Плата кровью

Глава 1: Потеря

Марсель, 1720 год. Осень.

Она рожала уже двенадцать часов.

В доме на улице Кордельеров пахло железом и потом. Повитуха, старая

карга с руками как древесные корни, то и дело вытирала лоб хозяйки

мокрой тряпицей, но пот выступал снова — крупными каплями,

смешиваясь со слезами.

— Тужься, madame*, тужься, — шипела старуха. — Ребенок сам не выплывет.

Мария Фальконе — мать двоих мальчишек — вцепилась побелевшими пальцами в край кровати.

Кости трещали. Крик рвался из груди, но она кусала губу, чтобы не пугать детей.

В соседней комнате, прижавшись к стене, сидели двое.

Альбер, десяти лет, закрывал уши младшему. Лео, семилетний, смотрел на

брата огромными глазами, в которых плескался ужас.

— Мама умрет? — шепнул Лео.

Альбер не ответил. Он только крепче прижал брата к себе и уставился в

одну точку на стене. Ему было страшно самому, но он уже знал: он

старший. Он должен держаться.

Из спальни донесся новый крик — нечеловеческий, звериный, такой, от

которого у Лео затряслись плечи.

— Мама... — выдохнул он.

Альбер сжал зубы.

В спальне Мария выгнулась дугой. Ей казалось, что кто-то рвет ее изнутри

раскаленными крючьями. Каждая мышца вопила, каждая кость трещала. Она видела потолок, мутный

от собственных слез, и сжимала в кулаке серебряный крестик — материнский, единственное, что

осталось от ее покойной матери.

— Господь,забери боль... забери боль... — шептала она вперемешку с проклятиями.

Повитуха вдруг охнула:

— Ножки... ножки не так идут... перевернулся.

Лиза не поняла слов, но поняла интонацию. Она вцепилась в руку старухи:

— Вытащи его. Вытащи, слышишь?!

— Не кричи, милая, не кричи... — Повитуха уже не была уверена. Руки

дрожали.

Мария рванулась вперед, чтобы увидеть, но старуха толкнула ее обратно:

— Лежи!

И тогда Мария закричала. Не от боли — от бессилия. Крик хлестал из нее, как кровь из перерезанной

артерии. Она звала мужа, которого не было рядом (в таверне, как всегда.), звала мать, звала Бога.

— ПОМОГИТЕ!

В соседней комнате Альбер вскочил. Лео повис на нем:

— Не ходи! Не ходи туда!

Альбер отшвырнул брата и рванул дверь в спальню.

То, что он увидел, осталось с ним навсегда.

Мать лежала в луже крови. Она была белая, как свеча в церкви, и смотрела на него — но не видела.

— Мама... — прошептал Альбер.

Губы матери шевельнулись. Она пыталась что-то сказать.

Повитуха в этот момент вытащила ребенка. Девочка. Вся в крови, в синеве, с пуповиной, обвившей

шею.

— Жива, — выдохнула старуха. — Жива девочка…

Но Мария уже не слышала.

Она смотрела на сына, на Альбера, и одними губами шептала:

— Береги... береги их...

Альбер рухнул на колени рядом с кроватью.

— Мама, не уходи... мамочка, пожалуйста...

Мария улыбнулась. Чуть-чуть, одними уголками губ. И закрыла глаза.

Когда в дом ввалился отец, пьяный в стельку, было уже утро.

Он стоял в дверях и смотрел на остывающее тело жены. На повитуху,

которая заворачивала в тряпки кричащую девочку. На Альбера, сидящего в

углу с каменным лицом. На Лео, ревущего навзрыд у него на коленях.

— Мария… — выдохнул он.

Никто не ответил.

Он опустился на колени прямо в лужу крови, которая еще не до конца впиталась в простыню.

Прижался лбом к холодной руке жены.

— Мария…Дорогая…

Сын смотрел на него. Десятилетний мальчик с потерянными глазами.

— Папа — сказал он тихо.

Отец поднял мокрое лицо.

— Как ее назвали? — кивнул он на ребенка.

Повитуха пожала плечами:

— Не успели, monsieur*.

Отец посмотрел на дочь. Мокрые
черные волосы, прилипшие к голове.

Глаза закрыты. Родинка над уголком верхней губы — мамина родинка.

— Алессандра, — сказал он. — Она будет Алессандра.

Альбер сжал кулаки.

Лео всхлипнул и уткнулся брату в плечо.

А за окном, над крышами Марселя, поднималось холодное осеннее солнце.

Море, равнодушное ко всему, шумело где-то вдалеке.

Марсель, 1734 год. Весна.

Она стояла на крыше и смотрела на море.

Четырнадцать лет. Четырнадцать лет она смотрела на море каждое утро, как будто ждала, что оттуда

приплывет кто-то, кто объяснит ей, почему мать ушла в тот день, а она осталась.

— Алесса! Слезай, idiote*! — крикнул снизу Лео.

Она не обернулась. Только поправила черные волосы, которые ветер

бросал ей в лицо, и прищурила голубые глаза. Глаза матери. Ей так

говорили все, кто помнил ту, другую Марию.

— Слышишь меня?

— Слышу, — ответила она спокойно. — Я не глухая.

— Тогда вали вниз. Дело есть.

Сердце дернулось.

Она знала это слово. «Дело». За эти годы она научилась читать братьев как открытую книгу. Когда

Альбер хмурился — значит, кто-то из своих попал в беду. Когда Лео улыбался — значит, будет драка. А

когда оба молчали и смотрели в одну сторону — значит, «дело».

Она спрыгнула с крыши на балкон, оттуда — по водосточной трубе вниз, как делала сотни раз. Юбка

взметнулась, открывая худые щиколотки, но кого это волновало в семье воров?

Лео поймал ее за талию и поставил на землю.

— Сколько раз говорить: по лестнице ходить надо, как люди.

— А мы люди? — она улыбнулась, и родинка над губой дернулась.

Лео вздохнул. Спорить с сестрой было бесполезно. Она впитала упрямство матери и наглость отца,

который к тому времени уже пятый год не просыхал.

— Где Альбер?

— Внутри. Ждет.

Они вошли в дом. Дом на улице Кордельеров. Доски скрипели под ногами, но Алесса знала каждую

щель, каждый гвоздь.

Альбер сидел за столом. Двадцать четыре года, но выглядел на все сорок. Морщины у глаз, шрам на левой руке от ножа какого-то купца, который пожалел кошелек. Он разворачивал на столе карту.