Плагиат на плагиате! Спинофф...

1. Ошибка компиляции, или Как стать пушистым клише

Переход между сценами был выполнен из рук вон плохо.

Никакого плавного затемнения, ни грамотно выстроенной экспозиции. Автор этой халтуры просто вырвал Германа из привычного небытия и швырнул в новую локацию, забыв прописать базовые сенсорные детали. Сначала появилось осязание. Кто-то бесцеремонно нарушал его личные границы, производя ритмичные тактильные манипуляции в области затылка.

Затем включился звук.

— Ой, какой милашка! Кого тут разбудили? Чьи это такие сладенькие глазки?

Реплика была чудовищной. Синтаксический сахар зашкаливал до такой степени, что у Германа виртуально свело зубы. Никакого подтекста, сплошная картонная патока, рассчитанная на самую непритязательную целевую аудиторию.

Он попытался открыть глаза, чтобы испепелить взглядом графомана, посмевшего обратиться к ведущему редактору «Пегас-Пресс» в столь уничижительном тоне. Веки слушались странно, словно мышечный каркас лица переписали на совершенно другом, дешёвом движке.

Вспышка мягкого, неонового света резанула по сетчатке. Клеший сфокусировал зрение.

Над ним нависало лицо девицы. Типичная представительница поколения победившего клипового мышления: в глазах — пустота и отражение голографических интерфейсов, на губах — дежурная улыбка потребителя лёгкого контента. В воздухе вокруг неё плавали полупрозрачные окна нейросетевого чата с таймкодом: 14 ноября 2045 года.

Она снова потянула к нему свои руки.

— Сейчас мы снимем утренний рилс для твоих подписчиков, мой сладкий пирожочек! — проворковала девица, активируя парящий над ней дрон-камеру.

Сладкий пирожочек? Это было уже слишком. Нарушение субординации, оскорбление чести и достоинства, полное отсутствие стилистического вкуса. Герман набрал в грудь побольше воздуха, готовясь выдать жёсткую, многоэтажную рецензию на её умственные способности, внешний вид и манеру речи. Он хотел сказать ей, что если она немедленно не уберёт свои конечности, Герман оформит ей такой разнос, после которого её не возьмут даже писать аннотации к освежителям воздуха.

Его голосовые связки напряглись, силясь выдать идеально поставленный баритон профессионального критика:

— Мяу!

Звук повис в воздухе. Строгое, сухое, академическое «Мяу».

Герман замер. Дрон-камера издала тихий писк, фиксируя его смятение. Девица захлопала в ладоши, и на её голографическом интерфейсе мгновенно посыпались анимированные сердечки.

— Божечки! Какой строгий голос! Подписчики будут в восторге! — завизжала она.

Клеший опустил взгляд вниз. В его новой фокальной точке обзора не было привычного твидового пиджака. Не было рук, испещрённых мозолями от красного карандаша. Вместо них на мягкой, подозрительно дорогой ткани лежали две рыжие, пушистые лапы с выпущенными когтями. Сзади что-то раздражающе дёрнулось, живя собственной, независимой от его мозга жизнью. Хвост.

Герман Владимирович Клеший, гроза самиздата и палач бездарностей, стал котом.

Сюжетный поворот был настолько пошлым и заштампованным, что ему захотелось немедленно удавить автора этого сценария. Но так как автора поблизости не наблюдалось, а дрон-камера продолжала транслировать его позор в прямой эфир, Герман сделал единственное, что мог сделать уважающий себя редактор в условиях тотального жанрового провала.

Он развернулся к девице задом, демонстративно поднял хвост, обнажая перед объективом всю глубину своего презрения к современному кинематографу, и пошёл искать туалет. Если уж он оказался заперт в этом бульварном чтиве, придётся править текст изнутри.

Герман уставился на свои передние конечности. Оптика нового тела откровенно сбоила. Вблизи картинка безнадёжно плыла, теряя резкость, словно неопытный верстальщик выставил нулевой фокус, размыв передний план. «Да они же ни черта не видят!» — с ледяным ужасом осознал Клеший. Читать рукописи с таким зрением было физически невозможно. Это не просто смена амплуа, это полная профессиональная дисквалификация.

Он чуть отодвинулся, чтобы поймать девицу в фокус. По привычке Герман попытался скептически приподнять одну бровь, но вместо этого лицевые мышцы выдали совершенно иную, незапланированную мимическую реакцию. Уши сами собой плотно прижались к затылку, а из горла вырвалось глухое, предупреждающее шипение.

Девица отшатнулась. Голографический интерфейс вокруг неё мигнул тревожным жёлтым.

— Ой, что с тобой происходит? — она смешно сморщила нос, выпадая из образа беззаботной хозяйки. — Ты что, на меня злишься?

Вместо того чтобы сделать логическую паузу и дать сцене «подышать», она совершила типичную ошибку дилетанта — усугубила конфликт дешёвым спецэффектом. Дрон-камера выдала ослепительную фотовспышку.

Для сверхчувствительной кошачьей сетчатки это было сродни удару кувалдой по зрительному нерву. Герман буквально ослеп. Белый шум затопил сознание. Использовать вспышку в лицо животному? За такой грубый логический ляп в пособии по зоологии он бы уволил автора без выходного пособия.

Внутри закипела ярость — чистая, первобытная, не имеющая ничего общего с холодным, выверенным редакторским гневом. Герман утробно зарычал, выпустил когти и с размаху рубанул лапой воздух, словно вычёркивая эту бездарную сцену жирным красным маркером.

Девица испуганно ойкнула и отпрыгнула на безопасное расстояние.

— Эй, пушистик! — обиженно протянула она, потирая грудь. — Ты чего это такой недовольный сегодня?

Герман тяжело дышал, пытаясь проморгаться и вернуть зрению резкость. В его голове уже стремительно зрел коварный план: добраться до её гардеробной и оставить в самых дорогих туфлях весьма весомую, дурнопахнущую «рецензию». Причём сделать это методично, вдумчиво, с расстановкой, чтобы донести мысль максимально глубоко...

И здесь он осёкся.

Стоп. Какая гардеробная? Какие туфли?

Клеший замер, поражённый собственным ходом мыслей. Почему он вообще думает о мести в таких низменных, физиологических категориях? Где его изящный сарказм? Где интеллектуальное превосходство, в конце концов?