Пламя Чёрной Башни том 2

Глава 1. Лисян

Лисян появилась на свет в самую жаркую ночь лета, когда даже камни Чёрной Башни, казалось, дышали зноем.

Си Ень метался по коридору перед покоями целителей, и стражи, обычно невозмутимые, старались держаться от него подальше. Огненные пряди в его волосах полыхали ярче обычного, а воздух вокруг него дрожал от жара. Через связь он чувствовал боль Мэйлин — и собственную беспомощность, невозможность забрать эту боль себе.

— Если ты прожжёшь ещё одну дыру в полу, — раздался спокойный голос за спиной, — казначей башни потребует возмещения убытков.

Си Ень резко обернулся. Цзин Юй стоял у лестницы, серебряные волосы мягко светились в полумраке, а в руках он держал свиток, словно явился по какому-то незначительному делу.

— Ты приехал, — выдохнул Си Ень.

— Разумеется. — Цзин Юй подошёл ближе, и от него повеяло прохладой, как от горного ручья. — Ты думал, я пропущу рождение племянницы?

— Или племянника.

— Племянницы, — повторил Цзин Юй с лёгкой улыбкой. — Мне снилось.

Прежде чем Си Ень успел ответить, из-за двери донёсся крик — тонкий, требовательный, полный жизни. И в тот же миг Чёрная Башня вздрогнула.

Это не было землетрясением. Это было чем-то иным — волной тепла, прокатившейся по древним камням, от подземных источников до самого шпиля. Факелы в коридорах вспыхнули ярче, огонь в очагах взвился к потолкам, а заклинатели по всей башне замерли, чувствуя, как сам источник отзывается на что-то — на кого-то.

Си Ень распахнул дверь.

Мэйлин лежала на постели, бледная от усталости, но улыбающаяся. Волосы разметались по подушке, золотистые пряди потемнели от пота. А на её груди лежал крошечный свёрток — и от этого свёртка исходило мягкое, ровное сияние.

— Девочка, — сказала старшая целительница, и в её голосе звучало благоговение. — Господин... источник принял её. Сразу. Я никогда такого не видела.

Си Ень медленно подошёл к постели. Опустился на колени рядом с женой, не в силах отвести взгляд от дочери. Она была такой маленькой — невозможно маленькой. Чёрные волосы, мокрые и торчащие во все стороны. Смуглая кожа. Сжатые кулачки. И сияние — тёплое, золотисто-алое, пульсирующее в такт её дыханию.

— Она красивая, — прошептал он, и голос его дрогнул.

— Она наша, — так же тихо ответила Мэйлин, и по её щекам текли слёзы. Через связь Си Ень чувствовал её любовь — огромную, затопляющую, направленную на этот крошечный комочек жизни. — Си Ень... она наша.

Он осторожно коснулся щеки дочери. Она была тёплой — теплее, чем положено новорождённому, но это тепло не обжигало. Оно было родным.

— Лисян, — сказал он. — Мы назовём её Лисян.

«Сияние огня».

Словно услышав своё имя, девочка открыла глаза. Они были чёрными, как у отца, но в их глубине плясали крошечные искры.

И Си Ень, глава Чёрной Башни, Демон Огня, безжалостный и не знающий страха, почувствовал, как его сердце падает к ногам этого крохотного существа — и остаётся там навсегда.

***

Первые недели были полны открытий — не все из них приятных.

Лисян оказалась ребёнком требовательным. Она желала есть каждые два часа, не терпела мокрых пелёнок и категорически отказывалась спать, когда полагалось. Мэйлин, при всей своей выносливости, к исходу первой седмицы едва держалась на ногах. Си Ень пытался помочь, но стоило ему взять дочь на руки, как она начинала возбуждённо гулить, а сияние вокруг неё разгоралось ярче — огонь в ней откликался на огонь отца, и о сне не могло быть и речи.

— Она думает, что пора играть, — простонала Мэйлин в подушку после очередной бессонной ночи. — Каждый раз, когда ты её берёшь, она думает, что пора играть.

— Я глава Чёрной Башни, — мрачно сообщил Си Ень, расхаживая по комнате с дочерью на руках. Лисян радостно пускала пузыри и дёргала его за огненную прядь. — Я не могу совладать с существом, которое весит меньше мешка риса.

— Дай мне её.

Они обернулись. Цзин Юй стоял в дверях, и вид у него был такой, словно он не спал ещё дольше, чем молодые родители.

— Ты ещё здесь? — удивился Си Ень.

— Я не мог уехать, пока вы оба падаете от истощения, — сухо ответил Цзин Юй. — Это было бы безответственно с моей стороны как дяди. Дай мне ребёнка.

— Она не уснёт, — предупредила Мэйлин. — Мы всё перепробовали.

Но Цзин Юй уже принял Лисян из рук Си Еня. Девочка уставилась на него круглыми глазами — на серебряные волосы, на мягкое сияние, окружавшее его. От него веяло прохладой, спокойствием, чем-то глубоким и тихим, как ночное небо над горами.

Лисян моргнула. Ещё раз.

А потом её глаза закрылись, и она уснула.

Просто так. Без крика, без борьбы, без часов качания и пения колыбельных. Цзин Юй чуть покачивал её на руках, и мягкий серебристый свет окутывал малышку, смешиваясь с её собственным золотисто-алым сиянием, гася его, как луна гасит жар полуденного солнца.

— Как? — выдохнула Мэйлин.

— Дитя огня, — тихо сказал Цзин Юй, не отрывая взгляда от спящей племянницы. — Её пламя горит всегда, даже во сне. Ей трудно успокоиться, потому что огонь не знает покоя. Но луна... — он чуть улыбнулся, — луна и огонь — древние противоположности. Я могу дать ей прохладу, которой ей не хватает. Равновесие.

Си Ень смотрел на друга и дочь, и что-то сжималось в его груди. Цзин Юй держал Лисян так осторожно, словно она была величайшим сокровищем мира. И, возможно, так оно и было.

— Спасибо, — сказал он, и Цзин Юй поднял на него глаза.

— За что?

— За всё. За то, что ты здесь.

Цзин Юй покачал головой:

— Я её дядя. Где же мне ещё быть?

С тех пор Цзин Юй приезжал часто. Лунная академия могла обойтись без него несколько дней каждый месяц, а дорога для заклинателя его силы не была утомительной.

Он стал тем, кто укладывал Лисян спать, когда ничего другое не помогало. Сидел с ней ночами, когда резались зубы и жар становился невыносимым. Пел ей колыбельные на древнем языке — и его голос, тихий и чистый, успокаивал маленькое неистовое пламя лучше любых снадобий.

Глава 2. Тревожные вести

Гонец прибыл на рассвете, когда туман ещё стелился по внутреннему двору Чёрной Башни.

Си Ень принял его в малом зале совета — один, не желая будить Мэйлин раньше времени. Она плохо спала последние ночи: ребёнок, которого она носила, был беспокойным, и даже через связь Си Ень чувствовал её усталость, тянущую тяжесть внизу живота, приступы тошноты, накатывающие без предупреждения.

— Говори, — велел он, и гонец, молодой заклинатель с обожжённым лицом, упал на колени.

— Господин... Застава Красной Скалы... атакована. Тёмные твари из ущелья. Десятки... может, сотни. Командир Вэй Лун просит подкрепления. И... — он запнулся.

— И?

— Целителя, господин. Много раненых. Яд тварей... обычные лекарства не помогают.

Си Ень стиснул подлокотник кресла. Застава Красной Скалы — пограничный форпост, первая линия обороны между землями Чёрной Башни и Разломом, откуда порой выползала древняя тьма. Там служили его люди. Там гибли его люди.

— Сколько времени у них есть?

— День, господин. Может, два. Твари не отступают.

День. Два. Слишком мало, чтобы собрать армию, но достаточно, чтобы успеть самому.

— Буди командиров, — приказал он. — Выступаем через два часа. Малый отряд, только добровольцы. Остальным — укрепить башню и ждать.

Гонец поклонился и исчез. Си Ень ещё мгновение сидел неподвижно, потом поднялся и пошёл в спальню — будить жену, которая, он знал, и без того уже не спала.

Мэйлин сидела у окна, расчёсывая волосы. В мягком утреннем свете её силуэт казался особенно хрупким — и особенно упрямым. Она обернулась, когда он вошёл, и по её глазам он понял: она уже знала.

— Застава Красной Скалы, — сказала она. Не вопрос — утверждение.

— Ты слышала?

— Я почувствовала. — Она коснулась груди, там, где билось сердце. — Твою тревогу. И потом служанка шепталась с кем-то в коридоре. Когда выступаем?

— Я выступаю, — поправил Си Ень, подходя к ней. — Ты остаёшься.

Мэйлин отложила гребень. Медленно, очень медленно поднялась. Её живот уже округлился — пятый месяц, драгоценное бремя, — но взгляд был твёрдым, как закалённая сталь.

— Там раненые. Отравленные ядом тварей.

— Я возьму других целителей.

— Каких? Лань Фэй сломала руку на прошлой неделе. Старый Вэнь едва ходит. Молодые ученики не справятся с массовым отравлением, они никогда не видели яда древних тварей. — Она шагнула к нему, положила ладонь ему на грудь. — Си Ень. Я единственный целитель в башне, кто знает противоядия. Ты это понимаешь.

— Я понимаю, что ты носишь нашего ребёнка.

— И я понимаю, что там умирают твои люди.

Они стояли друг напротив друга — огонь против золота, упрямство против упрямства. Через связь Си Ень чувствовал её решимость, острую и непоколебимую. И под ней — страх. Не за себя. За тех, кого она могла спасти и не спасёт, если останется.

— Мэйлин...

— Я буду в тылу. Только в лазарете. Не приближусь к бою. — Она взяла его лицо в ладони, заставила смотреть себе в глаза. — Ты можешь приказать мне остаться. Ты глава, а я — заклинательница твоей башни. Но тогда люди умрут. И ты будешь знать, что мог это предотвратить.

Си Ень закрыл глаза. Уткнулся лбом в её лоб. Его руки сами легли на её живот, туда, где билось ещё одно маленькое сердце.

— Если с тобой что-то случится...

— Не случится. Я осторожная.

— Ты самая неосторожная женщина, которую я знаю.

— Тогда почему ты на мне женился?

Он не нашёл, что ответить. Только крепче прижал её к себе, вдыхая запах её волос — травы и мёд, золотой свет и тепло. Его жена. Его сердце вне тела.

— В тылу, — сказал он наконец. — Только в лазарете. Обещай.

— Обещаю.

Лисян они разбудили вместе.

Девочка сонно тёрла глаза, пока Мэйлин объясняла, что мама и папа уезжают на несколько дней, а она останется в башне под присмотром нянек и стражей.

— Куда уезжаете? — спросила Лисян, мгновенно просыпаясь. — На битву? Можно с вами?

— Нет, — хором ответили Си Ень и Мэйлин.

— Но я хочу! Я же буду великой воительницей!

— Будешь, — Си Ень присел перед ней, взял её маленькие руки в свои. — Но сначала нужно вырасти. И научиться. А пока твоя задача — охранять башню, пока нас нет. Справишься?

Лисян насупилась, но важность миссии её явно впечатлила.

— Справлюсь. А вы вернётесь?

— Вернёмся, — пообещала Мэйлин, целуя её в макушку. — Всегда возвращаемся.

— И маленький братик? — Лисян положила ладошку на живот матери. — Он тоже вернётся?

Мэйлин улыбнулась, хотя что-то кольнуло в груди — предчувствие, которое она отогнала как глупость.

— И он тоже. Обещаю.

***

До заставы добрались к вечеру следующего дня.

То, что предстало перед ними, было хуже, чем описывал гонец. Стены форпоста почернели от копоти и чего-то худшего — тёмной слизи, которую оставляли твари. Во дворе громоздились тела: и людские, и те, другие — бесформенные, многолапые, с остатками щупалец и слишком большим количеством глаз.

Командир Вэй Лун встретил их у ворот. Его рука висела на перевязи, лицо было серым от усталости.

— Господин. Госпожа целительница. — Он поклонился, пошатнувшись. — Благодарю... что прибыли.

— Сколько раненых? — сразу спросила Мэйлин.

— Сорок семь. Двенадцать — тяжело. Яд... мы не знаем, как его остановить. Он разъедает изнутри.

— Покажите мне.

Лазарет разместили в главном зале, единственном достаточно большом помещении. Раненые лежали на соломенных тюфяках, некоторые — прямо на полу. Стоны, хриплое дыхание, запах крови и чего-то сладковато-гнилостного.

Мэйлин прошла между рядами, останавливаясь у каждого. Её пальцы светились золотом, когда она касалась почерневших ран, проверяя глубину поражения.

— Яд древних тварей, — пробормотала она. — Медленный. Убивает не сразу — даёт надежду, а потом забирает. — Она обернулась к помощникам. — Мне нужен желтокорень, серебряная полынь и... — она на секунду задумалась, — и пепел саламандры. У кого есть саламандра?

Глава 3. Яньлин

Роды начались на рассвете, когда первые лучи солнца окрасили небо над Чёрной Башней в цвет расплавленной меди.

Мэйлин проснулась от боли — глубокой, тянущей, знакомой по первым родам и всё же иной. Словно что-то внутри неё сопротивлялось, не желало отпускать.

— Си Ень, — позвала она, и он был рядом мгновенно — не спал, конечно, сидел у окна, как сидел каждую ночь последние недели.

— Началось?

— Да.

Он поднял её на руки, понёс к двери. Через связь она чувствовала его страх — тщательно скрываемый, запертый глубоко внутри, но всё равно просачивающийся наружу. Он боялся за неё. Боялся за ребёнка. Боялся того, что ждало их по ту сторону этой боли.

— Всё будет хорошо, — сказала она, хотя сама в это не верила.

— Конечно, будет, — ответил он, хотя тоже не верил.

Они оба лгали друг другу — и оба знали это. Но иногда ложь была единственным, что удерживало на плаву.

Часы тянулись бесконечно.

Си Ень снова мерил шагами коридор — туда и обратно, туда и обратно, пока камни под ногами не начали дымиться. Целители входили и выходили, их лица становились всё более озабоченными. Никто не говорил ему ничего определённого.

— Роды идут тяжело, господин.

— Ребёнок расположен неправильно.

— Госпожа устала, но держится.

Он хотел войти. Хотел быть рядом с ней, держать её за руку, забрать её боль через связь. Но целители не пускали — «вы только помешаете, господин, ваша сила слишком нестабильна сейчас» — и он знал, что они правы. Его огонь рвался наружу, подпитываемый страхом и беспомощностью. Если бы он потерял контроль там, в родильной комнате...

Крик.

Не Мэйлин — голос целительницы, резкий, испуганный:

— Он не дышит! Ребёнок не дышит!

Си Ень ворвался внутрь прежде, чем успел подумать.

Мэйлин лежала на постели, бледная как полотно, мокрые волосы разметались по подушке. Между её ног суетились целители, и один из них держал в руках крошечное тельце — неподвижное, синеватое, молчаливое.

Тишина. Страшная, неправильная тишина там, где должен был быть крик.

— Дайте мне его, — голос Мэйлин был хриплым, едва слышным. — Дайте мне моего сына.

— Госпожа, он... мы должны попытаться...

— Дайте. Мне. Моего. Сына.

Целитель посмотрел на Си Еня — растерянно, ища разрешения или приказа. Си Ень не мог говорить. Не мог дышать. Мог только смотреть на это крошечное тельце, которое должно было быть его ребёнком, его сыном...

— Отдайте ей, — услышал он собственный голос, далёкий и чужой.

Мэйлин приняла ребёнка в руки. Её пальцы светились золотом — слабым, дрожащим светом истощённого заклинателя, которая отдала почти всё. Она прижала сына к груди, склонилась над ним, и её губы зашевелились.

Си Ень не слышал слов. Только видел, как золотой свет пульсирует, окутывая маленькое тельце. Как Мэйлин дышит — медленно, глубоко, ритмично. Как её руки чуть сжимаются, массируя крошечную грудную клетку.

Секунда.

Две.

Вечность.

А потом — звук. Слабый, хриплый, но живой. Всхлип. Вздох. И наконец — плач. Тонкий, надрывный, самый прекрасный звук, который Си Ень слышал в жизни.

Ребёнок дышал.

Мэйлин не отдавала его никому.

Целители пытались — осторожно, почтительно, объясняя, что нужно осмотреть младенца, убедиться, что всё в порядке. Мэйлин смотрела на них пустыми глазами и качала головой.

— Нет.

— Госпожа, пожалуйста...

— Нет.

Она сидела на постели, прижимая сына к груди, и её руки дрожали, но хватка была железной. Ребёнок — маленький, сморщенный, с редкими чёрными волосиками на голове — спал, уткнувшись носом в её шею.

— Всё будет хорошо, — шептала она ему, снова и снова, как молитву. — Мама здесь. Мама тебя никому не отдаст. Никому, слышишь? Ты мой. Мой маленький. Всё будет хорошо.

Си Ень подошёл к ней. Опустился на край постели, медленно, осторожно, как подходят к раненому зверю.

— Мэйлин.

Она подняла на него глаза. В них было что-то дикое, первобытное — инстинкт матери, защищающей детёныша от всего мира.

— Мне тоже не отдашь? — тихо спросил он.

Что-то мелькнуло в её взгляде. Узнавание. Она моргнула, словно просыпаясь.

— Си Ень...

— Я здесь. — Он осторожно коснулся её руки. — Я здесь, сердце моё. И я никуда не уйду. Но тебе нужно отдохнуть. И ему нужно, чтобы его осмотрели. Ты же знаешь.

— Я не могу... — её голос сорвался. — Когда он не дышал... я думала... я думала, что потеряла его. Что моя вина убила его ещё до того, как он...

— Ты спасла его. Ты заставила его дышать. Ты — его мать, и ты спасла ему жизнь. — Си Ень накрыл её руки своими. — Дай мне подержать нашего сына. Только на минуту. Я обещаю — я сразу его верну. Сразу, слышишь? Только пока целители приведут вас обоих в порядок.

Мэйлин смотрела на него долго. Её руки всё ещё дрожали. Потом, медленно, очень медленно, она протянула ему ребёнка.

— Ненадолго, — прошептала она. — Только ненадолго.

— Ненадолго, — пообещал он.

Ребёнок был невесомым в его руках. Таким крошечным, таким хрупким. Чёрные волосы — без огненных прядей, заметил Си Ень с уколом чего-то, похожего на тревогу. Закрытые глаза. Смуглая кожа, чуть синеватая ещё от пережитого.

Его сын. Его маленький сын, который только что был мёртв и которого вернула к жизни его мать.

— Привет, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Привет, малыш. Это я. Твой отец. Добро пожаловать в мир.

Ребёнок вздохнул во сне — слабо, но ровно. Дышал. Жил.

Пока — этого было достаточно.

***

Первый приступ случился на третий день.

Мэйлин кормила сына — он ел плохо, слабо, засыпая после нескольких глотков, — когда его тельце вдруг напряглось. Маленькие ручки и ножки задёргались, спина выгнулась дугой, глаза закатились.

— Нет, — выдохнула Мэйлин. — Нет, нет, нет...

Она положила его на постель, развернула пелёнки. Ребёнок бился в судорогах, его крошечное тело сотрясалось так, словно что-то внутри пыталось разорвать его на части. Мэйлин держала его голову, не давая ему удариться, и считала — секунды, удары собственного сердца, что угодно, лишь бы не сойти с ума.

Глава 4. Мир в огненных красках

Яньлин не помнил, когда понял, что видит мир иначе, чем другие.

Для него это всегда было естественно — так же естественно, как дышать, как чувствовать тепло огня, как просыпаться в объятиях матери после очередного приступа. Он не знал, что такое «видеть глазами». Не знал, как выглядят цвета, формы, лица. Но он видел другое.

Он видел свет.

Не тот свет, о котором говорили взрослые — солнечный, лунный, свет свечей и факелов. Его свет был живым. Он пульсировал, струился, танцевал. Каждое существо, каждый предмет, каждый камень в стенах башни имел свой свет — свою ауру, как называла это мама. И Яньлин читал эти ауры так же легко, как другие дети читали книги.

Чёрная Башня для него была не зданием из камня и дерева. Она была огромным, древним существом, сотканным из тысяч огненных нитей. Они переплетались в стенах, бежали по коридорам, спускались к самому сердцу башни — к источнику, который сиял так ярко, что иногда Яньлину приходилось «отводить взгляд».

И башня знала его.

Это тоже было естественно. Он родился здесь, был принят источником, вырос в этих стенах. Башня помнила каждый его шаг, каждое прикосновение. И отвечала ему — по-своему, на языке, который понимал только он.

— Покажи мне дорогу к папе, — прошептал Яньлин, прижимая ладонь к стене.

Ему было пять лет — или около того, он не очень следил за счётом. Маленький для своего возраста, худенький, с вечно растрёпанными чёрными волосами и золотыми глазами, которые никогда не фокусировались на собеседнике, но всегда — всегда — видели то, чего не видели другие.

Стена откликнулась.

Огненная линия вспыхнула под его пальцами — тёплая, приветливая. Побежала вперёд, указывая путь. Яньлин улыбнулся и пошёл за ней, уверенно ступая по коридорам, которые для других были лабиринтом.

Он знал, что выглядит странно — маленький слепой мальчик, идущий один по огромной башне, не касаясь стен, не спотыкаясь, не сбиваясь с пути. Стражи, которых он встречал, кланялись ему — он видел, как склоняются их ауры, алые с золотыми прожилками верности. Ученики, пробегавшие мимо, замедляли шаг, шептались за спиной. Он слышал их слова: «Младший господин», «Сын главы», «Бедняжка, такой маленький и уже...»

Яньлин не обижался. Он знал, что они не понимают. Не понимают, что он не бедняжка. Что его мир — не темнота, как им кажется, а свет. Столько света, что иногда он захлёстывал, ослеплял, и тогда приходилось закрывать глаза — хотя какая разница, открыты они или нет? — и ждать, пока всё успокоится.

Огненная линия свернула за угол, нырнула в стену — и стена расступилась.

Это был тайный проход, один из многих, которые башня открывала только для него. Узкий коридор, ведущий прямо в отцовский кабинет, минуя залы и лестницы. Яньлин проскользнул внутрь, чувствуя, как стена смыкается за его спиной.

Папин кабинет сиял.

Ярчайшее алое пламя — такое яркое, что почти белое в центре — заполняло комнату. Папа. Его папа, глава Чёрной Башни, самый могущественный заклинатель огня в мире. Для других он был грозным, пугающим, тем, чьего взгляда боялись. Для Яньлина он был теплом. Самым надёжным теплом во вселенной.

— Яньлин? — голос отца — глубокий, чуть хрипловатый. — Откуда ты взялся?

— Из стены, — честно ответил Яньлин, подходя ближе.

Алое пламя колыхнулось — папа рассмеялся.

— Из стены, значит. Башня опять для тебя старается?

— Она меня любит.

— Ещё бы она тебя не любила. — Сильные руки подхватили его, усадили на колени. — Ты её любимчик. Мой тоже, кстати.

Яньлин прижался к отцу, впитывая его тепло. Здесь было хорошо. Здесь было безопасно.

— Папа, а ты занят?

— Немного. Но для тебя у меня всегда есть время. Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто хотел к тебе.

Алое пламя стало мягче, теплее. Папа обнял его крепче.

— Тогда сиди. Мне нужно дочитать пару докладов, а потом можем пойти к источнику. Хочешь?

— Хочу!

И Яньлин сидел, прислонившись к отцовской груди, слушая шелест бумаги и ровное биение сердца. Иногда папа читал вслух — что-то про поставки зерна, про границы, про какие-то переговоры. Яньлин не всё понимал, но слушал внимательно. Папа всегда говорил с ним как со взрослым. Никогда не отмахивался, не говорил «ты ещё маленький» или «тебе не понять». Объяснял всё, что Яньлин спрашивал. Отвечал на самые странные вопросы.

— Папа, а почему у командира Вэя в ауре есть серая полоса?

— Серая? — папа задумался. — Наверное, старая рана. Он был ранен в бою много лет назад, и шрам остался не только на теле, но и на энергетическом контуре.

— А у тебя тоже есть?

— Есть. Много. Хочешь, покажу?

И папа показывал — опускал щиты, позволял Яньлину «рассмотреть» его ауру вблизи. Яркое алое пламя с тёмными прожилками — следы боёв, потерь, боли. И золотая нить, тянущаяся куда-то вдаль — к маме, связь душ, которая соединяла их навсегда.

— А почему ты не ругаешь меня, когда я шалю? — спросил Яньлин однажды. — Мама ругает. А ты смеёшься.

— Потому что твои шалости смешные, — ответил папа. — И потому что я сам в детстве шалил так, что наставники седели. Так что я не имею права тебя ругать. Но не говори маме, что я так сказал.

Яньлин хихикнул. Папины секреты были лучшими секретами в мире.

***

Мама была другой.

Её свет — тёплое золотое пламя — не обжигал, не ослеплял. Он обволакивал, согревал, защищал. Когда Яньлин был совсем маленьким и приступы случались каждый день, этот свет был первым, что он видел, приходя в себя. Мамины руки, мамин голос, мамино пламя.

«Мама здесь. Мама тебя никому не отдаст».

Он помнил эти слова, хотя был слишком мал, чтобы понимать их тогда. Помнил ощущение — безусловной, яростной, всепоглощающей любви. Мама любила его так сильно, что это было почти больно. И он любил её так же.

— Яньлин, — её голос из-за двери. — Яньлин, ты где? Урок начался четверть часа назад!

Ой.

Яньлин замер в своём укрытии — крошечной комнатке за книжными полками библиотеки, которую башня открыла специально для него. Он прятался здесь от урока каллиграфии, самого скучного урока в мире. Какой смысл учиться красиво писать, если он не видит написанное?

Глава 5. Привязь

— Мама, можно тебя кое о чём попросить?

Яньлин стоял в дверях маминого кабинета — маленький для своих десяти лет, худенький, с копной чёрных волос и золотыми глазами, которые смотрели куда-то мимо неё, в пространство, видимое только ему.

Мэйлин оторвалась от свитка, который изучала, и внимательно посмотрела на сына. На то, как он переминается с ноги на ногу. На то, как теребит край рукава. На выражение его лица — это особенное выражение, которое она знала слишком хорошо.

— Нет, — сказала она.

— Но я ещё ничего не сказал! — возмутился Яньлин.

— Ты выглядишь как когда просишь о какой-нибудь глупости, — Мэйлин отложила свиток и скрестила руки на груди. — Так что я сразу говорю — нет.

— Но это не глупость.

Его голос был тихим, но в нём звенело упрямство — то самое упрямство, которое она узнавала в себе, в Си Ене, во всей их маленькой семье. Упрямство, которое не знало слова «невозможно».

— Мне скоро десять, — продолжал Яньлин. — Ты можешь разрешить мне ходить по башне самостоятельно. И снять это.

Он коснулся талисмана на шее — небольшого золотого диска, тёплого от его тела. Талисман наблюдения, который Мэйлин надела на него, когда ему исполнилось три. Который позволял ей в любой момент знать, где он находится. Который столько раз спасал ему жизнь.

— Ты знаешь, почему ты дожил до этого возраста?

Её голос стал ледяным — тем особенным холодом, который был страшнее любого крика. Яньлин вздрогнул, но не отступил.

— Потому что я всегда знала, где ты, — продолжила Мэйлин. — Могла найти тебя вовремя. Каждый раз, когда случался приступ. Каждый раз, когда ты переставал дышать. Каждый раз, Яньлин.

— Но я сам прихожу, когда чувствую приближение приступа, — он сжал кулаки. — Я научился чувствовать. Я всегда успеваю...

— А если не успеешь? — Мэйлин поднялась, и её золотое пламя вспыхнуло, выдавая волнение, которое она пыталась скрыть за холодом. — Всего один раз? Один-единственный раз, когда ты не почувствуешь вовремя? Когда упадёшь где-нибудь в дальнем коридоре, где никто не ходит? Ты подумал об этом?

Яньлин молчал. Его губы дрожали.

— Нет! — отрезала Мэйлин. — Этот талисман останется на тебе. И это не обсуждается.

Яньлин развернулся и вышел. Не хлопнул дверью — просто вышел, тихо, молча. И это было хуже, чем если бы он кричал.

Слёзы текли сами — горячие, злые, обидные.

Яньлин ненавидел плакать. Ненавидел эту слабость, это ощущение беспомощности. Но сейчас не мог остановиться. Он добрался до лестницы, ведущей к отцовскому кабинету, и опустился в тёмный угол между ступенями и стеной. Башня, почувствовав его горе, мягко сомкнула вокруг него тени, пряча от посторонних глаз.

Он сидел там, обхватив колени руками, и плакал. Как маленький. Как тот беспомощный младенец, которым он когда-то был.

Шаги на лестнице. Тяжёлые, уверенные. Яркое алое пламя, спускающееся сверху.

Папа.

— Что, с мамой поругался?

Си Ень присел рядом, не обращая внимания на пыль и тесноту. Его огромная фигура едва помещалась в этом закутке, но он как-то устроился, привалившись спиной к стене.

— Я попросил снять с меня это, — Яньлин коснулся талисмана, — а она сказала, что никогда этого не сделает.

— Она за тебя очень волнуется.

Сильная рука легла ему на плечи, притянула ближе. Яньлин уткнулся в отцовскую грудь, вдыхая знакомый запах — дым, тепло, что-то пряное.

— Я знаю, — всхлипнул он. — Но я могу за себя отвечать. Я не хочу быть... зверюшкой на привязи. Я уже большой.

— Она никогда не отпустит тебя одного, — мягко сказал Си Ень. — И в этом я с ней согласен.

Яньлин дёрнулся, пытаясь отстраниться, но отец держал крепко.

— Но, — продолжил Си Ень, — я подумаю, что можно сделать. Не плачь.

— Ты это просто так говоришь, — голос Яньлина сорвался на новый всхлип. — Чтобы я успокоился.

— Нет. Я обещаю. — Папино пламя стало теплее, мягче — так бывало, когда он говорил что-то важное. — Так что успокойся, а я пойду поговорю с мамой.

Он поднялся, потрепал Яньлина по волосам и пошёл вниз по лестнице. Яньлин остался сидеть в своём углу, но слёзы уже высыхали. Папа обещал. А папа никогда не нарушал обещаний.

Мэйлин стояла у окна, глядя во двор. Её спина была напряжённой, плечи — каменными. Она не обернулась, когда Си Ень вошёл.

— Ну и зачем ты так? — спросил он, прислоняясь к дверному косяку. — Теперь он там сидит и плачет.

— Пусть поплачет.

Её голос был мрачным, почти жёстким. Си Ень знал этот тон — она использовала его, когда была напугана. Когда пыталась защитить тех, кого любила, даже от них самих.

— Он должен понять, — продолжила Мэйлин, — что есть вещи, которые ему недоступны. Он и так ни в чём не знает отказа. Сбегает с занятий, слоняется по башне в самых неподходящих местах, устраивает глупые шутки над учениками. Лисян подбивает участвовать. И все словно боятся ему слово сказать, потому что он — сын главы.

— Ну, на занятиях он часть не понимает, потому что не видит, — возразил Си Ень. — А часть знает слишком хорошо, и ему скучно.

— Но ты сам сказал ему присутствовать на занятиях для дисциплины! И где твоя дисциплина? — Мэйлин наконец обернулась, и в её глазах блеснул гнев. — Ты его покрываешь. Всегда покрывал. Он устраивает что угодно, а ты только смеёшься!

— Да, согласен, — Си Ень вздохнул, подошёл ближе. — Это было глупо. Он в конце концов огненный. Я сам буду его учить, по-своему.

— Но я же не про это! — Мэйлин всплеснула руками. — Я про то, что он не знает ни в чём отказа. А теперь ещё хочет, чтобы я сняла с него талисман...

— И в чём мне ему отказать в воспитательных целях? — Си Ень остановился перед ней, положил руки ей на плечи. — Он же ничего плохого не делает. И ничего невозможного не просит.

Мэйлин замолчала. Смотрела на него снизу вверх, и её гнев медленно угасал, сменяясь чем-то другим. Страхом. Усталостью. Той болью, которую она носила в себе все эти годы.

Глава 6. Обычный день

Лечебница Чёрной Башни в этот час была почти пуста.

Утренний поток пациентов — ученики с ожогами от неудачных тренировок, стражи с мелкими ранениями, слуги с обычными хворями — уже схлынул. Мэйлин проверяла запасы снадобий, делая пометки в свитке, а Лисян перебирала сушёные травы, раскладывая их по полотняным мешочкам.

Они работали в привычном ритме, который выработался за годы совместных занятий. Руки делали своё дело, а языки — своё.

— Не спали Башню Целителей, — сказала Мэйлин, не отрываясь от свитка. — Не груби наставникам. Не применяй боевые заклинания.

Лисян фыркнула, завязывая очередной мешочек.

— Мама, и что тебя натолкнуло на мысль, что я могу сделать что-нибудь из этого списка?

— Действительно, — Мэйлин подняла голову, и в её глазах мелькнула усмешка. — Ты же такая благоразумная и воспитанная девочка. Но у тебя взрывной характер. Как у твоего отца.

— Мама, — Лисян отложила травы и скрестила руки на груди, — по сравнению с тобой мой отец — само спокойствие.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что говорю. Папа кричит громко, но отходит быстро. А ты можешь неделю молчать и смотреть так, что хочется провалиться сквозь землю.

— Это называется воспитательный метод.

— Это называется «мама обиделась и теперь все страдают».

Мэйлин открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь лечебницы распахнулась.

Яньлин стоял на пороге. Его лицо было бледным, почти серым, а рука судорожно вцепилась в дверной косяк.

— Мама, — выдохнул он.

Мэйлин уже была рядом — она двигалась прежде, чем успела подумать. Десять лет материнства научили её читать это лицо, этот голос, это особенное напряжение в худеньком теле.

— Лисян, освободи место, — бросила она, подхватывая сына.

Лисян метнулась к кушетке, сбрасывая на пол разложенные травы. Но Мэйлин покачала головой — кушетка была слишком узкой, слишком высокой.

— На пол. Быстро.

Они опустили Яньлина на каменные плиты, и в тот же миг его тело выгнулось дугой. Судороги скрутили его, заставляя дёргаться, биться, как пойманная птица. Мэйлин придерживала его голову, не давая удариться о камень. Лисян прижала его руки — он был сильнее, чем казался, и в приступе мог поранить себя.

— Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять... — считала Мэйлин сквозь зубы.

Судороги продолжались. Тридцать секунд. Сорок. Пятьдесят.

— Мама...

— Тихо. Держи его.

Минута. Полторы.

Наконец тело Яньлина обмякло. И вместе с судорогами прекратилось дыхание.

— Нет, — выдохнула Лисян. — Нет, нет, нет...

— Работаем, — отрезала Мэйлин.

Её руки уже светились золотом. Она склонилась над сыном, вдохнула воздух в его лёгкие, надавила на грудь. Раз. Два. Три.

Лисян присоединилась — её руки легли поверх материнских, добавляя свою силу. Золотой свет пульсировал, окутывая неподвижное тело.

Вдох. Надавить. Вдох. Надавить.

Секунды тянулись вечностью. Мэйлин чувствовала, как холодеет внутри — этот страх, который не притуплялся с годами. Каждый раз — как первый. Каждый раз — ужас, что в этот раз не получится.

— Давай, маленький, — шептала Лисян, и её голос дрожал. — Давай, дыши. Пожалуйста.

Вдох. Надавить. Вдох.

Яньлин вздрогнул. Закашлялся. Его грудь поднялась — сама, без их помощи.

Он дышал.

Мэйлин откинулась назад, закрыв глаза. Её руки тряслись. Рядом Лисян всхлипнула — один раз, коротко, — и тут же взяла себя в руки.

— Помоги мне уложить и переодеть его, — тихо сказала Мэйлин.

Они работали молча, слаженно — как делали это много раз.

Подняли Яньлина, перенесли на кушетку. Он был без сознания, но дышал — ровно, глубоко. Мокрая от пота одежда липла к телу. Мэйлин расстегнула его рубашку, пока Лисян доставала чистую из шкафа.

В четыре руки они раздели его, обтёрли влажной тканью, переодели в сухое. Яньлин не просыпался — после сильных приступов он мог спать часами. Его лицо было измученным, под глазами залегли тени.

Мэйлин положила ладонь ему на лоб, вливая целительную энергию — мягкую, тёплую, восстанавливающую. Золотой свет окутал его, проникая в истощённое тело. Лисян взяла брата за руку и делала то же самое — её сила была слабее материнской, но не менее искренней.

Наконец Яньлин шевельнулся. Его веки дрогнули, золотые глаза приоткрылись.

— Мама? — прошептал он.

— Здесь. — Мэйлин помогла ему приподняться, поднесла к губам чашку с зельем. — Пей.

Он послушно выпил — горькое, пахнущее полынью и чем-то сладковатым снадобье. Поморщился.

— Гадость.

— Зато помогает. А теперь — спи.

— Но я...

— Спи.

Её голос был мягким, но не терпящим возражений. Яньлин закрыл глаза, и через несколько мгновений его дыхание стало глубоким и ровным.

Лисян стояла у окна, обхватив себя руками.

— Я не хочу его оставлять, — сказала она, не оборачиваясь.

Мэйлин подошла, встала рядом. За окном двор Чёрной Башни жил обычной жизнью — ученики спешили на занятия, стражи несли караул, где-то вдалеке звенели мечи на тренировочной площадке. Никто не знал, что здесь, в лечебнице, только что в очередной раз отступила смерть.

— Ничего, — сказала Мэйлин. — Он почти взрослый. Самостоятельный человек. Повышенной вредности.

Лисян фыркнула сквозь слёзы.

— И он получит свою саламандру, — продолжила Мэйлин. — Высшего огненного духа, который будет рядом с ним. Присмотрит за ним, когда нас не будет рядом.

— Ты правда веришь, что это поможет?

— Верю. — Мэйлин помолчала. — Должна верить.

Лисян повернулась к ней.

— Не обижай его, — сказала она вдруг. — Пока меня не будет.

Мэйлин вскинула бровь.

— И когда это я обижала его?

— Мама...

— И это то, что ты говоришь своей матери? — в голосе Мэйлин появились знакомые стальные нотки. — Я, по-твоему, плохая мать?

— Я не это имела в виду...

— А что ты имела в виду?

Глава 7. В путь

Внутренний двор Чёрной Башни в это утро напоминал военный лагерь перед походом.

Повозки выстроились в ряд, гружённые сундуками, тюками, корзинами с провизией. Слуги сновали туда-сюда, проверяя упряжь, привязывая багаж. Лошади — великолепные вороные скакуны с огненными отметинами на гривах, выведенные специально для заклинателей Чёрной Башни — нетерпеливо били копытами о камень.

И посреди всего этого стояла Мэйлин, скрестив руки на груди, и смотрела на четыре огромных сундука, которые слуги грузили в отдельную повозку.

— Теперь я понимаю, зачем ты затеял это путешествие, — сказала она, когда Си Ень подошёл к ней.

— О чём ты?

— Сундук нарядов на каждого? — она приподняла бровь. — Мы едем к Огненной Горе, а не на приём к императору.

— Мы едем через несколько городов, — невозмутимо ответил Си Ень. — Я — глава Чёрной Башни. Ты — моя жена. Наши дети — наследники. Мы не можем появиться на людях в чём попало.

— Мы путешествовали в чём попало много лет. И ничего.

— Тогда у нас не было детей. — Он наклонился к ней, понизив голос. — И тогда ты не жаловалась на шёлковые платья.

Мэйлин фыркнула, но в её глазах мелькнула улыбка.

— Я и сейчас не жалуюсь. Просто отмечаю, что мой муж использует любой повод, чтобы потратить деньги.

— Деньги для того и существуют.

— Казначей башни с тобой не согласится.

— Казначей башни получает жалованье из моих денег, так что его мнение меня не интересует.

Лисян, уже сидевшая в седле своей гнедой кобылы, расхохоталась.

— Мама, сдавайся. Ты никогда не выиграешь этот спор.

— Я и не собираюсь выигрывать, — Мэйлин легко вскочила на свою лошадь — изящную серую кобылу с золотистой гривой. — Я просто фиксирую факты для истории.

Си Ень подошёл к Яньлину, который стоял в стороне, «глядя» на суету незрячими золотыми глазами. Мальчик был одет в дорожный костюм из тёмного шёлка — достаточно практичный для путешествия, но с золотой вышивкой по вороту и рукавам.

— Ты поедешь со мной, — сказал Си Ень, поднимая сына.

Яньлин не успел ответить — отец уже усадил его перед собой в седло, на огромного чёрного жеребца, который фыркнул и встряхнул гривой, рассыпая искры.

— Это Хэйянь, — сказал Си Ень, устраиваясь позади сына. — Он носит меня уже десять лет.

— Я знаю, — Яньлин осторожно коснулся лошадиной шеи. Для него Хэйянь был не просто конём — он был сгустком живого огня, пульсирующим теплом и силой. — Он красивый.

— Он согласен с тобой.

Хэйянь снова фыркнул — на этот раз явно самодовольно.

— Готовы? — крикнул Си Ень, оглядывая процессию.

Мэйлин кивнула. Лисян вскинула руку. Позади них выстроился отряд заклинателей — в основном молодёжь, горящая желанием сопровождать главу в путешествии. За ними — повозки со слугами и багажом.

— Тогда — в путь!

И они двинулись — через ворота Чёрной Башни, через город у её подножия, на тракт, ведущий к далёким горам.

***

Первые дни путешествия были похожи на сон.

Яньлин никогда не покидал Чёрную Башню. Весь его мир ограничивался знакомыми стенами, коридорами, садами. Он знал каждый камень, каждый поворот, каждое дуновение ветра из источника. Башня была его домом, его убежищем, его вселенной.

И вот теперь эта вселенная распахнулась.

Он сидел перед отцом в седле, чувствуя мерную поступь Хэйяня, вдыхая запахи — такие новые, такие разные. Пыль дороги. Трава на обочине. Дым из далёких деревень. Цветы, названий которых он не знал.

И свет. Столько света.

В башне энергия текла по знакомым руслам — стены, коридоры, источник. Здесь, снаружи, она была везде. В деревьях, в камнях, в самой земле. Яньлин «видел» мир как бесконечную паутину светящихся нитей, и это было одновременно прекрасно и пугающе.

— Справа от нас — рисовые поля, — говорил Си Ень, и его голос был низким, успокаивающим. — Видишь тех людей? Это крестьяне, они работают по колено в воде. А вон там, на холме — храм. Маленький, деревенский. Видишь, как блестит крыша?

Яньлин не видел крышу. Но он видел тёплое золотистое свечение храма — следы молитв и благовоний, впитавшиеся в старое дерево.

— Вижу, — сказал он. — Он светится.

— Светится?

— Изнутри. Как будто там много людей молилось. Много-много лет.

Си Ень помолчал. Потом его рука, державшая поводья, чуть крепче обняла сына.

— Ты видишь больше, чем я думал.

— Я вижу по-другому, — поправил Яньлин. — Не больше. Просто по-другому.

Мэйлин и Лисян ехали рядом — и время от времени срывались в галоп.

— Догоняй! — кричала Лисян, пришпоривая кобылу, и её смех разносился над полями.

Мэйлин, которой было сорок с лишним, которая была целительницей и женой главы башни, которая должна была являть собой образец достоинства и сдержанности — Мэйлин бросалась следом, и её волосы развевались на ветру, и она хохотала как девчонка.

— Ваша мать, — сухо заметил Си Ень Яньлину, глядя, как две всадницы несутся по тракту, — считает, что я трачу слишком много денег. При этом она же убьёт обеих лошадей к концу путешествия.

— Мама красивая, когда смеётся, — сказал Яньлин.

Си Ень улыбнулся.

— Да. Она красивая.

Цзин Юй присоединился к ним на третий день.

Они остановились у реки, чтобы напоить лошадей, когда серебряное сияние вспыхнуло на горизонте. Яньлин почувствовал его первым — знакомый прохладный свет, такой непохожий на огонь.

— Дядя едет, — сказал он.

И через несколько минут Цзин Юй въехал в их лагерь на белоснежном коне, чья грива отливала серебром.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он, спешиваясь. — В академии были дела.

— Какие дела могут быть важнее семейного путешествия? — Си Ень шагнул к нему, и они обнялись — крепко, по-братски.

— Никакие, — Цзин Юй улыбнулся. — Поэтому я здесь.

Лисян бросилась к нему, чуть не сбив с ног.

— Дядя! Я так рада, что ты успел!

— Я бы не пропустил твои проводы, искорка.

Глава 8. К сердцу горы

Они собрались во внутреннем дворе дворца, когда солнце начало клониться к горизонту.

Без слуг, без стражи, без повозок с багажом — только семья. Си Ень и Мэйлин. Лисян, нетерпеливо переступающая с ноги на ногу. Цзин Юй, невозмутимый и спокойный, как всегда. И Яньлин, который стоял чуть в стороне, опустив голову.

Си Ень подошёл к сыну.

— Ты чего такой мрачный?

Яньлин молчал. Его пальцы теребили край рукава — привычный жест, выдающий волнение.

— Яньлин.

— Я не думаю, что понравлюсь саламандре, — наконец выдавил мальчик. — Почему вообще я могу ей понравиться?

Си Ень присел перед ним, чтобы их лица оказались вровень. Взял его руки в свои.

— Ну, — сказал он, — ты уникальное существо. Ты видишь и чувствуешь энергию так, как не может никто другой. Это интересно. Огненные духи любят интересное.

— Но...

— К тому же ты хороший и добрый мальчик. — Си Ень чуть сжал его ладони. — И очень красивый, хотя ты этого не знаешь. И ты нравишься Ашару.

Яньлин поднял голову.

— Я вообще не знаю, кто такой Ашар. И почему я ему нравлюсь.

— Ну вот и познакомитесь.

— А если...

— Не бойся. — Си Ень поднялся, не выпуская руки сына. — Пойдём.

Тропа к Огненной Горе вилась среди застывших лавовых потоков — чёрных, изломанных, похожих на спины спящих драконов.

Здесь не росло ничего. Ни травы, ни деревьев, ни даже мха. Только камень — пористый, острый, ещё хранящий память о том огне, что создал его века назад. Под ногами он похрустывал, как битое стекло, и был тёплым даже сквозь подошвы сапог.

Яньлин шёл рядом с отцом, держась за его руку. Для него этот мир был совсем иным, чем для остальных. Он не видел чёрных скал и багрового неба. Он видел энергию — и здесь её было так много, что захватывало дух.

Гора пульсировала. Её недра светились ровным, глубоким огнём — не ярким, как костёр, а древним, первобытным, как само сердце мира. Потоки силы текли по склонам, сплетались, расходились, снова сливались. Это было похоже на кровеносную систему — только вместо крови в этих венах текло чистое пламя.

— Чувствуешь? — тихо спросил Си Ень.

— Да, — прошептал Яньлин. — Она... огромная. Больше, чем башня. Больше, чем всё, что я видел.

— Огненная Гора — одно из древнейших мест силы в мире. Говорят, здесь родился сам огонь.

Они поднимались всё выше. Воздух становился горячее, суше, каждый вдох обжигал горло. Мэйлин накинула на лицо влажную ткань. Лисян шла рядом с ней, и даже её неиссякаемая энергия поутихла перед величием этого места. Цзин Юй двигался последним, и его серебряное сияние казалось здесь особенно хрупким, особенно чужеродным — лунный свет в царстве огня.

Вершина горы курилась дымом — лёгким, почти прозрачным, но от него пахло серой и чем-то ещё, чему Яньлин не знал названия. Запах глубин. Запах того, что никогда не видело солнца.

Наконец они остановились у отвесной скалы — гладкой, чёрной, без единой трещины или выступа.

— Здесь, — сказал Си Ень.

Он обернулся к остальным, и его лицо стало серьёзным.

— Будьте осторожны. Мы идём к огненному источнику. Очень мощному. Не такому, как в башне. — Его взгляд задержался на каждом — на Мэйлин, на Лисян, на Цзин Юе, на Яньлине. — Я поставлю щит. Не выходите за его пределы. Что бы ни случилось.

— Даже если... — начала Лисян.

— Что бы ни случилось, — повторил Си Ень. — Обещайте.

Они обещали.

Си Ень подошёл к скале, положил ладонь на гладкий камень. Его рука засветилась — ярко, почти ослепительно, — и свет потёк в камень, как вода в песок.

Скала вздрогнула.

Медленно, беззвучно, она раздвинулась, открывая проход — тёмный зев, ведущий в глубину горы. Из прохода пахнуло жаром — настоящим, нестерпимым. Яньлин почувствовал, как его кожа покрылась потом, хотя они ещё не сделали ни шагу внутрь.

— За мной, — сказал Си Ень. — И держитесь вместе.

Они вошли.

Коридор был узким и низким — приходилось пригибаться, чтобы не задеть головой потолок. Стены были горячими, почти раскалёнными. Яньлин чувствовал их жар даже сквозь одежду, когда случайно касался плечом.

Но хуже всего был свет.

Здесь, в недрах горы, энергия была настолько концентрированной, что Яньлин едва мог «смотреть». Всё вокруг сияло, пульсировало, билось в едином ритме — как будто они шли по венам живого существа, и это существо дышало, и его дыхание было огнём.

— Папа, — прошептал он, крепче сжимая руку отца, — здесь так много...

— Знаю. Держись.

Коридор вилялся, спускался, снова поднимался. Они шли, казалось, целую вечность — хотя прошло, вероятно, не больше нескольких минут. И наконец вышли.

Пещера.

Огромная, невообразимо огромная. Её потолок терялся где-то в темноте, её стены уходили так далеко, что их было не разглядеть. А в центре...

В центре пещеры бил источник.

Это был не столб огня, как в Чёрной Башне. Это был поток — мощный, ревущий, устремлённый из глубин земли в небо. Чистая огненная энергия, не знающая границ и формы. Яньлин смотрел на неё — и не мог оторваться. Это было прекрасно. Это было ужасающе. Это было... всё.

— Не смотри слишком долго, — тихо сказал Цзин Юй, кладя руку ему на плечо. Его прохлада принесла облегчение.

Си Ень вскинул руки, и вокруг их группы вспыхнул щит — полупрозрачный, мерцающий алым. Внутри щита стало чуть прохладнее, чуть легче дышать.

— Ждём, — сказал он.

Ждать пришлось недолго.

Огненный столп дрогнул. Пламя в нём завихрилось, сплелось, начало принимать форму. И из этого вихря вышли они.

Первым — Гарин'хар.

Яньлин никогда не видел ничего подобного. Существо, которое появилось из огня, было огромным — втрое выше отца, может быть, вчетверо. Его тело было соткано из чистого пламени, но не хаотичного, как костёр, а структурированного, почти геометрического. Яньлин видел в нём линии силы, узоры энергии, древние символы, которые складывались и распадались с каждым мгновением.

Глава 9. Новые крылья

Они вернулись в город глубокой ночью.

Факелы на улицах уже догорали, и только редкие окна светились тёплым светом. Стражи у ворот дворца вытянулись при виде процессии, но Си Ень жестом велел им молчать. Дети устали, Мэйлин едва держалась на ногах, и даже Цзин Юй выглядел бледнее обычного.

Только Шаали, казалось, не знала усталости. Она шла рядом с Яньлином в своём человеческом облике — девочка с огненными прядями в чёрных волосах, — и её глаза светились в темноте, как два маленьких фонаря.

— Спать, — скомандовала Мэйлин, когда они вошли во дворец. — Все. Немедленно. Завтра у нас долгая дорога.

Никто не стал спорить.

Яньлин проснулся от солнечного тепла на лице.

Это было странно — обычно он не чувствовал солнца так отчётливо. Но сейчас луч падал прямо на него, согревая кожу, и это было... приятно.

Доброе утро.

Он вздрогнул. Голос в голове — не его собственный. Мягкий, чуть насмешливый.

Шаали.

Он повернул голову и «увидел» её — сгусток огненной энергии, свернувшийся клубком у его ног. В своём истинном облике саламандры — небольшой, размером с кошку.

— Доброе утро, — сказал он вслух.

Можешь не говорить. Я слышу твои мысли, если ты направляешь их ко мне.

Яньлин попробовал. Это было похоже на... разговор с духами у источника. Только ближе. Интимнее.

Так?

Так. Шаали потянулась, и её чешуя заискрилась. Ты долго спал. Солнце уже высоко. Твоя мать заглядывала дважды, но я сказала ей, что ты в порядке.

Сказала? Как?

Я могу говорить вслух, когда хочу. Просто предпочитаю не тратить силы.

Яньлин сел в постели. Его рука машинально коснулась шрама на предплечье — он был тёплым, пульсирующим в такт с присутствием Шаали.

Это наша связь, — пояснила она. — Ты будешь чувствовать меня всегда. А я — тебя.

Это... странно.

Привыкнешь.

Она спрыгнула с кровати и в прыжке превратилась — текучим, плавным движением — в девочку. Его отражение с огненными глазами.

— Вставай, — сказала она уже вслух. — Тебе нужно одеться. Твоя семья ждёт внизу.

Яньлин откинул одеяло и спустил ноги на пол. Прохладный камень приятно холодил ступни.

— Там, — он неопределённо махнул рукой, — должен быть сундук с одеждой.

— Я знаю. — Шаали уже рылась в сундуке, перебирая ткани. — Синий шёлк или зелёный? Нет, зелёный тебе не идёт. Синий. С серебряной вышивкой.

Яньлин замер.

— Откуда ты знаешь, что мне идёт?

— Я вижу. — Она обернулась, держа в руках халат. — Ты красивый, Яньлин. У тебя золотые глаза и чёрные волосы, и кожа цвета мёда. Синий подчёркивает глаза. Зелёный делает кожу болезненной.

— Я... — он сглотнул. — Я не знал.

— Теперь знаешь. — Она подошла, сунула ему в руки одежду. — Одевайся. Я помогу с поясом, там сложная застёжка.

Яньлин оделся — механически, не думая. Шаали была рядом, поправляла складки, затягивала пояс, разглаживала ткань на плечах. Её руки были тёплыми, почти горячими, но не обжигали.

— Теперь волосы, — сказала она, усаживая его на стул перед столиком с зеркалом.

— Я не вижу зеркала.

— Зато я вижу. — Она взяла гребень и начала расчёсывать его волосы — осторожно, распутывая узлы. — У тебя красивые волосы. Густые, блестящие. Но ты о них не заботишься.

— Мама заботится.

— Твоя мама занята. Теперь я буду заботиться.

Яньлин сидел неподвижно, пока она расчёсывала, заплетала, закалывала. Это было... непривычно. Мама делала это быстро, по-деловому. Шаали — медленно, тщательно, словно это было важно.

— Почему ты это делаешь? — спросил он наконец.

— Что именно?

— Всё это. Одежда, волосы... Ты же саламандра. Огненный дух. Зачем тебе?

Шаали помолчала. Её руки замерли на мгновение, потом продолжили работу.

— Потому что ты не видишь, — сказала она просто. — Ты не знаешь, как выглядишь. Не знаешь, красиво ли сидит одежда, аккуратны ли волосы. Другие люди смотрят на тебя и судят, а ты даже не можешь проверить.

— Мне всё равно, что думают другие.

— Неправда. — Она закончила с волосами и обошла его, встав напротив. — Тебе не всё равно. Ты хочешь, чтобы люди видели тебя, а не твою слепоту. Чтобы уважали, а не жалели.

Яньлин молчал. Она была права, и они оба это знали.

— Я буду твоими глазами, — сказала Шаали. — В том, в чём твой дар не помогает. Я буду говорить тебе, что вижу. Буду выбирать тебе одежду и причёсывать. Буду предупреждать о ступенях и препятствиях. Это часть моей работы.

— Твоей работы?

— Моего союза. — Она коснулась шрама на его руке. — Я поклялась защищать тебя. Защищать — значит не только от врагов. Значит — от всего, что может тебе навредить. Включая чужие насмешки и собственную неуверенность.

Яньлин смотрел на неё — на это странное существо, которое выглядело как он сам и говорило вещи, которые он не решался сказать даже себе.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не благодари. — Она взяла его за руку — просто, естественно, словно делала это всегда. — Идём. Твоя семья ждёт.

Они спустились во внутренний двор, где уже собрались остальные.

Мэйлин первой заметила их — и её глаза расширились.

— Яньлин, — сказала она, — ты... ты прекрасно выглядишь.

— Шаали выбрала, — ответил он, чувствуя, как щёки теплеют.

Лисян присвистнула.

— Ого. Братик, ты прямо как маленький лорд. Кто тебя так причесал?

— Я, — ответила Шаали. Она по-прежнему держала Яньлина за руку и явно не собиралась отпускать.

Си Ень смотрел на них с лёгкой улыбкой.

— Вижу, вы поладили.

— Мы связаны, — сказала Шаали. — Мы не можем не поладить.

— Это так не работает, — заметила Мэйлин. — Связь не гарантирует дружбы.

— Для нас — гарантирует. — Шаали чуть наклонила голову. — Он хороший. Я это вижу. Всё остальное приложится.

Цзин Юй, молчавший до сих пор, подошёл ближе. Его серебряные глаза изучали Шаали с интересом.

Глава 10. Башня без огня

Дорога от Огненной Горы к Башне Целителей вела через самые разные земли.

Сначала — бесплодные равнины, выжженные древними извержениями, где ничего не росло, кроме жёсткой травы и колючих кустарников. Потом — перевал, узкая тропа между скалами, где ветер выл так, что заглушал голоса. Потом — долина с рекой, широкой и спокойной, вдоль которой тянулись деревни и рисовые поля. И наконец — лес, древний и тенистый, пахнущий мхом и прелой листвой.

Яньлин ехал в повозке.

После первого дня верхом — восхитительного, пьянящего, но утомительного — Мэйлин настояла, чтобы он отдохнул. Шаали не возражала; она устроилась рядом с ним на мягких подушках, то в облике девочки, то в облике саламандры, и продолжала рассказывать ему о том, что видела за пологом повозки.

— Слева — старый дуб, — говорила она, высунув голову наружу. — Огромный, наверное, ему лет пятьсот. В его ветвях живут птицы, много птиц. Они поют.

— Я слышу, — улыбался Яньлин.

— А справа — ручей. Вода в нём прозрачная, видно камни на дне. И рыбы — маленькие, серебристые. Они блестят на солнце.

Ты любишь описывать, — мысленно сказал ей Яньлин.

Я люблю, когда ты улыбаешься. А ты улыбаешься, когда я описываю.

Это была правда. Яньлин никогда не думал, что мир может быть таким... богатым. Он привык «видеть» энергию — потоки силы, ауры живых существ, пульсацию источников. Но цвета, формы, текстуры — всё это было для него пустым звуком. Теперь Шаали наполняла эту пустоту словами, и мир становился объёмнее, реальнее.

— А впереди — твоя сестра и твоя мать, — продолжала Шаали с явным весельем в голосе. — Они опять спорят.

Яньлин прислушался. Действительно — голоса Лисян и Мэйлин доносились даже сквозь стук колёс и скрип повозки.

— Я не понимаю, в чём проблема!

Лисян ехала верхом, гордо выпрямившись в седле. На ней была форма боевых заклинателей Чёрной Башни — чёрный шёлк с алой вышивкой, застёгнутый высоким воротом, с нашивками огненного источника на плечах. Волосы она собрала в высокий хвост, открывая лицо, и огненные пряди развевались на ветру как маленькие знамёна.

Она выглядела как воин. Не как будущая целительница.

— Проблема в том, — терпеливо объясняла Мэйлин, едущая рядом, — что ты едешь в Башню Целителей. Не на войну. Не на турнир. На учёбу.

— И что?

— И то, что появиться там в форме боевого заклинателя — это... — Мэйлин поискала слово, — ...провокация.

— Это моя форма! Я заклинательница Чёрной Башни!

— Ты будущая целительница.

— Одно другому не мешает!

— В том-то и проблема, что мешает. — Мэйлин вздохнула. — Целители — люди мирные. Они лечат, а не калечат. Они не носят оружие, не практикуют боевые техники, не...

— Ты носишь оружие, — перебила Лисян. — Я видела твой кинжал.

— Это другое.

— Почему?

— Потому, что я — жена главы Чёрной Башни и мне положено иметь средства защиты.

— А я — дочь главы Чёрной Башни!

— Которая едет учиться, а не завоёвывать!

Си Ень, ехавший чуть впереди, обернулся.

— Дорогие мои, — сказал он с усталой улыбкой, — мы можем обсудить гардероб Лисян ещё раз пятнадцать, или вы наконец придёте к какому-то соглашению?

— Она начала! — хором сказали мать и дочь, указывая друг на друга.

Цзин Юй, ехавший рядом с Си Енем, негромко рассмеялся.

— Удивительно, как они похожи. И при этом каждая уверена, что права именно она.

— Это называется «семья», — философски заметил Си Ень.

В конце концов компромисс был достигнут.

Лисян осталась в своей форме, но сняла боевые нашивки и спрятала кинжал в седельную сумку. Мэйлин сделала вид, что удовлетворена, хотя по её лицу было видно, что она предпочла бы переодеть дочь с ног до головы.

— Ты невыносима, — сказала она Лисян, когда они остановились на привал.

— Я в тебя, — парировала та.

— Это не комплимент.

— А мне нравится.

***

На пятый день пути они увидели Башню Целителей.

Вернее, увидели все, кроме Яньлина. Он почувствовал.

— Странно, — сказал он, высовываясь из повозки. Шаали тут же оказалась рядом, придерживая его за плечо. — Впереди что-то большое, но... пустое.

— Пустое? — переспросила Мэйлин, подъехав ближе.

— Нет источника. — Яньлин нахмурился. — Я чувствую башню. Она огромная. Но внутри — ничего. Никакого потока силы.

— Это башня без источника, — подтвердила Мэйлин. — Восьмая башня. Единственная, у которой нет своей стихии.

— Но как они тогда... — Яньлин запнулся, подбирая слова. — Как они работают? Откуда берут силу?

— Целители используют свою собственную силу, — объяснила Мэйлин. — Каждый приносит энергию своего источника и учится направлять её на исцеление. Здесь учатся заклинатели всех стихий — огненные, водные, воздушные, лунные... Любой, кто хочет стать целителем.

— И там много огненных? — спросила Лисян с интересом.

— Достаточно. — Мэйлин бросила на дочь предупреждающий взгляд. — Но таких, как ты, там точно нет.

— Каких — таких?

— Боевых заклинателей, которые пришли учиться целительству, не забывая о том, что умеют сжигать врагов.

— Мама! — возмутилась Лисян. — Я же не собираюсь с ними драться!

— Рада слышать.

— Если, конечно, они первыми не начнут.

— Лисян!

— Что? Это самозащита!

Си Ень снова вздохнул. Цзин Юй снова рассмеялся. А Яньлин, сидя в повозке, пытался представить себе башню без источника — огромное строение, лишённое того пульсирующего сердца, которое делало Чёрную Башню живой.

Она не пустая, — сказала Шаали в его голове. — Я вижу её. Белые стены, много окон, сады вокруг. Красиво. По-другому, чем ваша башня, но красиво.

Опиши.

И Шаали описывала — пока они приближались, пока белые стены становились всё выше и выше. Башня Целителей была построена из светлого камня, который сиял на солнце почти ослепительно. Она была ниже Чёрной Башни, но шире, раскинувшаяся по склону холма террасами и галереями. Вокруг неё простирались сады — зелёные, цветущие, полные трав и лекарственных растений.

Глава 11. Возвращение

Чёрная Башня встретила их на закате.

Она вырастала из скал как продолжение самой земли — тёмная, величественная, увенчанная шпилем, который царапал багровое небо. Из узких окон лился свет факелов, а над вершиной башни дрожал воздух, нагретый жаром источника.

Яньлин высунулся из повозки, «глядя» на свой дом. Для него башня была не каменным зданием, а живым существом — огромным, древним, пульсирующим огненной кровью. Тысячи нитей энергии переплетались в её стенах, сбегались к сердцу — к источнику, который бился где-то глубоко внизу.

Красиво, — прошептала Шаали в его голове.

Она стояла рядом с ним, тоже глядя на башню. Но её глаза видели другое — чёрный камень, алые отблески, знамёна с гербом огненного источника, развевающиеся на ветру.

— Это мой дом, — сказал Яньлин вслух.

— Теперь и мой, — ответила Шаали.

Стражи у ворот вытянулись при виде процессии. Слуги высыпали во двор, принимая лошадей, разгружая повозки. Всё было привычным, знакомым — запах дыма и раскалённого камня, гул голосов, жар, струящийся от стен.

Но что-то изменилось.

Яньлин спрыгнул с повозки, и Шаали была рядом — в своём человеческом облике, держа его за руку. Стражи смотрели на неё с любопытством, но молчали. Слуги перешёптывались за спиной.

— Пойдём, — сказал Яньлин. — Я покажу тебе всё.

Они начали с нижних уровней.

— Это тренировочные залы, — объяснял Яньлин, ведя Шаали по коридорам. — Здесь ученики практикуют боевые техники. А вот здесь — кузница. Чувствуешь жар?

— Чувствую, — Шаали улыбалась. — Здесь хорошо. Горячо.

— Тебе нравится когда горячо?

— Я огонь. Конечно мне нравится когда горячо.

Они поднимались выше — мимо жилых покоев, мимо библиотеки, мимо зала совета. Яньлин рассказывал о каждом месте, и Шаали слушала, впитывая. Иногда она добавляла то, что видела своими глазами — цвет гобеленов на стенах, резьбу на дверях, лица заклинателей, которые кланялись им при встрече.

— А это, — Яньлин остановился перед неприметной дверью, — мой любимый путь.

Он положил ладонь на камень, и стена дрогнула. Раздвинулась, открывая узкий проход, освещённый мягким огненным светом.

— Тайный ход? — Шаали заглянула внутрь.

— Башня открывает их только для меня. — Яньлин шагнул в проход, и Шаали последовала за ним. — Ну, теперь, наверное, и для тебя тоже.

Они шли по узким коридорам, спускались по винтовым лестницам, ныряли в проёмы, которые появлялись прямо из стен. Башня вела их — Яньлин чувствовал её, как чувствуют старого друга.

И наконец они вышли к источнику.

Шаали замерла на пороге пещеры.

Источник бил из глубины земли — столп чистого огня, яркий, ревущий, живой. Он был меньше, чем в Огненной Горе, но не менее прекрасный. Энергия текла от него волнами, наполняя пещеру теплом и светом.

— Вот, — сказал Яньлин. — Сердце башни.

Шаали не ответила. Она стояла неподвижно, и её глаза — огненные, яркие — отражали пламя источника. А потом она шагнула вперёд.

— Можно? — спросила она, не оборачиваясь.

— Можно.

Она подошла к самому краю огненного столпа. Протянула руку — и пламя потянулось к ней, обвилось вокруг пальцев, как ласковый зверёк. Шаали закрыла глаза и вздохнула — глубоко, блаженно.

Это как... вернуться домой, — прошептала она в голове Яньлина. — Я не знала, что так скучала по настоящему огню.

Ты можешь приходить сюда когда захочешь.

Правда?

Это твой дом теперь. Так же, как и мой.

Шаали открыла глаза. Повернулась к нему, и её лицо — такое похожее на его собственное — светилось счастьем.

— Спасибо, — сказала она вслух.

— За что?

— За всё. За то, что привёл меня сюда. За то, что делишься своим домом. За то, что ты — это ты.

Яньлин не знал, что ответить. Просто улыбнулся — и она улыбнулась в ответ.

***

Дни потекли своим чередом.

Шаали вписалась в жизнь башни так естественно, словно всегда была её частью. Она спала в комнате Яньлина — свернувшись клубком у его ног в облике саламандры или растянувшись на соседней кровати в человеческом облике. Она ела за общим столом, хотя еда была ей не нужна — просто нравилось пробовать новые вкусы. Она ходила за Яньлином повсюду, и скоро её присутствие стало таким же привычным, как его собственная тень.

Но главное — она исполняла свои обещания.

Каждое утро начиналось одинаково.

Яньлин просыпался от прикосновения солнца — Шаали всегда открывала шторы, впуская свет в комнату. Она говорила, что ему полезно чувствовать утро, даже если он не видит его.

— Вставай, — её голос был весёлым, звенящим. — Пора одеваться.

Яньлин садился в постели, протирая глаза. Шаали уже рылась в его шкафу, перебирая одежду.

— Сегодня будет жарко, — сообщала она. — Лёгкий шёлк, синий с серебром. И волосы заплетём высоко, чтобы шея была открыта.

— Откуда ты знаешь, что будет жарко?

— Я чувствую. — Она выкладывала одежду на кровать. — Огненные духи всегда знают погоду. Это наше.

Яньлин одевался, а Шаали следила — поправляла складки, затягивала пояс, разглаживала ткань на плечах. Её руки были быстрыми, уверенными, и она никогда не пропускала ни одной мелочи.

— Теперь волосы, — говорила она, усаживая его перед столиком.

Это было его любимое время. Шаали расчёсывала его волосы — медленно, тщательно, распутывая узлы, которые образовывались за ночь. Её пальцы скользили по прядям, и это было почти как массаж — успокаивающий, приятный.

— У тебя красивые волосы, — говорила она иногда. — Чёрные, как ночь. С огненными прядями, как у отца.

— Я не знаю, как они выглядят.

— Теперь знаешь. Я тебе говорю.

Она заплетала ему косы или собирала волосы в узел, закалывая золотыми шпильками. Каждый день — по-разному, в зависимости от того, что им предстояло.

— Если у тебя занятия с наставником — строго и просто, — объясняла она. — Если праздник — сложнее, с украшениями. Если просто гуляем — свободно, чтобы ветер играл.

Глава 12. Маленькие катастрофы

Всё началось со светлячков.

Вернее, с того, что Яньлин называл светлячками. На самом деле это были крошечные сгустки огненной энергии, которые Шаали научила его создавать — яркие, мерцающие, совершенно безвредные. Они не обжигали, не поджигали, просто светились мягким золотистым светом и летали, куда им вздумается.

— Готов? — спросила Шаали, выглядывая из-за угла.

Яньлин прижался к стене, прислушиваясь. Впереди был учебный зал — там как раз шло занятие старших учеников по боевым техникам. Он чувствовал их — полтора десятка ярких огненных аур, сосредоточенных на словах наставника.

— Готов.

На счёт три. Раз. Два...

Яньлин вскинул руки, и десятки светлячков — маленьких, юрких, отчаянно любопытных — рванулись в открытую дверь.

Несколько мгновений ничего не происходило.

А потом раздался крик.

— Что за?.. — голос наставника. — Откуда они взялись?!

— Они в волосах! У меня в волосах!

— Лови их! Да лови же!

— Они кусаются!

— Они не кусаются, идиот, они просто щекочутся!

Яньлин и Шаали бежали по коридору, давясь от смеха. Шаали тащила его за руку, предупреждая о поворотах и ступенях, а он хохотал так, что слёзы текли из незрячих глаз.

Ты видела их лица? — спросил он мысленно.

Видела. Чжан Вэй подпрыгнул на три чи вверх. А Ли Фэн визжал, как девчонка.

Жаль, что я не видел.

Я тебе потом покажу. Через связь. Это того стоит.

Следующей жертвой стали младшие ученики.

Идея принадлежала Шаали — она наблюдала за занятиями малышей и заметила, что наставник использует маленькие огоньки, чтобы привлекать их внимание. Огоньки висели в воздухе и мигали, когда нужно было сосредоточиться.

— А если, — сказала она задумчиво, — огоньки будут пищать?

— Пищать?

— Ну да. Тоненько так. Как мышки.

Яньлин представил. И расхохотался.

Воплотить идею оказалось сложнее, чем со светлячками. Шаали три дня учила его вплетать звук в огненную энергию — тонкую вибрацию, которая заставляла воздух дрожать. Но в конце концов получилось.

Двадцать три огонька. Двадцать три писка — тонких, пронзительных, невыносимо смешных.

Малыши были в восторге. Они бегали по залу, пытаясь поймать пищащие огоньки, хохотали и визжали. Наставник — пожилая женщина с терпением, закалённым десятилетиями работы с детьми — минут десять пыталась восстановить порядок.

Не получилось.

В итоге занятие отменили, а малышей отпустили играть во двор. Они были счастливы. Наставница — не очень.

Потом была история с невидимыми колокольчиками.

Шаали обнаружила, что может создавать звук без источника — просто заставлять воздух вибрировать в нужном месте. Яньлин тут же придумал применение: развесить «колокольчики» по всему коридору, ведущему к покоям отца.

Каждый, кто проходил мимо, слышал тихий звон. Оборачивался — ничего. Шёл дальше — снова звон. Останавливался — тишина.

Стражи сходили с ума.

— Здесь что-то есть, — бормотал один из них, озираясь. — Я слышу!

— Ты слышишь ветер, — отвечал второй.

— Ветер не звенит!

— В этой башне всё звенит. Это же огненная магия. Может, трубы какие-то...

Яньлин сидел за углом, зажимая рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Шаали, свернувшаяся у его ног в облике саламандры, тряслась от беззвучного хохота.

Они думают, что сходят с ума, — сообщила она.

Я знаю. Это прекрасно.

Кульминацией стала история с поющим камином.

В большом зале, где проходили общие трапезы, был огромный камин — древний, украшенный резьбой, с огнём, который не гас никогда. Яньлин и Шаали провели там целый вечер, «настраивая» пламя.

На следующее утро, когда заклинатели собрались на завтрак, камин запел.

Не словами — мелодией. Тихой, странной, почти потусторонней. Огонь поднимался и опускался в такт, языки пламени танцевали, как живые существа.

Первые несколько минут все молчали, заворожённые. Потом кто-то начал шептаться. Потом — спорить. Откуда музыка? Кто это делает? Это знак? Пророчество? Проклятие?

К полудню половина башни была уверена, что древние духи огня пытаются что-то сообщить. Трое наставников провели ритуал очищения. Двое старших учеников поклялись, что видели в пламени лицо.

Яньлин и Шаали наблюдали из угла, невинно жуя рисовые пирожки.

Мы, кажется, перестарались, — заметила Шаали.

Немного.

Твоя мать смотрит на нас.

Я знаю. Я чувствую её взгляд. Он прожигает мне затылок.

Может, уйдём?

Поздно. Она уже идёт сюда.

***

— Твой сын, — Мэйлин влетела в кабинет Си Еня, как маленький золотой ураган, — окончательно отбился от рук.

Си Ень поднял голову от свитков, которые изучал. Его лицо было невозмутимым, но в глазах плясали искры веселья.

— Что на этот раз?

— Что на этот раз? — Мэйлин всплеснула руками. — Поющий камин! Вся башня думает, что это знамение! Старый Чжоу три часа молился духам предков!

— Я слышал. Красивая мелодия была.

— Си Ень!

— Что?

— Это не смешно!

— Немного смешно.

Мэйлин сжала кулаки. Её аура полыхала золотым гневом.

— До того были колокольчики. Твои стражи до сих пор вздрагивают, проходя по восточному коридору. До колокольчиков — пищащие огоньки. Наставница Линь грозится уйти на покой. До огоньков — светлячки. Старшие ученики неделю выковыривали их из волос!

— Они безвредные.

— Они унизительные! — Мэйлин опустилась в кресло напротив мужа. — Си Ень, я серьёзно. Он не ходит на занятия. Слоняется по башне с этой саламандрой и придумывает новые способы довести всех до безумия. Это не нормально.

— Он ребёнок.

— Ему почти десять!

— В десять лет я поджёг бороду наставника Чэня.

— И что из этого вышло?

— Меня выпороли. — Си Ень пожал плечами. — Не помогло.

Глава 13. Попытка

— Вот.

Шаали остановилась у края тренировочной площадки, где группа мальчишек, все примерно одного возраста — возились с чем-то, что испускало неровные вспышки огненной энергии.

— Там мальчишки твоего возраста занимаются какими-то мальчишескими глупостями, — сообщила она. — Хочешь к ним присоединиться?

— Нет.

— Нет?

— Не хочу. — Яньлин отступил на шаг. — Вообще не хочу.

Ты даже попробовать не хочешь?

Я их даже не вижу.

Ты видишь их силу, — возразила Шаали. — Посмотри. Кто тебе симпатичен?

Яньлин «посмотрел». Пять огненных аур — яркие, молодые, слегка нервные. Они что-то делали с заклинанием, их энергия переплеталась неловко, как пальцы неопытных ткачей.

Никто, — ответил он. — Давай лучше пойдём отсюда.

Шаали не двинулась с места. Её огненные глаза следили за мальчишками.

Посмотри, — сказала она. — Они там пытаются применить заклинание неправильно. Структура нестабильная, энергия накапливается не там, где нужно. Сейчас всё взорвётся.

Яньлин «посмотрел» внимательнее. И увидел — она была права. Заклинание, которое пытались сплести мальчишки, было перекошено. Энергия текла не по тем каналам, скапливалась в узлах, давление росло...

Можешь вмешаться, — добавила Шаали невинно.

Яньлин вздохнул.

— Ладно. Уговорила. Я пошёл.

Только осторожно.

Он двинулся к группе — медленно, неуверенно. Шаали осталась за спиной, но он чувствовал её присутствие через связь, тёплое и надёжное.

Мальчишки не заметили его приближения — слишком были увлечены своим заклинанием. Яньлин остановился в нескольких шагах, набрал воздуха в грудь.

— Извините, — его голос прозвучал тише, чем он хотел. Почти шёпот. — Это заклинание... оно строится не так. А так оно устроит взрыв.

Мальчишки обернулись.

Яньлин не видел их лиц. Не видел выражений, взглядов, ухмылок. Но чувствовал — как их ауры дрогнули, сжались, ощетинились.

— Ты сын главы, — сказал один из них. Его голос был холодным, настороженным. — Что ты здесь делаешь, сын главы? Следишь за нами?

— Я... нет...

— А если мы сделаем взрыв — пойдёшь нажалуешься?

— Я... нет... — Яньлин попятился. Слова застревали в горле. — Я просто хотел...

— Что? — другой голос, насмешливый. — Показать, какой ты умный? Сынок главы, который всё знает лучше всех?

— Давай, беги к папочке. Расскажи, какие мы плохие.

— Нет, я...

— Пошёл вон, урод!

Яньлин побежал.

Он не видел, куда бежит. Не чувствовал ничего, кроме жгучего стыда и боли в груди. Слёзы текли по щекам, горячие и солёные.

Яньлин! — голос Шаали в голове, встревоженный. — Стой! Подожди!

— Оставь меня!

Он выкрикнул это вслух — громко, яростно. И почувствовал, как связь между ними дрогнула. Как Шаали замерла, остановленная его словами.

Приказом.

Яньлин...

— Оставь меня!

И он продолжал бежать — по коридорам, по лестницам, не видя ничего, кроме размытых потоков энергии. Врезался в стены, спотыкался о ступени. В груди нарастало давление — знакомое, страшное.

Приступ.

Он знал эти признаки. Головокружение. Покалывание в пальцах. Привкус меди во рту. Но не мог остановиться, не мог думать. Только бежал и бежал, пока ноги не подкосились.

Он упал.

И мир взорвался болью.

***

Шаали стояла как вкопанная.

Приказ жёг её изнутри — древняя магия связи, та самая, что соединила их кровью и клятвой. «Оставь меня». Два слова, сказанные в отчаянии. Два слова, которые сковали её по рукам и ногам.

Она должна была подчиниться.

Она была его саламандрой. Связанной. Верной. Послушной.

Но...

Яньлин.

Она чувствовала его через связь. Чувствовала, как он бежит — слепо, отчаянно. Чувствовала нарастающее давление в его контуре, энергию, которая скапливалась в неправильных местах.

Чувствовала, как начинается приступ.

Нет.

Приказ давил на неё, пытался удержать. Но она была не просто саламандрой. Не просто огненным духом, привязанным к мальчику.

Она была Шаали из рода Огненных Танцоров. Дочерью Кольца Пламени. Высшим духом огня.

И она не позволит ему умереть.

С рычанием — низким, нечеловеческим — она рванулась вперёд. Приказ рвался, как ткань под когтями. Больно. Невыносимо больно. Но она бежала, бежала, бежала...

Она нашла его в его комнате.

Он лежал на полу — скрюченный, неподвижный. Судороги уже прошли. Теперь было хуже.

Он не дышал.

Шаали упала рядом с ним на колени. Её руки — человеческие руки, она даже не заметила, как приняла этот облик — легли ему на грудь.

Сердце не билось.

Нет. Нет, нет, нет...

Она чувствовала его — через связь, через кровь, через клятву. Чувствовала, как он ускользает. Как нить между ними натягивается, истончается, готовится порваться.

Не смей!

Она вдохнула — глубоко, до боли в груди — и выдохнула огонь. Не обычный огонь, не тот, что жжёт и разрушает. Огонь жизни. Огонь, который горит в сердце каждого Гарин'хара, который поддерживает само существование.

Она вливала его в Яньлина — через руки, через губы, через каждую точку соприкосновения. Массировала его грудь, заставляя остановившееся сердце вспомнить, как биться. Вдыхала воздух в его лёгкие, снова и снова.

Вернись. Вернись ко мне. Пожалуйста.

Минута.

Две.

Три.

Связь между ними дрожала на грани разрыва. Шаали чувствовала, как её собственный огонь тускнеет, перетекая в мальчика. Она отдавала ему всё — без остатка, без сожаления.

Живи. Пожалуйста, живи.

И...

Сердце дрогнуло.

Слабо. Едва заметно. Но дрогнуло.

Шаали всхлипнула — она не знала, что умеет плакать, пока не встретила этих людей — и продолжала работать. Ещё один вдох. Ещё один толчок. Ещё немного огня.

Яньлин вздохнул.

Его грудь поднялась — сама, без её помощи. Сердце забилось — неровно, слабо, но забилось.