просто развернулся к ним спиной и пошёл с ладьи прочь, попутно громыхнув командой:

— Сокрыться!

Так, хохоча, воины тумана потащили за собой пленников и вместе с вождём растворились в белой пелене за бортом...

* * *

Убийца трети мира[7] запачкала следами половину Москвы. Чистильщики прочёсывали по ним город, закрывшись масками и плотной одеждой, а Мухолов «работал» в той самой крестьянской рубахе. Переодеваться во что-нибудь понадёжнее ему было недосуг – он лишь физиономию длинным полотенцем замотал и шляпу с широкими полями поверх головы нахлобучил, но всё это сгорело на нём, пока он жёг семью Молочницы и покуда гонялся за ней горящими дворами.
——————
[7] От пандемии чумы, пришедшей из Китая и прошествовавшей в середине 14-го века по Азии, Европе, Северной Африке и Гренландии, согласно оценке Кембриджской энциклопедии палеопатологии, умерло 25% мирового населения или более 60 миллионов человек, включая треть населения Европы (15-25 миллионов). Из них: 30-50 % населения Англии, 60-70% в Норвегии и Исландии, до 75% в Париже и Венеции. На Руси размах бедствия был таков, что в день в городах умирало от 70 до 150 человек.
——————
Чистильщики, дабы им самим не заразиться, жгли на улицах высокие костры, окуривались дымом ароматных специй и следили за целостностью экипировки, тогда как Мухолов разгуливал по городу нагой. И ничего, никакой чёрной смерти не боялся, как будто был уверен в некой особенной силе, оберегающей его. Что же это могла быть за сила такая? Мускулы или, может, в бесчисленных татуировках зашифрован был какой-нибудь символ? Опричь татуировок, покрывавших всю спину, у него ведь и не было на торсе ничего. Разве что некая красная вещица на груди. Яркая, но простая и по виду будто не украшение вовсе... Здесь, на Москве, где никто и никогда легенд о Мухолове не слышал и шёпотов о нём не заводил, он мог не таиться и не прятать под тяжёлым нагрудником того, что в Юрьеве называлось втихаря его вторым сердцем. Здесь этот рубиновый камень размером с бычий глаз, сцепленный крест на крест тугими кожаными ремнями у главной дыхательной точки, близко видела только Молочница. И не просто видела, а узнала, на что он способен. За то и за другое уже развеяны по ветру её муж и отец. За то или другое и её рот будет огнём навсегда запечатан, ибо никто на земле не должен знать эту тайну. Даже Мухолов мечтал бы от неё избавиться, но, пока он был жив, таскал её повсюду с собой, точно горб на спине – ни сбросить и ни продать.