Плата за рассвет

Чертоги Вечной Пыли

Тишина здесь была не пустотой, а веществом – густым, липким, как застывшая смола веков. Воздух стоял неподвижно, не смея шевельнуть пыль, осевшую на витринах из черного дерева и желтоватой, отполированной до блеска кости. Бесконечные анфилады залов уходили во тьму, теряясь в перспективе, где тени сливались в единую, ненасытную пасть.

Кощей Бессмертный стоял у рабочего стола, выточенного из цельного обломка лунного камня. В длинных, костлявых пальцах он держал кристалл размером с голубиное яйцо. Некогда он пылал изнутри яростным алым огнем, но теперь лишь слабо мерцал тусклым рубиновым отсветом, как уголь на последнем издыхании. Кощей с почти нежностью провел по его граням тонкой кисточкой из волос единорога, смоченной в фосфоресцирующей жидкости. Каждая мазня возвращала крохотную искру былого сияния.

Его чертоги были не просто жилищем. Это был Архив Чувств. Музей Мимолетного. В витринах покоились экспонаты невиданные и жутковатые: слезинка, застывшая в идеальную сферу алмаза («Отчаяние юного поэта, отвергнутого возлюбленной»); окаменевший смех ребенка, похожий на причудливый коралл («Первый смех наследника престола»); стеклянный шар, внутри которого метались крошечные молнии («Ярость поверженного тирана в последний миг»); изящная ваза, наполненная искрами, похожими на светлячков («Неугасимая страсть куртизанки к монаху»).

Кощей поднес оживающий кристалл к тусклому свету вечного фонаря, вмурованного в стену. Узкие губы растянулись в подобие улыбки, обнажив ряд безупречно белых, острых зубов.
"Люди называют это 'любовью', – его голос был шелестом высохших листьев, скрипом старых костей, и в то же время обладал странной, гипнотической мелодичностью. Он звучал не только в ушах, но и где-то внутри черепа, вибрировал в груди. – Они поют о ней баллады, убивают и умирают ради нее, строят на ней целые религии... Наивные мотыльки. Для меня же это всего лишь... сырье. Энергия чистейшей формы. Эссенция души, выкованная в горниле страсти и обреченности."
Он повертел кристалл, любуясь игрой слабого света.
"Любовь? Ха! Коктейль из гормонов, запретного плода и общей беды. Они готовы утопить в крови целые уделы ради горстки украденных взглядов да одного жалкого чуда в каменном мешке. Пафосно? До тошноты. Идиотично? Запредельно."
Он указал на пустующую полку.
"Но взгляни на них. Она рыдает, зная, что его ждет пытка. Он готов грудью лечь под нож палача ради ее призрачного шанса. Красиво. Глупо. И... чертовски предсказуемо в своей трагичности. Доставай попкорн, слушатель. Третий акт обещает быть... восхитительно кровавым."
"А некоторые истории... особенно вкусны. Созревают в страдании, как редкое вино в темном погребе. Позвольте поведать вам одну такую... Историю о рассвете, купленном ценой вечного заката в душе. Историю Алеши и Миланы. Историю, чье солнце теперь покоится здесь." Его пальцы, длинные и бледные, как у мертвеца, сжали кристалл чуть крепче. "Начнем же."

На поле битвы

...Это был не бой. Это было священное безумие. Каждый взмах топора Алеши был не просто ударом по твари, а яростным отрицанием всего: гнили заставы, присяги жирному Харитону, собственного опоздания с Гришкой. Когда последний Костолом, разбитый вдребезги, рухнул, рассыпаясь мерзким хламом, Алеша замер, тяжело дыша. Воздух, напоенный вонью гнили и порохом боли, резал легкие. Он оперся на залитый черной жижей и алой кровью топор, чувствуя, как адреналиновый пыл отступает, обнажая ломоту в боку (не заметил удара) и жгучую боль на предплечье, где коготь Визгуна оставил глубокую борозду. Теплая струйка крови медленно стекала по руке, смешиваясь с грязью.

Он обернулся. Девушка. Она стояла, прислонившись к перевернутому колесу кареты, судорожно прижимая к груди какую-то книгу. Ее широко раскрытые глаза были устремлены на него. Но не со страхом перед северным воином. С ошеломляющим, почти невыносимым непониманием. Почему? – словно кричал ее взгляд. – Почему враг? Ее взгляд скользнул по его окровавленному предплечью, по лицу, искаженному усталостью, болью и остатками боевой ярости. И в этом взгляде Алеша увидел отражение собственной растерянности. Он только что переступил черту. Ради южанки. Ради призрака Луши, мелькнувшего в чертах ее лица в миг смертельной опасности.

Глоток воздуха обжег пересохшее горло. Голос вышел чужим, хриплым, как скрип несмазанных ворот:
— Ты... жива?

Она вздрогнула, словно очнувшись. Губы ее дрогнули. Ответ пришел тихим, но удивительно четким шепотом, пробив гул в ушах и чавканье умирающей твари неподалеку:
— Благодарю вас... воин.

Воин. Не "северянин". Не "пес княжеский". Не "враг". Просто – воин. Слово ударило Алешу с неожиданной силой, как ключ, поворачивающий тяжелый, заржавевший замок в груди. Оно признавало его действие, а не ярлык. Он резко оглянулся. К месту схватки уже приближались дружинники с заставы. Их лица были бледны от пережитого ужаса Беспокойства, но взгляды, устремленные на него и на девушку, были остры, как кинжалы – смесь подозрения, осуждения и животного страха перед последствиями. Алеша знал, как пахнет княжеская темница. Знал, что ждало такую, как она, в "Крепости Белого Камня" у старого Федора Семеновича. Или до него.

"Предаю родину. Предаю мертвых. Но спасаю... ее. Или всего лишь призрак сестры?" – пронеслось в голове, но теперь это был не вопрос, а констатация. Ответ пришел мгновенно, с той же неумолимостью, с какой его топор рубил головы тварям. Не отдам.

Шагнув к ней, превозмогая пронзительную боль в боку и жжение раны на руке, он протянул ладонь – не для галантной помощи, а для властного приказа, жеста человека, привыкшего вести за собой в пекло:
— Идем. Быстро. – Голос был резким, сбивчивым от одышки, но без прежней злобы или презрения. – В крепость тебя не повезут. Идем со мной.

Решение. Путь назад был отрезан не только тварями, но и его поступком. Она замерла на мгновение, ее глаза метнулись к приближающимся дружинникам, потом снова к его лицу – изможденному, окровавленному, но с какой-то новой, незнакомой решимостью в глубине запавших глаз. Ни слова не сказав, она резко кивнула. Доверие, рожденное не из слов, а из ярости, с которой этот северный медведь рубился за нее в аду, и из общего ужаса, их связавшего. Ее тонкие, холодные пальцы крепко сжали его окровавленную ладонь.

Он повлек ее за собой, не в сторону заставы, а вдоль покореженного частокола, в чащу угрюмого, поредевшего леса, что начинался сразу за валом. Каждый шаг отдавался болью, но он стискивал зубы, ведя ее через бурелом и заросли колючего кустарника. За спиной слышались крики, звуки новой схватки – Беспокойство не отступало.

— Куда? – выдохнула она наконец, едва поспевая за его широким шагом. Голос был тихим, сдавленным от бега и страха, но в нем слышалось не паническое повиновение, а вопрос.

— Глубже. Пока не ушли. – Алеша бросил взгляд назад, в сторону заставы, откуда доносился нарастающий гул. – Пока... пока не разобрались там. И не прислали погоню. За мной. И... за тобой.

Он нащупал узкую звериную тропу и свернул на нее. Здесь было чуть легче идти. Девушка шла следом, тяжело дыша, но не жалуясь. Ее платье было порвано и вымазано в грязи, волосы выбились из-под капюшона. Она все так же крепко прижимала к себе книгу.

— Я... Милана Орлова, – сказала она внезапно, словно решившись на что-то важное. – Из Веселого Посада. Ты... кто? – Вопрос повис в холодном воздухе.

Алеша на секунду замедлил шаг. Орлова. Знатное южное имя. И... Веселый Посад. Сердце болезненно сжалось. Тот самый Посад, где погиб Гришка. Где он опоздал.
— Алеша, – ответил он коротко, не оборачиваясь. – Алеша Коршун. С заставы "Серый Клык". – Он не добавил "северный дружинник". Это было слишком очевидно и теперь... слишком неоднозначно.

— Ты... ты рисковал... – начала Милана, и в ее голосе прозвучало то самое непонимание, что было в ее глазах у кареты. – Я же... с Юга. Враги. Почему?

Алеша резко остановился, заставив ее чуть не наткнуться на него. Он обернулся. Его взгляд, сумрачный и усталый, встретился с ее вопрошающим. Вид ее – хрупкой, перемазанной, но не сломленной, с упрямо сжатыми губами и книгой, прижатой как щит, – снова вызвал в памяти Лушины черты в день болезни. Но теперь к призраку сестры добавилось что-то еще. Отчаяние в ее глазах, когда она прикрывала книгу? Непокорность, скрытая под страхом?
— Увидел... – начал он и запнулся. Не мог же он сказать "увидел сестру"? – Увидел... человека. В аду. Одного против тварей. – Он махнул рукой в сторону заставы, откуда все еще доносились звуки боя. – Там... не все люди. А ты... – он не закончил, лишь тряхнул головой, сбрасывая капли пота, смешанные с грязью и кровью. – Пошли. Здесь не место.

Он нашел то, что искал: небольшой овражек, частично укрытый нависшими корнями старой сосны и заваленный буреломом. Полупещера, полунора. Не идеально, но укрытие от ветра и посторонних глаз.
— Здесь. – Алеша отодвинул несколько веток, пропуская Милану вперед. – Отдышимся. Осмотримся.