Пирог для дракона, или попаданка против интриг

Пролог. Печенье истинной любви

Мой персональный ад назывался «февраль в Москве». Сегодня он превзошел сам себя: слякоть пыталась утянуть за собой мои ботинки, а розовый плакат «Ты моя валентинка!» на остановке насмехался над моей долей одиночки. Мысль «любой дракон лучше этого» стала настолько навязчивой, что, когда я, проклиная все, заканчивала смену повара в маленьком, но гордом грузинском ресторанчике «Сулико», внаглую забрала бутылку вина и сунула ее в свою сумку. А что — у всех праздник? Сердечки, валентиночки, купидончики, а Марина Васильевна все одна да одна. Никому мои борщи и харчо не нужны, кроме гостей ресторана.

Я попрощалась с девушками-официантками, вышла с работы и поплелась по проспекту, понура смотря на толстый слой соли, которую щедро рассыпали коммунальщики на лед. Ноги гудели, а голова сама по себе перебирала варианты вечера: душ, сериал, сон. И снова по кругу.

И вдруг — свет. Не яркий свет фонаря или неоновой вывески, а тот самый, сказочный, обещающий, как в заставке к фильму про любовь. Он лился из окна крошечной кондитерской, затерявшейся между солидным банком и круглосуточным магазином с пивом. Окно украсили симпатичными гирляндами из бумажных сердец, на подоконнике стояли горшочки с какими-то невиданными сиреневыми цветами, которые явно не водились в подмосковных лесах, а в самом центре витрины красовался торт, от которого у меня, даже сытой и уставшей, предательски кольнуло в животе. Такой огромный, многослойный, залитый чем-то янтарным, и казалось, от него прямо сквозь стекло веет теплым запахом меда и сдобы. Вкуснятина!

— Прекрасная дева, отведайте печенье для поиска истинной любви! — раздался рядом голос, слишком бодрый для моего вечера.

Я медленно повернула голову. На тротуаре, не обращая внимания на мокрый снег, стоял молодой человек. Очень… симпатичный. Его уши плавно заострялись кверху, пробиваясь сквозь пряди серебристо-белых волос. На нем красовался зеленый камзол, откровенно театральный и слегка потертый на локтях, а в руках он держал изысканную корзинку, полную печенья в форме сердечек.

— Ого, а у вас уши-то настоящие? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Усталость и абсурдность ситуации сделали свое дело. — Дайте потрогать! Такие прикольные.

— Нет-нет, у эльфа уши — это святое. Так просто не дам потрогать! — нахмурился молодой человек. Его бодрая улыбка потихоньку стала сползать с лица.

— Э-э, сначала, — произнес он с явным акцентом выходца, скажем, из очень дальнего Подмосковья. — Сначала купите печенье. А потом можно и уши трогать!

В его голосе звучала такая житейская, будничная усталость, что я вдруг почувствовала с ним странное родство. Вот он, коллега по несчастью. Тоже, наверное, смену отпахал, тоже хочет домой, но надо зазывать покупателей в дурацких ушах.

— А оно точно вкусное? — спросила я, уже засовывая руку в карман за кошельком.

Не из веры в любовь, нет. Просто торт в витрине выглядел слишком хорошо, а эльф — слишком несчастно. И почему бы не купить себе немного вкусняшек в февральский вечер? Хуже, чем сейчас же, не будет?

— Гарантирую незабываемые впечатления, — ответил эльф, уже механически пригласил меня в кондитерскую. В его глазах не было ни капли романтического блеска, только надежда поскорее закончить.

Внутри пахло так, как, казалось, пахнуть уже не может: настоящей ванилью, растопленным маслом, корицей и чем-то клубничным, как варенье в старом бабушкином буфете. Ни души. Только ряды идеальных пирожных, кексов и тот самый торт, вблизи выглядевший еще более невозможным и прекрасным. А еще ряды печенек-сердечек, которые как оловянные солдатики несли свой дозор.

Я взяла печенье, заплатила и, кивнув продавцу, тоже эльфу (все сговорились сегодня уши надевать?!), уселась за ближайший столик.

Развернула печенье и откусила.

Вкус был… сложным. Сначала — сладкая, хрустящая крошка, потом терпкая нота темного шоколада, а напоследок — взрыв чего-то острого, пряного, совсем не кондитерского, от чего слегка закружилась голова. Или голова закружилась от усталости? В ушах зазвучал мягкий звон, будто кто-то задел хрустальный бокал вилкой. Свет от лампы на столике поплыл, растекся золотыми бликами по стенам, превратившись в сияние совсем другого солнца.

«Надо было…., — промелькнула последняя здравомыслящая мысль. — Какое-то странное печенье я съела».

Потом пол под ногами перестал быть твердым, запах ванили смешался с запахом гари, дыма и влажного камня, а сладкий звон сменился грубым окриком:

— Маринетт, лентяйка! Ты чего замерла, сиротка? Графу завтрак подавать надобно, а у нас все горит!

И мой мир, Москва, где уставшие эльфы продают глючное печенье, грузинский ресторан, однушка в Бутово и даже февральская слякоть, — мягко и бесповоротно растворились. А я оказалась….А где, собственно, я оказалась?

Глава 2. Новая жизнь на кухне Его Сиятельства

Сознание вернулось ко мне не постепенно, а обрушилось разом — вместе с грохотом медного таза, упавшего где-то рядом, пронзительным визгом точильного камня и густым, едким запахом чего-то горелого, смешанного с ароматом влажной шерсти, пота и лука.

Я открыла глаза. Вернее, попыталась. Ресницы слиплись. Голова гудела, словно в меня встроили улей разъяренных пчел. Вместо удобных джинс на меня было надето грубое, колючее платье. Я лежала, уткнувшись лицом в деревянную стену, от которой пахло дымом и старым жиром.

— Маринетт, лентяйка! Ты чего замерла, сиротка? Графу завтрак подавать надобно, а у нас все горит!

Чей-то сильный толчок в бок заставил меня перевернуться и сесть. Мир поплыл, а затем встал на свои, новые и абсолютно нелепые места.

Я сидела не в своей комнате в Бутово, а в крошечной, закопченной каморке, заставленной бочками и мешками. Через открытый проем виднелось адское пекло: гигантский очаг, над которым клубился дым, мелькали тени людей, звенела посуда, и стоял оглушительный гвалт десятка голосов. Кричали на каком-то странном, гортанном языке. И — о чудо — я все понимала. Каждое слово. «Где дрова?», «Крыса в муке!», «Су-п-п-п пересолен, идиот!». Знание влилось в голову само, мягко и безболезненно, как всплывает в памяти забытая мелодия или фильм. Ах, эльфы! Ушастые мошенники! То есть они скормили мне сомнительное печенье истинной любви…СТОП! Любви?

Я посмотрела на мои руки. Но они не мои. Руки были чуть более узкие в ладонях, с коротко остриженными ногтями, в царапинах и старых ожогах. Над запястьем — синяк, как будто меня кто-то хватал за руку. На мне было надето грубое, серое платье из колючей ткани, поверх — огромный, заляпанный жиром и мукой фартук. Господи, я еще и блондинкой стала.

— Ты слышишь меня, дурошлепка? Или чары печные в башку ударили?

Передо мной стояла женщина лет сорока с лицом, как у разгневанной администраторши ресторана, и с ложкой-поварешкой в руке, размером с небольшое весло. Ее фартук был еще грязнее моего.

— Я… — начала оправдываться, и мой собственный голос прозвучал чуть выше, моложе. — Что происходит?

— Что происходит?! — взвизгнула женщина, и ее крик на мгновение перекрыл кухонный гам. — Происходит то, что Его Сиятельство граф Эдмон де Ля Фер изволит пробудиться, а его утренний шоколад подгорает на жаровне, потому что наша новая судомойка-сиротка Маринетт решила в самый разгар службы вздремнуть! Стефан! Стефан, иди сюда, посмотри на это чудо!

Я, нет, теперь уже, видимо, не я, почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего со сквозняком из проема. Инстинкт выживания, взращенный на самых капризных гостях ресторана «Сулико», сработал быстрее паники. Паника — роскошь. Ее нельзя позволить. Не сейчас. Сначала надо оценить обстановку. Потом — принять решение. Как на кухне во время часа-пик.

Я поднялась на ноги. Новое тело слушалось, хотя и было легче и слабее моего собственного. Из каморки я вышла в основной зал кухни.

Это был не просто зал. Это был эпицентр кулинарного апокалипсиса. Гигантское помещение со сводчатым потолком, почерневшим от копоти. Посередине — огромный открытый очаг, где в железных котлах что-то булькало и шипело. По стенам — грубые столы, заваленные тушками птиц, корнеплодами, горой грязной посуды. Суетились десятки людей: мальчишки-поварята таскали дрова, женщины месили тесто, мужчина резал окорок на кости. Воздух дрожал от жара, криков и запахов — десятков противоречивых, накладывающихся друг на друга запахов.

И тут ко мне направился высокий сухопарый мужчина. Если курица-повариха была разгневанной птицей, то этот мужик был горным козлом, готовым сбросить нерадивого путника в пропасть. Высокий, костлявый, с седыми длинными волосами в хвосте, с щетинками на скулах, торчащими усами и глазами, похожими на две черные бусины из обожженного угля. Его темный камзол был безупречно чист — пятно на таком человеке, казалось, побоялось бы появиться.

Он остановился передо мной, не говоря ни слова. Шум на кухне поутих на несколько секунд — все ждали зрелища. Даже шипение из котлов стало тише.

— Итак, — произнес мужчина. Его голос был негромким, но пробирал до самой печенки. — Новоприбывшая. Сирота из приюта Святой Клары. Рекомендована за скромность и трудолюбие. — Он медленно, с явным скепсисом, оглядел меня с ног до головы. — Скромность, вижу, присутствует. А где же, спрашиваю я, трудолюбие? Оно спит в углу, пока Его Сиятельство ждет завтрак?

Я почувствовала, как по щекам разливается знакомый жар — жар от унижения и бешенства. Но я не опустила глаза. Вместо этого я посмотрела прямо в его бусины-глаза. И, к моему удивлению, сказала ровным, почти спокойным голосом, на том самом, автоматически понятном мне языке:

— Запах стоит пережженного сахара. Это не шоколад подгорает. Это карамель на дне соусника пригорела, потому что огонь слишком сильный и помешивали редко. Дайте мне чистый сотейник, молоко, тертый шоколад и щепотку соли. Я исправлю это за пять минут. А пока — где здесь у вас моют руки?

На кухне воцарилась мертвая тишина. Повариха с ложкой застыла с открытым ртом. Мальчишка-поваренок выронил вязанку дров. Мужик не моргнул. Его угольные глаза впились в меня еще пристальнее. В них мелькнуло нечто — не гнев, а скорее острая, живая догадка. Опасная догадка.

— Моют руки, девочка, у колодца, — наконец произнес он так же тихо. — Но если ты за пять минут не исправишь то, что испортила своим бездействием…ты работать не на кухне будешь, а драить полы. Все полы. В замке. До конца своих дней. Поняла?

— Поняла, — кивнула я, уже оглядываясь в поисках выхода к двору с колодцем.

Помыв руки и оттеснив кого-то локтем, я двинулась к очагу, где в медном горшочке дымилась та самая, пахнущая бедой, субстанция. Первый рабочий день на новом месте начинался.

───────── 🐉 ────────

Приглашаю вас в первую историю нашего литмоба #Печенье_Истинной_Любви
ТРИ ДНЯ ЗИМЫ
Автор: Ленуар (он сам пишет стихи, такие классные:)
ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ: https://litnet.com/shrt/VQjy