Пламя в ее крови

ПРОЛОГ

Ночь дышала вереском.

Этот густой, терпкий аромат - сладкий, медовый, почти удушливый - всегда был для Себастьяна Блэквуда запахом дома. Запахом свободы. Но сегодня все было иначе. Сегодня в медовую горечь вплелась тошнотворная, металлическая сладость крови, и это был его собственный запах.

Он стоял на коленях.

Холодные, влажные камни врезались в кожу, но эта боль была ничтожной, далекой, словно принадлежала кому-то другому. Спину раздирало огнем — там, где ритуальные кинжалы оставили свой след, исполосовав молодую плоть ровными, аккуратными линиями. Кровь медленно стекала по пояснице, по ребрам, пачкая кружево манжет, которые он не успел снять, и впитываясь в плотную ткань бриджей. Луна, равнодушная и яркая, заливала серебром это жуткое действо, выхватывая из темноты широкие плечи юноши, его склоненную голову и черные, как смоль, волосы, слипшиеся от пота на висках.

Он поднял взгляд.

Глаза Себастьяна Блэквуда были тем единственным, что не поддавалось тьме этой ночи. Яркие, невозможные, цвета бирюзы тропических морей, о которых он читал лишь в книгах, — сейчас они казались почти светящимися в лунном свете. Но в них не было покоя. В них полыхал пожар. Зрачок расширился настолько, что едва не поглотил эту небесную синеву, превращая красоту в нечто пугающее, безумное, первобытное.

Вокруг него, сомкнувшись неровным кольцом, стояли они. Совет Магов. Двенадцать старцев в тяжелых, расшитых серебром мантиях, чьи лица казались масками, вырезанными из старого пергамента. Их глаза горели фанатичным огнем, а пальцы, унизанные перстнями с магическими камнями, сжимали рукояти кинжалов. Кинжалов, что еще минуту назад пили его кровь.

— Твой дар вышел из-под контроля, Блэквуд, — голос Верховного мага, Аргуса Эшворда, был сухим и шуршащим, как осенняя листва под ногами. — Ты — угроза для каждого живущего в этом королевстве. Для магов и простых людей.

— Я не хотел, — собственный голос показался Себастьяну чужим, хриплым, рвущим горло изнутри. Он попытался вдохнуть, но воздух царапал легкие. — Я пытался… сдержать…

— Тщетно. — Эшворд покачал головой, и от этого движения тени на его лице зазмеились, словно живые. — Твоя сила — это пожар, а ты как ребенок, играющий с головешками. Ты обратил в пепел Башню Совета, Блэквуд.

Себастьян вздрогнул, и это движение отозвалось острой болью в исполосованной спине. Башня Совета. Гранит и вековая магия, вплетенная в каждый камень. Он помнил только вспышку собственного гнева — всего лишь мгновение, когда старейшины в очередной раз отказались слушать его доводы о реформе магических законов. Он хотел всего лишь привлечь их внимание, заставить увидеть в нем равного. А вместо этого...

— Внутри были люди, — голос Аргуса упал до шепота, но в этом шепоте слышалось железо. — Двенадцать магов, Себастьян. Двенадцать твоих братьев по дару. Они успели создать защитный купол в последнюю секунду. Ты не убил их сегодня. Но мог бы. И если ты не властен над своей силой сейчас, что случится завтра? Через месяц? Когда рядом с тобой окажутся те, кого ты любишь?

Перед глазами Себастьяна всплыло лицо матери. Ее бирюзовые глаза — точно такие же, как у него — полные слез и ужаса. Она умоляла его быть осторожнее.

— Дайте мне время, — хрипло выдохнул он, чувствуя, как сила снова закипает в крови, отзываясь на его гнев и отчаяние. Она пульсировала в висках, зудела под ногтями, жгла грудь изнутри, норовя вырваться наружу и испепелить всех этих самодовольных лицемеров в мантиях. — Дайте шанс.

— Шанса не будет, — Аргус сделал шаг вперед, и его тень упала на лицо Себастьяна, погасив лунный свет в бирюзовых глазах. — Мы не можем тебя убить, Блэквуд. Твоя семья слишком сильна, твоя кровь слишком стара. Наследник древнего рода, последний из проклятого семени. Если мы прольем твою кровь здесь, начнется война, которая уничтожит нас всех. — Он сделал паузу, давая весу своих слов опуститься на плечи юноши. — Но мы можем тебя запереть.

Себастьян рванулся, пытаясь встать, но невидимые путы вдавили его обратно в землю, заставив суставы жалобно хрустнуть. Бирюзовые глаза полыхнули такой яростью, что двое младших магов невольно отшатнулись.

— Нет! — Это был рев молодого сильного волка, схваченного капканом — Вы не смеете!

— Мы — Совет.

Двенадцать магов подняли кинжалы в едином, отточенном движении. Лунный свет скользнул по лезвиям, и они вспыхнули холодным пламенем.

Заклинание Сдерживания сорвалось с их губ как вой.

Воздух вокруг Себастьяна сгустился, стал вязким, как смола. Ему казалось, что с него живьем сдирают кожу — нет, не кожу, а саму суть, сам дар, который был частью его плоти и духа с самого рождения. Его вырывали наружу грубыми, невидящими пальцами, скручивали в тугой жгут, а потом, с чудовищной силой, вплавляли обратно. Каждая клетка тела кричала, разрываемая этим насилием. Невидимые цепи обвили его душу, стиснули грудь, не позволяя вздохнуть, сковали руки и ноги.

ГЛАВА 1. ЗОЛА И ПЕПЕЛ

Серый свет едва пробивался сквозь мутное, засиженное мухами оконце под самым потолком. Для Элинор Брукс этого света было довольно, чтобы понять — утро наступило, и наступило безжалостно рано, как оно наступало всегда.

Она не открыла глаза сразу. Лежала на жестком тюфяке, набитом соломой, которая за полгода еще не успела превратиться в труху, и слушала тишину. За тонкой дощатой перегородкой, отделявшей ее каморку от комнаты старшего лакея, было подозрительно тихо — значит, Томас уже ушел вниз, а она проспала.

Элинор села так резко, что в висках застучало.

Проспала. Господи, только не это.

Ее каморка была меньше чулана для метел — узкая, длинная, с косым потолком, где невозможно было выпрямиться в полный рост. Но здесь было сухо. И здесь она была одна. После приюта Святой Агнессы, где двадцать девчонок сопели в одной спальне, это казалось невероятной роскошью. Даже сейчас, спустя полгода, она просыпалась и удивлялась тишине и одиночеству.

Элинор провела ладонью по спутанным волосам. Они рассыпались по плечам и спине — мышино-русые, без единого золотистого или рыжеватого отблеска, тонкие и непослушные, вечно путающиеся в колтуны, сколько ни расчесывай. В приюте их стригли коротко, под мальчика — чтобы вшей не было. Здесь, в Блэквуд—холле, она отрастила их за полгода до плеч, но так и не научилась с ними управляться. Эли заплела их на ночь в жидкую косу, но за несколько часов сна пряди выбились и теперь торчали в разные стороны смешными завитками. Она не видела в этом ничего смешного. Только лишняя морока.

Умылась Элинор из жестяного таза, стоящего на шатком столике. Вода была холодной, и она поежилась, ополоснув лицо и шею. Посмотрелась в маленькое зеркало.

Она уже почти закончила приводить себя в порядок, когда почувствовала — что-то не так.

Рука сама потянулась к шее, туда, где под сорочкой всегда висел медальон. Тонкая серебряная цепочка, которую она не снимала с самого детства, — единственное, что осталось от прошлого, от той жизни, которую она не помнила.

Пальцы нащупали знакомый металл. И замерли.

Замочек ослаб.

Элинор вытащила медальон из-за пазухи, поднесла к глазам. Маленький серебряный кружок с едва заметным узором на крышке тускло блеснул в утреннем свете.

— Черт, — выдохнула она.

Сколько она себя помнила, медальон всегда был на ней. И сейчас, если она его потеряет... если он соскользнет и упадет, пока она таскает ведра с водой или чистит картошку...

Элинор поколебалась секунду. Потом решительно расстегнула замочек.

Цепочка скользнула в ладонь, медальон мягко звякнул. Она завернула его в старый носовой платок, опустила на дно деревянной шкатулки, где хранила свои скудные сокровища — пару медных монет, засушенный цветок, подаренный кем-то в детстве, и письмо из приюта с отказом в помощи. Спрятала шкатулку под тюфяк.

Выпрямилась, потерла шею — непривычно пустую, голую. Странное ощущение. Словно чего-то не хватает.

Элинор оделась. Платье из грубой серой шерсти, выданное при найме, уже штопаное на локтях — миссис Оглторп покачала головой, увидев, как она трет щеткой котлы: «Эдак ты все порвешь, Брукс. Научись локти беречь». Фартук, некогда белый, уже утратил первозданную свежесть — полгода стирок сделали свое дело. Чулки она натянула бережно — других не было. Башмаки на деревянной подошве, великоватые на полразмера, гулко стукнули по полу, когда она спустила ноги с кровати.

Господи, до чего же хотелось спать.

Но печь ждать не будет. Миссис Оглторп не прощает опозданий. Она усвоила это в первый же день.

***

Кухня Блэквуд—холла была отдельным миром.

Когда Элинор вбежала туда, запыхавшаяся, с колотящимся сердцем, первое, что ударило в лицо — жар. Огромный очаг, занимавший половину стены, напоминал разверстую пасть дракона — черную, закопченную, с красными угольями вместо зубов. Вторая стена была уставлена медными кастрюлями и сковородами, начищенными до такого блеска, что в них, как в кривых зеркалах, отражались танцующие тени от огня. Пахло здесь вчерашней кашей, свежим хлебом, дымом и еще чем-то неуловимо домашним, отчего у Элинор до сих пор щемило сердце. За полгода она так и не привыкла, что у нее есть дом.

Миссис Оглторп, грузная женщина лет пятидесяти с лицом, напоминающим печеное яблоко — такое же румяное, морщинистое и доброе — стояла у очага и ворочала кочергой. Увидев вбегающую Элинор, она поджала губы.