План покорения Сеула

Пролог

Одиннадцать лет назад. Москва.

Моя комната была крошечной. Шесть квадратных метров, которые опекуны «милостиво выделили, чтобы девочка не мешалась под ногами». Здесь помещались только кровать, старый письменный стол и шкаф, который скрипел так, будто вот-вот развалится. Обои в мелкий цветочек, выцветшие от времени. Линолеум с трещиной, о которую я вечно спотыкалась. Единственное окно выходило на серую стену соседнего дома.
Но мне было плевать. Потому что на стене над кроватью висел ОН.
Плакат Ethereal. Настоящий. Глянцевый. С автографами всех пятерых участников. Я купила его на «Горбушке», потратив почти все карманные деньги, которые копила три месяца – отказывала себе в школьных обедах, в кино с одноклассниками, даже в новых колготках, хотя старые уже зашивала три раза. Продавец, пожилой мужик с хитрыми глазами, клялся, что автографы настоящие. Я не проверяла. Мне было всё равно. Главное – они смотрели на меня.
Пятеро парней в чёрных кожаных куртках, с идеальными причёсками и этим невозможным, нечеловеческим взглядом – будто они знали какую-то тайну, недоступную обычным смертным. Чон – серьёзный, с идеальной осанкой. Хан – с лёгкой улыбкой, будто сейчас подмигнёт. Минсо – с каменным лицом, но с огнём в глазах. Юнги – отстранённый, загадочный. А в центре...
Пак Джин Ук.
Ему здесь двадцать. Белые волосы уложены в идеальную небрежность – каждая прядь лежит так, будто над ней работала команда стилистов (что, конечно, было правдой). Глаза подведены, скулы острые, губы чуть приоткрыты. Он смотрел прямо в камеру – прямо на меня, – и в этом взгляде было что-то такое... Что-то, от чего моё шестнадцатилетнее сердце замирало, а потом пускалось вскачь.
Я сидела на кровати, поджав под себя ноги, и смотрела клип на стареньком ноутбуке. Тот самый. «Moonlight». Их дебютная песня, которая взорвала все чарты. Качество было ужасным – видео то и дело подвисало, а звук прерывался, – но мне было плевать. Я знала каждое движение, каждую ноту, каждый взгляд. Я смотрела этот клип сотни раз. Может, тысячи. Я потеряла счёт.
На экране Джин пел свою партию – ту самую, где он смотрит в камеру и чуть улыбается, будто видит тебя сквозь экран. И каждый раз, когда доходило до этого момента, я забывала, как дышать.
– Ты самый красивый, – прошептала я, касаясь пальцами экрана. – Самый-самый. Я когда-нибудь приеду в Корею. И мы встретимся. И ты посмотришь на меня вот так. По-настоящему. Не в камеру. На меня.
Я говорила это каждый вечер. Как ритуал. Как молитву. Как обещание, которое давала самой себе в этой крошечной комнате.
– Я стану балериной, – продолжала я, всё ещё глядя на Джина. – Самой лучшей. Буду выступать на больших сценах. И ты увидишь меня. И подумаешь: «Ого, какая красивая». И мы...
Дверь распахнулась. Без стука. Как всегда.
На пороге стояла она. Татьяна Ивановна, моя опекунша. Высокая, сухая, с вечно поджатыми губами и взглядом, который, казалось, мог заморозить кипяток. Она работала бухгалтером в какой-то конторе, ненавидела свою работу, свою жизнь и, кажется, меня заодно. Детей она взяла «из чувства долга», как сама говорила соседкам. Чувство долга, правда, заканчивалось ровно на том, чтобы накормить, одеть в то, что не жалко, и проверить дневник.
– Опять сидишь в этом своём... интернете? – она скрестила руки на груди, и её взгляд упал на плакат. – И что это за раскрашенные мальчики?
– Это Ethereal, – тихо ответила я, захлопывая ноутбук. – Корейская группа. Они...
– Корейская? – она фыркнула. – Ты бы лучше уроки делала, чем на всяких... азиатов пялиться. Толку от них никакого. Только деньги высасывают.
Она подошла ближе, разглядывая плакат. Её лицо исказилось брезгливостью – будто она увидела не пятерых красивых парней, а тараканов на стене.
– Это сколько же ты за эту... мазню отдала?
Я молчала, вжав голову в плечи. Врать было бесполезно. Она всё равно узнает – проверит мои карманные деньги, которых и так почти не осталось.
– Молчишь? – она усмехнулась. – Ну-ну. Я тебе деньги даю на еду, на проезд, на учебники. А ты тратишь их на... это? На бумажку с раскрашенными куклами?
– Это мои деньги, – прошептала я, не поднимая глаз. – Я их копила. Я не тратила на еду, я...
– Твои? – она резко развернулась ко мне. – Ты вообще хоть что-то в этой жизни заработала, чтобы говорить «мои»? Ты живёшь в моём доме, ешь мою еду, носишь мою одежду. И ты ещё смеешь тратить деньги на какую-то ерунду?
Она схватила плакат. Резко, грубо, даже не пытаясь отклеить аккуратно. Бумага жалобно треснула – я услышала этот звук, и у меня внутри всё оборвалось.
– Нет! – я вскочила с кровати, протягивая руки. – Пожалуйста, не надо! Это... это подарок! Я сама купила! Я...
– Подарок? – она посмотрела на плакат, потом на меня. – Кому? Себе? Ты вообще думаешь головой, или у тебя там только эти твои... азиаты? Лучше бы учебник купила. Или новые колготки – на тебя смотреть стыдно, ходишь как оборванка.
Она разорвала плакат. Пополам. Прямо по центру, где стоял Джин. Его лицо разделилось надвое – одна половина осталась в её руке, вторая повисла, зацепившись за край рамки.
Я замерла. Смотрела на разорванное лицо. На белую полосу, которая теперь пересекала его скулу, его губы, его глаза.
– Чтобы завтра этого здесь не было, – бросила она, швыряя обрывки на пол. – И чтоб я больше не видела, как ты тратишь деньги на ерунду. Поняла?
Я не ответила. Просто стояла и смотрела на обрывки. Слёзы текли по щекам, но я не замечала их. Внутри было пусто. Так пусто, как бывает только в шестнадцать, когда весь твой мир – крошечная комната и глянцевый плакат на стене – рушится в одну секунду.
Она вышла, хлопнув дверью. Её шаги затихли в коридоре.
Я опустилась на колени, собрала обрывки. Дрожащими пальцами попыталась сложить их вместе – две половинки лица, разорванного пополам. Они не сходились. Белая полоса всё равно оставалась.
– Прости, – прошептала я, глядя на разорванное лицо Джина. – Прости, что я... что она...
Я не знала, за что извиняюсь. За то, что не смогла защитить? За то, что потратила деньги на плакат, а не на колготки? За то, что была недостаточно хорошей, чтобы иметь право на маленькую радость?
Я прижала обрывки к груди и разрыдалась. Тихо, беззвучно, чтобы она не услышала. Чтобы не пришла снова и не отобрала последнее, что у меня осталось.
– Я всё равно приеду, – прошептала я сквозь слёзы, глядя на разорванное лицо. – Слышишь? Я приеду в Корею. И мы встретимся. Не знаю как, но встретимся. И я скажу тебе... я скажу...
Я не договорила. Потому что не знала, что скажу. «Ты спас меня»? «Ты был единственным светом в этой чёртовой комнате»? «Я смотрела на тебя каждый вечер и верила, что когда-нибудь всё изменится»?
Я просто сидела на полу, прижимая к груди обрывки плаката, и плакала. А за окном шумела Москва – равнодушная, серая, чужая. И где-то далеко-далеко, за тысячи километров, в ярком, неоновом Сеуле, жил мальчик с белыми волосами, который даже не знал о моём существовании.
Но я верила. Верила, что когда-нибудь мы встретимся. И всё изменится.

Глава 1

Наше время

Если бы кто-то сказал мне, что я буду стоять в отеле в Сеуле, в лавандовом платье и проверять список дел за несколько часов до свадьбы моей лучшей подруги, я бы послала этого человека в очень далёкое путешествие. Без возможности вернуться.

Но вот я здесь. И да, я теперь тот самый человек, который проверяет списки.

– Ты уверена, что ничего не забыла? – Алиса стояла посреди номера в нежно-розовом платье своего бренда, и я в который раз поразилась, как ей идёт этот цвет. Она выглядела как мечта, воплотившаяся в реальность. Как картинка из Pinterest, которую ты сохраняешь в папку «свадьба мечты», хотя у самой никого нет.

– Катя, ты меня слышишь?

– Слышу-слышу, – я оторвала взгляд от планшета. Экран предательски дрожал, потому что мои руки тряслись то ли от тройного эспрессо, то ли от осознания важности момента. – Цветы в машине. Фотограф уже на месте. Кейтеринг подтвердил выезд. Ведущий на месте. Священника нет, потому что у вас будет ведущий, и я до сих пор не поняла, зачем мы спорили об этом две недели.

– Затем, что мама хотела священника, – Алиса подошла к зеркалу и поправила локон своих белокурых волос. – А я хотела ведущего. Потому что мы не в церкви. Потому что это наша свадьба, и мы сами решаем, как ей проходить.

– Ты права, – я подошла и обняла её. Осторожно, чтобы не помять платье. – Это ваш день. И он будет идеальным.

– А если нет?

– Тогда мы сделаем вид, что он идеальный. Фотограф и видеограф всё подчистят. А если у тебя потечёт тушь, у меня в сумочке лежит волшебная корейская салфетка, которая не размазывает макияж даже после просмотра финала «Хатико». Проверено.

Алиса засмеялась. Я выдохнула. Когда она смеётся – всё не так страшно.

– Алис, – я отстранилась и посмотрела ей в глаза. – Ты готова?

– Не знаю, – честно ответила она. – Я так долго этого ждала. Шесть лет. А теперь, когда это происходит... я боюсь.

– Чего?

– Что это сон. Что я проснусь, и его не будет рядом.

– Алиса Романова, – я взяла её за плечи и слегка встряхнула. От резкого движения моя собственная прическа, которую я сооружала час при помощи пенки и молитв, угрожающе качнулась. – Ты сейчас выйдешь замуж за мужчину, который прошёл ради тебя через терапию, океан и толпу фанаток. Он не сбежит. Он привязан к тебе намертво. И вообще, ты дочь олигарха. У тебя есть самолёт. Если что – догонишь.

– Ты права, – она улыбнулась, снова поправляя прядь. – Я всегда могу его догнать.

– И я с тобой, – добавила я. – На подхвате. Буду сидеть сзади и комментировать, как ты лихо управляешь штурвалом.

Алиса снова засмеялась, и я почувствовала, как напряжение в комнате понемногу отпускает.

В дверь постучали.

– Алиса Александровна, вы готовы? – голос Антона был таким знакомым, что у меня защипало в носу. – Машина ждёт.

– Идём! – крикнула я и потащила Алису к выходу, одной рукой подхватывая шлейф её платья, а другой – собственную нервную систему, которая норовила сбежать в пятки.

Антон стоял у лимузина – чёрного, блестящего, с идеально вымытыми стёклами. В идеальном костюме, с идеальной улыбкой и с усами, которые колыхались при каждом движении его лица, как пара мохнатых гусениц на параде. Он открыл дверцу и сделал шаг назад, пропуская нас.

– Вы сегодня прекрасны, Алиса Александровна, – сказал он с лёгким поклоном. – Даже прекраснее, чем обычно. А обычно вы, знаете ли, ослепляете.

– Антон, не начинай, – улыбнулась Алиса, садясь в машину.

– А что? Я правду говорю. – Он посмотрел на меня. – Катя, вы сегодня тоже... ну, как всегда.

– Что значит «как всегда»? – возмутилась я, забираясь внутрь и чуть не застряв каблуком в коврике.

– Красиво, – невозмутимо ответил он.

Я улыбнулась, чувствуя, как от его простых слов щёки потеплели. Может, и не «звезда с обложки», но зато «как всегда» звучит уютно.

Машина тронулась. Мы ехали через Сеул, и я смотрела в окно на мелькающие дома, неоновые вывески и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё недавно я была во Франции, водила экскурсии по Лиону и думала, что это моя судьба. А теперь я в Корее, на свадьбе подруги, и чувствую, что начинаю влюбляться в этот город. В его суету. В его тихие улочки. В сакуру, которая цвела сейчас повсюду, как будто сама природа решила украсить этот день. На самом деле это Минсо идеально выбрал день, но все же.

Антон вёл машину аккуратно, но с той уверенной плавностью, которая отличала его от всех остальных водителей на свете.

– Алиса Александровна, – сказал он, не оборачиваясь. – А вы не передумали? Ещё не поздно сбежать. Я могу развернуться, никто не заметит.

– Антон! – возмутилась Алиса, закатывая глаза.

– Что? Я волнуюсь. Вы такая нервная. Вдруг в последний момент решите, что не хотите замуж? Я должен быть готов ко всему.

– Я хочу замуж, – твёрдо сказала Алиса. – Очень хочу.

– Ну, смотрите. – Он помолчал. – А то у меня уже есть план побега. Я бы отвёз вас в аэропорт, самолёт готов, через двенадцать часов были бы в Париже. А там – вино, сыр, никаких корейцев.

Глава 2

После церемонии, когда слёзы были вытерты, мама Минсо наконец-то взяла в руки бокал с шампанским, а лепестки сакуры продолжали кружиться в воздухе, подсвеченные закатным солнцем, началось то, ради чего, по мнению Хуаниты, стоило прилететь в Корею.
Русская часть свадьбы.
Иронично?
Иронично.
– Алиса, – я схватила подругу за руку, когда она поправляла фату (которая, кажется, жила своей жизнью и норовила съехать набок). Я осторожно вернула фату на место, закрепив её невидимкой из своего стратегического запаса, который уже наполовину опустел, – ты серьёзно наняла ансамбль?
– Серьёзно, – она усмехнулась, и в её глазах загорелся тот самый огонёк безумства, который я знала с детства. – Хуанита сказала, что без баяна свадьба не свадьба. А я не привыкла спорить с Хуанитой.
– Это ты правильно усвоила, – кивнула я, попутно отмахиваясь от лепестка сакуры, который норовил прилипнуть к моей помаде. – Спорить с ней бесполезно.
Ансамбль оказался именно таким, каким и должен быть ансамбль на русско-корейской свадьбе. То есть огромным. Шумным. И абсолютно бесцеремонным.
Человек пятнадцать в ярких вышитых рубахах – красных, синих, зелёных, с золотыми и серебряными узорами, которые переливались в свете вечернего солнца. Баяны – два! – балалайки, домры, бубны, ложки (да, ложки! деревянные, расписные, которые они потом пустили в ход, выбивая ритм так, что у меня зубы заныли в такт), жалейки, гармошки и какой-то инструмент, который я даже не смогла идентифицировать, но он звучал так, будто сто чертей плясали на крыше.
Когда они заиграли первую песню – «Ой, цветёт калина» в обработке, от которой у Минсо отвисла челюсть, а Чон закрыл лицо руками, – Хуанита взвизгнула так, что, кажется, с соседних деревьев посыпались листья, и потащила всех в круг.
– Катенька! – заорала она, хватая меня за руку своей горячей, как сковородка, ладонью. Её кольца впились мне в пальцы, но я даже не пискнула. – Танцуй!
Долго я не сопротивлялась и через десять секунд уже отплясывала в кругу вместе с Хуанитой, Алисой (которая, несмотря на длинное платье, отжигала так, что Минсо схватился за сердце и, кажется, начал молиться всем богам, которых знал), и даже Юна, кажется, начала пританцовывать, хотя её лицо выражало лёгкий культурный шок пополам с ужасом.
– Это... это традиция? – спросил Хан, глядя на нас с выражением, которое сложно описать словами. Что-то среднее между ужасом, восхищением и желанием немедленно вызвать полицию.
– Нет, это желание невесты. Ну и Хуаниты. – Я перекрикивала баяны, чувствуя, как мой голос срывается на визг.
– А Хуанита – это... – начал Хан.
– Стихийное бедствие, – перебила я, подпрыгивая и едва не теряя туфлю. – В хорошем смысле. Но стихийное.
– Я понял, – кивнул Хан. – Мне страшно.
– Это правильно, – похлопала я его по плечу и чуть не заехала ладонью ему в нос, потому что он в этот момент наклонился. – Страх – это первый шаг к принятию.
Дальше было ещё веселее. Ансамбль переключился на «Катюшу», и Хуанита, которая выучила слова, запела так, что, кажется, с соседних деревьев начали падать листья.
– Катюша, – орала она на всю поляну, не попадая в ноты, но компенсируя это громкостью, – а-а-а-а! Расцветали яблони и груши!
Я подхватила. Алиса подхватила. Хуанита схватила меня за руки и закружила в каком-то безумном водовороте – юбки развевались, браслеты звенели, мир слился в одно яркое пятно из красного, зелёного и золотого.
И тут, на каком-то немыслимом повороте (кажется, втором или третьем, я уже сбилась со счёта), мне показалось, что я поймала чей-то взгляд. Короткий. Острый. Как укол иголкой – вроде и не больно, а мурашки по коже.
Я попыталась поймать его снова на следующем кругу. Бесполезно. Хуанита вертела меня так, что перед глазами всё мелькало, а желудок начал робко намекать, что шампанское и кружение – не лучшие друзья. К тому же я чуть не врезалась в Хана, который как раз пытался улизнуть подальше от эпицентра русского веселья, но был пойман Алисой за рукав и втянут в круг.
На третьем кругу – когда Хуанита на секунду ослабила хватку, чтобы перевести дух и вытереть пот со лба, – я наконец разобрала, кому принадлежал этот взгляд.
Джин.
Он стоял чуть поодаль, у края танцующей толпы, с бокалом в руке. Белые волосы растрепались от ветра, галстук чуть съехал набок, а на лице застыло странное выражение – не то любопытство, не то лёгкий культурный шок, не то... что-то ещё, чему я не могла подобрать названия.
Сердце ёкнуло и пропустило удар.
А потом я перехватила его взгляд точнее. И поняла, что ошиблась.
Конечно. Ну конечно же.
Он смотрел не на меня. Он смотрел на Хуаниту. На её развевающийся кафтан, на браслеты, которые звенели при каждом движении, на её широкую улыбку и раскрасневшиеся щёки. На эту женщину всегда смотрят все. Она неотразима. Она – стихия. Она притягивает взгляды, как костёр притягивает мотыльков.
Я выдохнула. Не знаю, с облегчением или с разочарованием. Наверное, с облегчением. Потому что, если бы он смотрел на меня – вот так, пристально, не отрываясь, – я бы, наверное, забыла, как дышать. Или как танцевать. Или как стоять на ногах. Или всё сразу.
– Катенька! – заорала Хуанита, снова хватая меня за руки. – Не останавливаемся! Расцветали яблони и груши-и-и!
И я снова закружилась, позволяя музыке, смеху и безумной энергии этой женщины унести меня подальше от странных мыслей и ещё более странных взглядов. Алиса подхватила. Даже мама Алисы, которая обычно держалась с королевским достоинством и никогда не позволяла себе лишнего, начала пританцовывать – сначала едва заметно, потом всё активнее, а потом и вовсе пустилась в пляс с Хуанитой. Они кружились, взявшись за руки, и я впервые увидела маму Алисы по-настоящему счастливой – не той показной, светской улыбкой, которая ничего не значит, а настоящей, широкой, почти детской.
– Это конец, – сказал Чон, наблюдая за происходящим с выражением неизбывной тоски. Он стоял с бокалом в руке и смотрел на нас, как смотрят на стихийное бедствие по телевизору – с ужасом и осознанием, что помочь не можешь. – Это точно конец. Я знал, что эта свадьба меня убьёт.
– Это только начало, – поправил Минсо, который, кажется, начал получать удовольствие. Его лицо больше не выражало ужаса. Только лёгкое принятие неизбежного и какое-то щенячье умиление. – Привыкай.
– Ты на ней женился, – напомнил Чон. – Не я. Так что это тебе привыкать надо.
– К чему? – Усмехнулся он, не сводя глаз с Алисы, которая в этот момент выделывала что-то невообразимое с подолом платья. – Я в полном восторге.
Я уже собиралась сказать что-то остроумное (ну, или хотя бы попытаться – например, что Чон сам тайно мечтает сплясать, но боится помять пиджак), но в этот момент музыка смолкла.
Не резко, как будто кто-то выключил звук. А плавно, будто ансамбль сам решил, что им пора на заслуженный отдых. Баяны затихли, балалайки замолчали, даже Хуанита на секунду замерла с открытым ртом и поднятой рукой.
– Это ещё что? – спросила она, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто кто-то посмел украсть её праздник.
А потом мы услышали её.
Музыку, которая шла откуда-то из-за деревьев. Странную, незнакомую, но завораживающую. Она лилась, как вода, – плавно, переливчато, заставляя сердце биться медленнее.
Из-за поворота показались музыканты. Они шли медленно, торжественно, как будто участвовали в древней церемонии. Корейские традиционные инструменты – я узнала их по фотографиям, которые видела в интернете, когда увлеклась корейской историей. Кому-го – с натянутыми шелковыми струнами, которые издавали звуки, похожие на голоса духов. Тэгым – большая бамбуковая флейта, чья мелодия заставляла мурашки бежать по коже. Чангу – барабан в форме песочных часов, который отбивал ритм, от которого хотелось дышать в такт.
А в центре шли женщины в ханбоках – традиционных корейских платьях, ярких, переливающихся, с длинными юбками, которые колыхались при каждом шаге. В руках они держали веера – расписанные вручную, с цветами сакуры, журавлями и иероглифами.
– О, – выдохнула я, чувствуя, как челюсть снова норовит отвиснуть. – Это... это красиво.
Музыканты выстроились полукругом. Женщины с веерами замерли в позах, как на старинных картинах. Чангу ударил раз, второй, третий – и они начали танцевать.
Это было завораживающе. Не так, как русские пляски, с размахом, с криками «Эх, ух!», с притопами, от которых дрожит земля. А иначе. Плавно. Текуче. Как вода. Как лепестки сакуры, падающие с деревьев.
Веера раскрывались и закрывались, создавая узоры в воздухе – то цветок, то птицу, то волну. Юбки кружились, оставляя цветные шлейфы. Музыка лилась, заставляя забыть, где ты находишься. Я поймала себя на том, что забыла, как дышать, и сделала судорожный вдох.
– Ничего себе, – прошептала Хуанита, которая на время забыла даже о своих браслетах. Они замерли на её запястьях, не издавая ни звука. – Это... это что-то.
– Традиционный танец, – пояснил Минсо. – Его исполняли при дворе ещё во времена династии Чосон.
– При королях что ли? – Хуанита прищурилась, пытаясь разглядеть узоры на веерах.
– Угу, – кивнул Минсо.
– Ох, – сказала Хуанита, и в её голосе было что-то, чего я раньше не слышала. Благоговение, наверное. – Это красиво. Очень красиво. Как в кино. Только вживую.
Я смотрела на танцующих и поражалась. Просто – красота. Просто – момент, который останется в памяти навсегда.
Корейские музыканты закончили, поклонились гостям и скрылись за деревьями так же тихо, как и появились. На поляне снова стало шумно – диджей Алисы не дремал, и уже через минуту из колонок лилось что-то современное, ритмичное, призывающее снова пуститься в пляс.

А потом настал момент, которого я ждала (и боялась) больше всего.
Когда гости немного успокоились и вернулись за столы, я поняла, что настал мой час. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и я судорожно вытерла их о платье, пока никто не видел.
– Алиса, Минсо, – сказала я, вставая из-за стола. Стул жалобно скрипнул – наверное, тоже почувствовал напряжение. – У нас для вас подарок.
– Только не говори, что это ещё один танец, – простонала она, закрывая лицо руками. – Я не выдержу. У меня сердце слабое.
– Именно это я и скажу.
Я вышла в центр импровизированной «сцены» – расчищенного пространства между столами. Гости затихли. Даже Хуанита перестала жевать (а она жевала постоянно, я не знаю, куда в ней всё помещалось). Даже Джин оторвал взгляд от своей тарелки. Даже Чон перестал смотреть на часы.
Заиграла музыка.
Классическая. Чайковский. «Лебединое озеро».
Я замерла в позе. Потом – вздох. Глубокий, как перед прыжком в воду. И начала танцевать.
Да, я училась в балетной школе. Да, я не танцевала уже лет десять. Да, мои ноги забыли, что такое пятая позиция, а мышцы ворчали и сопротивлялись каждому движению, посылая мне сигналы: «Катя, ты с ума сошла? Нам уже сто лет как не шестнадцать!».
Но тело помнило.
Оно помнило долгие часы у станка, до крови стёртые пальцы, боль в спине, слёзы, которые я вытирала тайком, чтобы никто не видел. Оно помнило, как я мечтала стать балериной, пока жизнь не решила иначе.
Я кружилась, взлетала, замирала в арабесках. Платье развевалось, волосы летели, гости ахнули. Я видела, как Алиса прижала руки к губам, как у неё заблестели глаза, как Хуанита перестала жевать и просто смотрела с открытым ртом.
А потом музыка резко сменилась.
Из динамиков грянул тяжёлый бит. Такой, что, кажется, земля под ногами задрожала. Хип-хоп. Девяностые.
И на сцену выбежали они.
Юна – в кроссовках (когда она успела переобуться? я не заметила, но они были белые, как снег, и, кажется, светились в темноте), в спортивных штанах, которые она, наверное, притаила где-то в машине, с хвостиком, который прыгал в такт музыке. Хан – в кепке, надвинутой на глаза, в свободной толстовке, которая висела на нём мешком, но почему-то смотрелась идеально. И Дима.
Дима в лиловом костюме, который, казалось, вот-вот треснет по швам от его движений.
– Что?! – заорала Алиса так, что её, наверное, услышали в Пусане. – Вы что, репетировали?!
– Сюрприз! – крикнула я, делая движение корпусом, от которого чуть не упала. Мои ноги, привыкшие к балету, отказывались понимать, что от них хотят в хип-хопе, и я судорожно пыталась вспомнить движения, которые мы репетировали всего два раза.
Мы танцевали. Не синхронно, не идеально, но с душой. Юна оказалась гибкой, как кошка – я не знала, что она умеет так двигаться. Хан – пластичным (айдольское прошлое сказывалось, хотя он и уверял всех, что забыл все движения). А Дима... Дима просто был.
Он двигался в своём лиловом костюме так, будто родился на танцполе.
– Боже, – простонала Алиса, закрывая лицо руками, но я видела, что она смотрит сквозь пальцы и откровенно ржёт. – Я это вижу? Это реально происходит?
– Реально, – подтвердил Минсо, который снимал всё на телефон, и его плечи тряслись от смеха.
Танец закончился. Я рухнула на колени в эффектной позе (на самом деле просто запыхалась и не могла стоять – в боку кололо, а перед глазами плавали круги). Гости взорвались аплодисментами. Кто-то свистнул. Хуанита смеялась в голос – так, что, кажется, её браслеты звенели в унисон.
– Это было... – Алиса вытерла глаза, и я увидела, как её губы дрожат – не от боли, от счастья, – ...это было восхитительно. А твой балет! Это невероятно.
– Уж надеюсь, – пожала я плечами, всё ещё пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в ушах. – Всё для вас двоих. Ну и для Хуаниты. Она любит представления.
– Я люблю всё яркое! – подтвердила Хуанита из-за спины Алисы. – И вкусное. И шумное. И вообще, я люблю жизнь!
– Мы заметили, – усмехнулся Минсо.
Алиса покачнулась и, схватившись за Минсо, сделала шаг вперёд – медленно, осторожно, как пингвин на льду. Туфли, видимо, натёрли ноги до мозолей, но она не жаловалась. Только морщилась, но улыбалась. Моя королева.
– Люблю вас, – вздохнула она, добираясь до нас, и сгребла в охапку меня, Юну, Хана и Диму. Минсо пристроился сзади, обнимая всех нас – огромную, шумную, разношёрстную кучу людей, которые стали друг другу семьёй.
Я только успела вернуться на место, рухнуть на стул и выпить бокал шампанского (ну ладно, рюмочку водочки – праздник же, кто я такая, чтобы отказываться), как музыка снова сменилась.
И я узнала этот бит.
Это была песня Ethereal. Та самая, которую мы с Алисой слушали годами. Та, под которую мы плакали, засыпали, мечтали. Та, которая стала саундтреком к их истории. Та, под которую она в последний раз увидела Минсо на сцене – тогда, шесть лет назад, в Сеуле, на прощальном концерте.
В центр вышли Минсо, Чон, Хан, Джин и Юнги.
Даже Соён, кажется, забыла о своей ревности и смотрела на Юнги с гордостью. Я видела, как она прижала руки к груди, как заблестели её глаза. Наверное, она вспомнила, почему влюбилась в него.
– Это... – прошептала Алиса, и её голос дрожал. – Они не говорили...
– Сюрприз, – шепнула я, наклоняясь к ней и сжимая её руку под столом. – Сиди и не рыдай. У тебя тушь потечёт.
Она зарыдала. Конечно же. Я вздохнула и полезла в сумочку за волшебной корейской салфеткой.
Минсо взял микрофон. Посмотрел на Алису – только на неё, будто вокруг никого не было. Будто все гости растворились в воздухе.
– Я ненавижу эту песню всей душой, – усмехнулся он, и в голосе слышалась та самая фирменная ирония, от которой Алиса когда-то влюбилась в него окончательно и бесповоротно. – Но моя жена её обожает. Так что наслаждайся, Ли-Романова Алиса Александровна.
Алиса закрыла лицо руками и зарыдала ещё сильнее.
– Ты обещал не называть меня так при людях! – выкрикнула она сквозь слёзы.
– Я обещал не называть тебя «моя королева», – поправил Минсо.
И они начали. Танцевали идеально, как в лучшие годы. Хан улыбался во весь рот – так, как улыбаются, когда делают то, что любят. Чон был серьёзен. Юнги – сосредоточенным и собранным, как в старые добрые времена.
А Минсо смотрел только на Алису.
Он пел ей. Среди всех этих гостей, под открытым небом, под лепестками сакуры, которые кружились в воздухе, как маленькие розовые звёзды, – он пел только ей. Каждое слово, каждый вздох, каждая пауза – всё было для неё.
Я смотрела на них и вытирала слёзы. Промокнула один глаз, потом второй. Потом поняла, что платок уже мокрый насквозь, и вытерла щёки тыльной стороной ладони, размазывая остатки туши по скулам. Ну и пусть. Не до красоты сейчас.
А потом перевела взгляд правее.
И замерла.
Потому что я снова физически ощутила этот взгляд.
Джин.
Снова Джин.
Он исполнял свою партию – двигался, пел, улыбался в такт музыке. Я смотрела на него и пыталась не дышать слишком громко, чтобы не выдать себя. А он вдруг посмотрел на меня.
Всего на секунду. Может, на две. А потом отвёл взгляд – легко, небрежно, будто ничего не случилось.
Серьёзно?
Я обернулась на всякий случай – вдруг мне показалось? Может, у меня уже галлюцинации от недосыпа и шампанского? За спиной плясала Хуанита, размахивая браслетами и что-то выкрикивая на испанском, а за ней остальные подруги тёти Оксаны пытались изобразить что-то похожее на танец. Получалось у них... своеобразно. Одна из них, кажется, просто топталась на месте и хлопала в ладоши не в такт.
Ну да. Он точно смотрел на неё. Сто процентов. На Хуаниту. Кто ж не захочет смотреть на Хуаниту? Она – магнит. Она – фейерверк. Она притягивает взгляды даже тогда, когда просто стоит и ест канапе.
Я обернулась обратно, чувствуя, как внутри что-то сдувается. Маленький такой шарик надежды, который я даже не заметила, как надула. И тут же увидела лёгкую усмешку на его губах.
Тонкую. Едва заметную. Одним уголком рта. Но такую... опасную.
Сердце остановилось, кажется. Пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, мешая дышать, и я судорожно сглотнула, надеясь, что никто не заметил, как я покраснела.
«Кать, а он точно на Хуаниту смотрел?» – спросил внутренний голос. Противный такой, дотошный.
«Конечно, Кать. Что за глупые вопросы?» – ответила я ему. Твёрдо. Уверенно. Как взрослая женщина, которая не верит в сказки.
«А чего он тогда усмехается?» – не унимался внутренний голос.
«Хочется ему так, Кать. Имеет право. Он бывший айдол. Ему можно усмехаться когда угодно и как угодно».
Я резко отвернулась к Алисе, которая как раз всхлипнула очередной раз и тянула руку за салфеткой. Я сунула ей новую – волшебную корейскую, не размазывающую тушь, – и заставила себя смотреть только на подругу. На её счастливое, заплаканное лицо. На то, как Минсо улыбался ей со сцены. На лепестки сакуры в её волосах.
Вот. Это безопасно. Это не заставляет сердце биться как сумасшедшее.
Прошло секунд десять. Может, пятнадцать.