Плата желанием: роман с доставкой по соседству

Пролог: Искра

Переезд — это всегда ад. Но ад, как известно, бывает разный. Бывает ад монотонный, выматывающий, как очередь в советском универсаме. А бывает ад созидательный, когда ты добровольно решил разобрать свою жизнь по кирпичику, чтобы собрать её заново, но уже по-своему. Мой ад был вторым.

Я стоял посреди того, что раньше называлось гостиной, а теперь напоминало склад картона в зоне военных действий. Глаза слипались, спина ныла, а в виске медленно, но верно пульсировала раскаленная игла. Четырнадцать часов. Четырнадцать часов беготни, мата, попыток вспомнить, куда я засунул постельное белье (спойлер: в коробку с книгами, потому что логика в час ночи отдыхает), и сборки мебели, где инструкция была написана иероглифами и сдобрена оптимизмом производителя.

Новая квартира пахла краской, свежей штукатуркой, дешевым китайским пластиком от новых розеток и… одиночеством. Оно висело в воздухе, как невидимый смог. Большая, светлая, с панорамными окнами на тихий двор, где мирно шумели кроны старых кленов. Идеальное место, чтобы зализывать раны после развода, который поставил жирный, кровавый крест на семи годах брака. Семь лет. Цифра казалась абстрактной. Чувство было такое, будто я не развелся, а отсидел срок за преступление, которого не совершал, и наконец вышел на свободу. Свободу, от которой я уже успел отвыкнуть, как заключенный — от запаха дождя.

Я подошел к окну, разминая затекшую шею. В отражении стекла, наложенном на темный двор, мелькнул мой собственный силуэт — взлохмаченный, осунувшийся, в старой футболке с эмблемой давно забытой группы. Темные круги под глазами придавали лицу трагическое выражение. Красавец. Прямо мечта соседки. Ходячее разочарование в жизни.

В этот момент тишину вечера, которую нарушало лишь мое тяжелое дыхание, разорвал звук.

Сначала я подумал, что мне показалось. Или что это у меня в голове от усталости начало что-то замыкать. Но нет. Звук повторился. Из-за стены, отделяющей мою квартиру от соседней, донесся отчетливый, полный животного ужаса женский крик:

— А-а-а! Твою ж дивизию! Горит!

Я замер, прислушиваясь. Крики? Пожар? Серьезно? В первый же гребаный день?

Следом за криком раздался звук, от которого у любого электрика случился бы инфаркт, а у меня — холодок по спине. Противное потрескивание, злобное шипение, будто большая змея решила закурить, а затем запах. Даже через стену я учуял эту вонь — горелая проводка, оплавившийся пластик и что-то сладковато-кофейное, приторное, как сироп от кашля.

Кофемашина. До меня дошло мгновенно. У соседки дымится кофемашина. Агрегат, который должен дарить радость, решил устроить апокалипсис. И судя по панике в голосе, она сейчас либо плеснет туда водой (и получит разряд тока, от которого ее сексуальные кудри встанут дыбом), либо, наоборот, устроит полноценный пожар, и мы все будем стоять на улице в трусах и наблюдать, как горит наше имущество.

Я выругался сквозь зубы. Длинно, витиевато, со вкусом. Можно было, конечно, забить. Набрать 112, сказать: «Пожар, приезжайте», закрыть дверь и делать вид, что меня нет дома. Вариант. Но запах гари настойчиво лез в щели, становясь сильнее, а совесть, которую я после развода считал надежно похороненной под обломками семейного счастья, вдруг подала голос. Тоненько, но настойчиво.

— Черт с тобой, — бросил я пустой квартире, толкнул свою дверь и вышел на лестничную клетку.

И в этот момент дверь соседней квартиры распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с петель.

Я ожидал увидеть кого угодно. Растрепанную домохозяйку в линялых трениках и с половником. Студентку с ноутбуком в одной руке и огнетушителем в другой. Пожилую даму с бигуди на голове и кошкой на руках. Кого угодно, но не Ее.

Она вылетела в коридор, как Афродита из пены, только вместо пены был едкий дым, а вместо раковины — порог ее горящей кухни. На ней был халат. Шелковый халат. Короткий. Шелковый, мать его, короткий халат персикового цвета, который при тусклом свете лампочки на лестнице переливался так, будто был соткан из утренней зари, из лепестков чайной розы и из самого запретного мужского сна. Халат был распахнут.

Точнее, запахнут, но так небрежно, с таким продуманным совершенством, что это не имело ровно никакого значения. Тонкий, струящийся шелк облепил ее фигуру, как вторая кожа, и под ним угадывалось все. Абсолютно все, что природа может создать совершенного. Длинные, стройные, точеные ноги, которые, казалось, начинались от самых ключиц и заканчивались изящными лодыжками. Плавный, сводящий с ума изгиб бедер. Талия, которую при желании можно было обхватить пальцами одной руки. Высокая грудь, угадывающаяся под тонкой тканью, натянувшейся от каждого движения.

Халат предательски сполз с одного плеча, открывая гладкую, фарфоровую ключицу, на которой все еще блестели крошечные капельки воды. Ее волосы — светлые, влажные, тяжелые — разметались по плечам и спине, пахло от нее не проклятым дымом, а гелем для душа. Каким-то цветочным, дурманящим, сладким, сводящим с ума. Она только что мылась. Она была под этим халатом абсолютно, стопроцентно, первозданно голой.

Ее глаза. Боже, ее глаза. Огромные, карие, с расширенными от страха зрачками, они смотрели на меня так, будто я был не просто новым соседом, запыленным и уставшим, а пожарным, спасателем, супергероем с обложки, явившимся на огонек именно в тот момент, когда она в этом нуждалась больше всего.

Она замерла, увидев меня. Я замер, увидев ее. Секунда. Две. Три. Время будто склеилось, превратилось в густую, вязкую патоку, в которой увязали все мысли, кроме одной: «Охренеть».

Дым повалил из ее квартиры гуще, злее.

— Там... — выдохнула она, и голос у нее оказался низким, чуть хрипловатым от дыма или от страха, таким, от которого у мужчин в штанах происходит гарантированное короткое замыкание. — Там кофемашина... Она, кажется, взорвалась! Дымит, шипит! Я не знаю, что делать!

Я моргнул, прогоняя наваждение. Сосредоточиться. Надо было срочно, немедленно сосредоточиться. Там, черт возьми, пожар. А у меня перед глазами — шелк и мокрая кожа.