Пираты Великого Новгорода. (7). Сказы райской птицы

Пролог. Где-то за Южным горизонтом

ВНИМАНИЕ: Книга публикуется бесплатно. Продолжения добавляются дважды в день по полглавы - утром и вечером. Заключительная глава, 16-я, будет выложена 22 мая, после чего книга в открытом доступе будет оставаться ещё две недели, а затем будет обрезана здесь до ознакомительного фрагмента с переносом полной версии на другой литературный портал.

Как всегда, в электронной версии выходит пусть и хорошо вычитанный, но всё же черновик. Выглаженная, выпестованная, дополненная и расширенная версия текста - только в бумажной версии! Продажи открыты - берите, пока не поздно, а то спохватываетесь потом "Где достать? Где найти?", а ни достать, ни найти уже невозможно.

* * * * *

Там, где оказывались бессильны целые армии княжеств и королевств, где останавливались полки матёрых наёмников, где ничего не могло решить золото торговых республик, только вольным ватагам новгородских ушкуйников удавалось добиваться победы ради окончательного торжества своей родины. Но даже их лодки отбросило назад, когда до крепнущей Руси докатились с Южного моря волны страха и ненависти, и чарующий шёпот из-за его затаённых берегов стал пророчить русской земле скорую судьбу заброшенного погоста...

* * *

Смертельный враг, сумевший ускользнуть, стал ещё сильнее и нашёл способ в одночасье переменить жизнь целого народа по своему усмотрению. Чтобы это предотвратить, молодым людям Великого Новгорода пришлось наточить топоры и пробиваться к нему поодиночке...

* * * * *

И за два, и за три столетия до Василька, Хана, Соломона и Павы бескрайний разлив Южного моря от нынешнего ничем не отличался. То же горячее буйство над глубиной, те же тёплые подводные теченья, те же гребни на волнах и штормовые хребты, как две капли. Но четырьмя веками ранее был всё-таки день, когда всё с ног на голову переменилось. Море замерло вдруг, словно в корыте - ни ветерка, ни шелеста, ни плеска. По воде расползся штиль, затемнив бесконечную даль, всё стихло, будто погибло, и лишь вёсла непрошеных гостей скрипели и трещали, стиснутые в ладонях - грубых, подобно краю дубовой доски.

Квадратные паруса трёх сотен норманнских драккаров с изображением дракона болтались на реях, как исподнее на бельевой верёвке, и вся невероятная армада, равную которой мировой океан не видывал вплоть до англо-испанской войны[2], катилась вперёд, к горизонту, только на руках своих гребцов.
---------
[2] Событие 16-го века, в рамках которого «Непобедимая армада» из 130 испанских кораблей схлестнулась с английским флотом из 227 разнокалиберных судов.
---------
Но странно было даже не это, а то, что созданные таскать награбленное хоть по мелкой, хоть по глубокой воде эти драккары ничего такого на себе не тащили. Они шли налегке, с малой осадкой, как будто не ради грабежа сюда заявились, а ради чего-то такого, чью ценность сундуками и мешками измерить было нельзя. В эти Южные воды они спустились из далёких Северных фьордов, путь их был немыслимо долог, но в трюмах не было даже намёка на съестные припасы. Врага тоже не было видно, однако лица викингов были наглухо, до самой бороды, закрыты чёрными боевыми масками с изображением оскалившейся морды огнедышащего змея. Ноги их были обёрнуты в штаны из козьего и овечьего меха, а торсы - облачены в плотные кожаные кафтаны, поверх которых уже был надет кольчужный доспех, словно в любой момент им предстояло броситься через борт в вооружённую атаку.

Обычно в походах викинги на короткой носовой палубе натягивали палатку из тюленьей кожи, где, укладываясь, они прикрывали себя от стужи шкурами северных волков. Но не в этот раз. В этом рейде никто не ночевал. Никто не отдыхал. И даже перерывов на обед не устраивал. Невидимая, нечеловеческая сила отключила их от простейших инстинктов и помогала идти без остановок, не испытывая голода, презирая зной солнца, холод дождей и кусачую въедливость соли.

Но не корни древа Иггдрасиль[3] питали викингов той силой. Не из бездны Гиннунгагап[4] она взошла к ним и не по Радужному мосту[5] перекинулась. Она вселилась в них, пронзив структуры душ угаром древнего проклятья - того проклятья, что одурманило их головы и сцепило, будто кандалами, с волей золотого кольца. Да-да, того самого золотого кольца гнома Андвари[6], что сверкало нынче на пальце вождя их вождей - неустрашимого и непобедимого конунга ХÁКОНА.
---------
[3] Иггдраси́ль - в скандинавской мифологии мировое дерево, исполинский ясень, в виде которого скандинавы представляли себе Вселенную.
[4] Ги́ннунгагап - мировая бездна в скандинавской мифологии, в которой господствует хаос. Отсюда берут своё начало одиннадцать рек, омывающих все девять миров Иггдрасиля.
[5] Биврёст - в скандинавской мифологии радужный мост, соединяющий мир богов-асов, Асгард, с другими мирами.
[6] Историю кольца Андвари читайте в томе «Сокровища Тёмных альвов» трилогии «Пираты Великого Новгорода».
---------
Их вера в него держалась не только на количестве им пролитой крови. Они преклонялись перед удачей, которая ему благоволит. Такой удачи в Мидгарде не имел никто; ни один конунг и ни один ярл не мог похвастать столь устойчивым фартом, который если и сопутствует кому-то, то не иначе как избраннику богов.

Сам Хакон, слыша эти разговорчики, мнения о себе не отрицал. Более того, он тоже считал себя божественным сподручным, десницей Непостижимой стороны света, что трупами воинов, женщин и детей устилает дорожку к замыслу его всесильных покровителей. И руны, те самые руны, через которые Кольцо вдыхало в него огонь решимости борьбы за всё золото мира, шипели ему по-змеиному, что он прав, прав, пра-ааа-ааав.

Хакон был первым у Кольца. Первым из длинной вереницы автохтонов Мидгарда, закончившейся на Луке. Ещё плохо зная себя, ещё мало разбираясь в людях, Кольцо, на котором Андвари оставил печать ненависти ко всем, кто жаден до злата, работало на предельном накале. Ядом проклятия оно вытравливало, выедало, выжигало душу своего носителя до черноты сажи, до пустоты абсолютного мрака, чтобы потом заполнить её пламенем нетерпения ко всему, что мешается на пути.

1 (1). Таврические гости

А через горный перевал идти так неохота. Особенно осенью. Особенно в Тáврике[9]. Даже если время поджимает, а погода грозит в любую минуту измениться настолько, что тропинки мгновенно подмоет дождём, проходы завалит деревьями, а к лошадиным мордам потянется сумрак с острыми когтями чертей - всё равно хочется сесть на тёплый камушек, отогнать от себя жужжащую над ухом прислугу, разложить угощение на походном коврике, и, не торопясь, вкушать и любоваться.
---------
[9] Название, употреблявшееся в период раннего Средневековья (примерно до XV века) для полуострова Крым.
---------
Прежде, уматываясь ради выгоды Работорговца, ФОСКА красоты́ вокруг себя не замечал. Не до этого было. Он и сейчас продолжал на него работать: именно его имущество, скулящее от тряски, он вёз на невольничий рынок в Каффу. Однако теперь назначенный главным он сам мог решать, где идти и когда остановиться. Здесь, на небольшом плато прямо над горным ущельем, он ощутил почти физически, как поднимается его настроение и как растёт тонус всех членов его тридцатилетнего организма. Такие паузы, как эта, научили его по-новому видеть, слышать и даже различать в единой смеси воздуха ароматы ели, сосны, можжевельника, пушистого дуба, шиповника, груши, сладкого винограда, лаванды и других растений, вычищающих из его дыхательной системы копоть былой суеты.

Фоска оттенил ресничным козырьком лучи послеобеденного солнца и смотрел вдаль. Он видел протянутый горный хребет, чёткие, будто выточенные, контуры скал, между которыми в огромной котловине перевала лениво ворочалась, шевеля боками, спящая масса белых облаков. Внизу, облизывая Каффийскую бухту, покачивалось синее море, а в желудке плескалось бордовое вино. Надо же, как оно бывает...

Командуя, Фоска был командиром во всём: к огню он садился всегда с той стороны, с которой не дымило, и загребал себе только лучшие куски. Вот и сейчас, обозревая с высоты перешейка Каффийскую гавань, он поделил барана так, словно раньше ему не доставалось. Плато и задняя скальная гряда сложились меж собой амфитеатром, а он сидел, как на лучших местах, неторопливо отделял зубами мясо от кости и задумчиво глотал его целиком, не разжёвывая.

Он так мог бы запросто и кости, не заметив, проглотить, а поперхнулся от какой-то несуразицы, шлёпнувшейся на голову, как привет от беспардонной чайки:

-- Хан разбит!

Фоска даже прекратил жевать. Он медленно повернул голову к источнику звука и поднял глаза. Над ним, потея от срочности и важности вести, нависал субъект с квадратной головой, детскими конопушками и широким, красным недоразумением вместо носа. Он состоял при Фоске одним из сторожей «товара», единицей боевого сопровождения, которого за сообразительность и подвижность тот сделал ближайшим своим ассистентом.

-- Ты пьяный, что ли, чёрт? -- выпучил на него Фоска глаза. -- Я же строго-настрого запретил лакать в дороге!

Напомнив подчинённому о правилах, сам он при этом, не смутившись, опрокинул винную бутылку горлышком за нижнюю губу.

-- Да я капли в рот! -- выпалил парень, задыхаясь от беспокойства, и в доказательство густо дыхнул Фоске прямо в лицо овечьим сыром, луком и лепёшкой с потрохами. -- От купцов ныне местных слыхал. Разбит, мол, Хан союзным войском москвитян, новгородцев и псковичей! Подчистую, сказали, разбит!

Фоска нахмурился.

-- Новгород вкупе с Москвой?.. Когда это Великий Новгород с Москвой в союзниках водился? -- Он подумал немного, да и занёс резцы над новым куском: -- Врут собаки.

-- Всеми богами клянутся, что правда! -- гоношился ассистент. --Хан-де на границу к урусам заявился - они его на переправе-то и подстерегли! Лучшие монгольские тумены смели и вымели обратно в степь, будто крошки со стола смахнули!

Это была не новость. Это был гром. Удар кузнецким молотом пó лбу в сравнении с ней показался бы обыкновенным щелбаном. Конопатый ожидал в ответ чего угодно: что Фоска разразится скандалом или впадёт в уныние, а, может быть, взорвётся гневом, прикажет затаиться или разгонит всех, не заплатив ни медяшки. Тот же вместо этого повеселел:

-- Ну и чего ты нос повесил, дурачок? Хан разбит - не Орда. Орду разбить невозможно, и пока она в силе, у нас с тобой всегда будет заработок. Продышись и утри сопли. Радоваться надо! Ежели купцы твои не брешут, то наш товар за один день, как минимум, вдвое поднялся в цене.

-- Тогда, -- воодушевился ассистент и запыхтел, -- тогда, наверно, скинуть надо его поскорей, покуда Хан не отыгрался.

-- Так-то оно, может, и так, -- согласился Фоска, -- но до Каффы ещё дня три пути, а тут мы его можем скинуть разве что в ущелье со скалы.

-- А купцы?

-- Что - купцы?

-- Купцы местные - они ж за тем и приехали, чтобы предложение тебе сделать.

-- Да? -- Фоска насторожился. -- Где ж они?

-- А вон стоят.

Конопатый указал пальцем на большую и разномастную, дорогими материалами расшитую, вылизанную и выглаженную группу всадников, ожидавших у входа в лагерь. Входом, впрочем, тот прогал между клеткой с лошадьми и отвесной скалой можно было назвать довольно условно, тем не менее гости держались за импровизированной границей чужой территории, выражая почтение.

Фоска свёл лопатки, выпрямился, но выказывать заинтересованность открыто не стал. Растирая мясо челюстями, он продолжал мечтательно пялиться в сторону моря и заканчивать трапезу не торопился. Хотелось растянуть эту приятную паузу, насладиться едой, вином, солнцем, мыслями, которые, возможно, его осенят, однако настроение было испорчено. Радостям мешало беспокойство: кто эти всадники? откуда они? что им на самом деле надо?.. Тревожное чувство отвлекало от благостных. Оно испортило ему аппетит и обесцветило пейзаж перед глазами. Шайтан принёс этих всадников, но ничего не поделаешь - придётся вставать.

В задумчивости он обтёр жирные пальцы о кафтан сподручного, понимая, что к еде он больше не притронется...

1 (2). Таврические гости

От этих слов пахнуло щедростью, но Фоска имел свой нюх в вопросе барышей. Не моргнув глазом, он ответил:

-- Дождись дня торговли, Шабай - купишь.

-- Дня торговли мне ждать не с руки, -- улыбнулся Торговец. -- Я хочу, чтобы ты продал мне их прямо сейчас.

-- Прямо сейчас я могу продать тебе голову барана, -- ответил Фоска, перекатываясь с пятки на носок. -- Посадишь её на пику - и пусть она своим длинным, вывалившимся языком напоминает тебе о вреде подобных предложений. Для продажи невольников существуют специальные места. Они называются рынки - слыхал, быть может?

-- Имею представление.

-- Странно, что ты не имеешь представления об уложениях о торговле в италийских торговых республиках. Покупка и продажа рабов возможна только на рынках - проводить сделки в иных местах незаконно.

-- Ты, я вижу, давно не был в Каффе. Проводить сделки в иных местах нынче выгодней. Теперь так многие живут, -- возразил Шабай с убеждённостью.

-- Да и раньше так многие жили. В крепости, за решетчатым окошком. -- Фоска хоть и сторонился сомнительных операций, однако зёрнышко соблазна лишними деньгами всё же проросло в его торгашеском мозгу - и он, сам себе удивляясь, решился уточнить на всякий случай: -- Ну, допустим. И в чём же будет моя выгода, не считая казённого содержания?

-- Пошлины, -- улыбнулся Шабай. -- Генуэзские пошлины стали так высоки, что счетоводы пишут свои книги не чернилами, а слезами. Если же уговор утаить от Генуи, то пошлину платить не придётся. Признайся, ты уже подсчитал в уме, сколько ты сэкономишь. Прибавь сюда расходы, которые потребовались бы на постой для тебя и твоих людей, на места в лошадином стойле, а также на содержание невольников до рыночной продажи. Раньше ты не думал об этом - обо всём за тебя думал твой хозяин, - но теперь тебе лично придётся позаботиться ещё и о том, чтобы нанять охрану для выхода из Каффы с выручкой. Если, конечно, ты хочешь её сохранить.

Напряжение в лице Фоски показало, что он действительно не задумывался об этом обо всём. Однако неопытность в делах он живо компенсировал подвижным и трезвым рассудком. Сопоставив преимущества, которые отнюдь не гарантированы, с последствиями, которые гарантированы наверняка, он ответил:

-- И всё же, знаешь, я дождусь дня торговли. Цена моих рабов на рынке покроет все расходы.

Шабай не отступал:

-- Я предложу тебе больше.

-- Насколько больше? -- поддался Фоска.

-- Двукратно. И к этому ещё добавлю сверху - за смелость.

Широко, словно приглашая кого-то вынести большой и приятный сюрприз, торговец распростёр руку за спину, и в ту же секунду из-за наездников, из-за лошадей, где всё это время маячил белый краешек кибитки, выбежали на стройных ножках пять молоденьких прелестниц с воловьими ресницами над чёрными и глубокими, будто грех падения, глазами. Они были прекрасны, как соловьиная ночь, как мечта о стремительном обогащении, как запрятанный в маленьком горном ущелье водопад, к которому не подобраться. Их мочки и носы сверкали драгоценными серьгами, запястья блистали золотом и каменьями браслетов, перси манили высотой и притягивали благовонием розового масла, а на круглых бёдрах колыхались от малейшего дуновения прозрачные шёлковые платки. Под голыми животами, как у танцовщиц в гареме падишаха, пульсировал ритм наслаждения, которого Фоска не сумел бы представить себе даже в самых разнузданных снах.

Колокольчики на лодыжках зазвенели - и аккуратные, маленькие ступни, убранные в мягкие туфельки с загнутыми носами, засеменили по бивачной стоянке. Прелестницы двигались легко, словно под музыку. Несмотря на то, что территория бивака всегда строго охранялась, никто из людей Фоски не встал им поперёк и даже не окрикнул. Все они были захвачены чарами, блокированы и взяты под контроль, когда чуткие, подвижные и гибкие, словно змеи, руки в браслетах обвили их шеи.

Самая красивая, конечно же, нацелилась на Фоску. Её длинные, тонкие пальцы затрепетали на его щеках и подбородке, точно мотыльковые крылья. Так же чувственно она огладила его по волосам, ощупала плечи и грудь и, изобразив восхищённость, щёлкнула над ухом влажным язычком.

Фоска поплыл. В одежде стало неудобно и жарко. Глаза истомно закатились под веки. Губы пожелали собраться в пучок для поцелуя, но всё же он заставил их растянуться для слова:

-- Идём.

Он пригласил гостей за собой, провёл их к повозкам и раздвинул занавески: там, в клетках, жались друг к другу, как промёрзшие воробьи, несчастные оборванцы, грязные, исхудавшие, похожие на обглоданные кости больше, чем сами обглоданные кости. И уж точно они не являли собой образец товара, ради которого зажиточный торговец стал бы рисковать чем-то дороже дырявого кошелька.

-- Завернуть? -- широким жестом предложил Фоска.

Его бы не удивило, если бы Шабай передумал. Напротив, он удивился тому, что в этом мире нет ничего более твёрдого, чем решение Шабая, и более постоянного, чем шабайская улыбка. Торговец не смыкал губ, будто их свело судорогой, однако блеск показного дружелюбия в его глазах начал понемногу меркнуть под сенью первых подозрений.

-- Здесь не все, -- осторожно высказался он.

Фоска удивился:

-- Разве? -- Демонстративно, вслух, он пересчитал невольников поголовно и подытожил: -- Все на месте.

-- Тем не менее кое-кого среди них не достаёт, -- настаивал Шабай, продолжая улыбаться.

-- Хм, -- сощурился Фоска, -- мне теперь даже самому любопытно - кого же?

Он, конечно, догадывался, к чему клонит Торговец, но упорно не хотел этого показать - и тот занервничал. Шабаю всё трудней становилось делать вид, что терпение его безгранично. Напряжение подтянуло густые, чёрные брови к горбатой переносице. Улыбка теперь плохо вязалась с выражением его лица и, скинув маску дружелюбия, он перешёл от намёков к сути:

-- Я не вижу среди них младенца.

Фоска разозлился на то, что разговор повернулся именно так. Он уже понял, что сделка отменяется, и стал задвигать занавески обратно: