Плата за рассвет

Чертоги Вечной Пыли

Тишина здесь была не пустотой, а веществом – густым, липким, как застывшая смола веков. Воздух стоял неподвижно, не смея шевельнуть пыль, осевшую на витринах из черного дерева и желтоватой, отполированной до блеска кости. Бесконечные анфилады залов уходили во тьму, теряясь в перспективе, где тени сливались в единую, ненасытную пасть.

Кощей Бессмертный стоял у стола, выточенного из цельного обломка лунного камня. В длинных, костлявых пальцах он бережно держал кристалл размером с голубиное яйцо. Некогда он пылал яростным алым огнем, но теперь лишь слабо мерцал тусклым рубиновым отсветом, как уголь на последнем издыхании. Кощей с почти нежностью провел по его граням тонкой кисточкой из волос единорога, смоченной в фосфоресцирующей жидкости. Каждое прикосновение возвращало крохотную искру былого сияния.

Его чертоги были не просто жилищем. Это был Архив Чувств. Музей Мимолетного. В витринах покоились экспонаты невиданные и жутковатые: слезинка, застывшая в идеальную сферу алмаза («Отчаяние юного поэта, отвергнутого возлюбленной»); окаменевший смех ребенка, похожий на причудливый коралл («Первый смех наследника престола»); стеклянный шар, внутри которого метались крошечные молнии («Ярость поверженного тирана в последний миг»); изящная ваза, наполненная искрами, похожими на светлячков («Неугасимая страсть куртизанки к монаху»).

Кощей поднес оживающий кристалл к тусклому свету вечного фонаря. Узкие губы растянулись в подобие улыбки.
"Люди называют это 'любовью', – его голос был шелестом высохших листьев, скрипом старых костей, и в то же время обладал странной, гипнотической мелодичностью. – Они поют о ней баллады, убивают и умирают ради нее, строят целые религии... Наивные мотыльки. Для меня же это всего лишь... сырье. Эссенция души, выкованная в горниле страсти и обреченности."
Он повертел кристалл, любуясь игрой слабого света.
"Они готовы утопить в крови целые уделы ради горстки украденных взглядов. Пафосно? До тошноты. Идиотично? Запредельно. Но..." Его взгляд скользнул по витринам, и в глубине глаз, древних, как само одиночество, мелькнула тень чего-то, что могло бы быть голодом, скукой или... пониманием. "Но именно эта глупость порождает самые редкие, самые... вкусные истории. Созревающие в страдании, словно редкое вино в темном погребе."
Он плавно развернулся и указал длинным пальцем на пустующую полку среди тысяч других. Полку, которая ждала.
"Эта полка ждет свой главный экспонат. Историю, которую я соберу по крупицам из пепла, слез и лунного света. Историю о рассвете, купленном ценой вечной ночи в душе. Историю Алеши и Миланы."
Он сжал кристалл в кулаке, и из щелей между его пальцев вдруг брызнул яростный алый свет, озаривший его аскетичное, бесконечно старое лицо.
"Их солнце теперь покоится здесь. И я позволю вам увидеть, как оно горело. Начнем же."

Глава 1

На поле битвы
Это был не бой. Это было священное безумие. Земля под ногами дышала — не ровно, а судорожно, будто в лихорадке. Они бились на краю заставы «Серый Клык», где утоптанная людьми земля резко обрывалась в дикарскую чащу, уже тронутую скверной. Там, среди корявых, почерневших стволов, воздух мерцал, как над раскалёнными камнями, а с земли поднимался лёгкий, зловонный пар. Каждый взмах топора Алеши был не просто ударом по твари, а яростным отрицанием. Отрицанием гнили, разъедавшей заставу, присяги жирному Харитону, собственного опоздания с Гришкой. Гнев был чище и острее любого клинка. Он бился в пространстве, которое само сопротивлялось ему: воздух густел, пытаясь сковать мышцы, а из трещин в почве сочился тусклый, фосфоресцирующий свет, окрашивая всё в бледные, нездешние тона. Когда последний Костолом рухнул, рассыпаясь мерзким хламом, Алеша замер, тяжело дыша. Он стоял посреди поляны, усеянной обломками повозки и тем, что ещё вчера было людьми. Земля здесь была липкой от тёмной, почти чёрной жижи. Воздух, напоенный вонью гнили, порохом и сладковатым запахом распадающейся плоти, резал легкие. Он оперся на залитый черной жижей топор, чувствуя, как адреналиновый пыл отступает, обнажая ломоту в боку (не заметил удара) и жгучую, пульсирующую боль на предплечье, где коготь Визгуна оставил глубокую борозду. Теплая струйка крови медленно стекала по дрожащим пальцам и капала на землю, где ее мгновенно впитывала жадная, сухая, потрескавшаяся почва.

Он обернулся. Девушка.
Она стояла, прислонившись к перевернутому колесу, что увязло в рыхлой, серой земле, больше похожей на пепел. Судорожно прижимая к груди какую-то книгу в кожаном переплете. Тонкие пальцы побелели от силы хватки. Ее широко раскрытые глаза были устремлены на него. Но не со страхом перед окровавленным северным воином. Нет. Глубже. С ошеломляющим, почти невыносимым непониманием. Почему? – словно кричал ее взгляд. – Почему враг рискует собой? Ее взгляд скользнул по его окровавленному предплечью, по лицу, искаженному усталостью и остатками ярости. И в этом взгляде Алеша увидел отражение собственной растерянности. Он только что переступил черту. Ради южанки. Ради странного сходства, что мелькнуло в изгибе брови, в постановке головы — того, что бессознательно кричало в его памяти «Луша!» в миг, когда тварь заносила над ней коготь. Теперь призрак рассеялся, оставив лишь смутное, щемящее ощущение ошибки и... необходимости.

Глоток воздуха обжег пересохшее горло. Голос вышел чужим, хриплым:
— Ты... жива?

Она вздрогнула, словно очнувшись. Губы ее дрогнули. Ответ пришел тихим, но удивительно четким шепотом, пробив гул в ушах и странное, еле слышное бормотание, доносившееся, казалось, из самых камней:
— Благодарю вас... воин.

Воин. Не "северянин". Не "пес княжеский". Просто – воин. Слово ударило Алешу с неожиданной силой, словно сбросило с плеч тяжелую ношу ярлыков. Оно признавало его действие, а не происхождение. Он резко оглянулся. В сторону заставы, к частоколу, с которого уже слезали, осторожно озираясь, дружинники. Их лица были бледны от ужаса, но взгляды, устремленные на него и на девушку, были остры, как кинжалы – смесь подозрения, осуждения и животного расчета: кого предадут первым? Алеша знал, как пахнет княжеская темница. Знал, что ждало такую, как она. Допросы. Позор. Или того хуже. Знакомый мир рушился у него на глазах, и обломки его были остры.

"Предаю родину. Предаю мертвых. Но спасаю... ее. Или всего лишь призрак сестры?" Мысль пронеслась, но теперь это был не вопрос, а приговор самому себе. Ответ пришел мгновенно, с той же неумолимостью, с какой его топор рубил головы тварям. Не отдам.

Шагнув к ней, превозмогая пронзительную боль, он протянул ладонь – не для помощи, а для захвата, для властного жеста, ломающего судьбу:
— Идем. Быстро. – Голос был резким, сбивчивым от одышки. – В крепость тебя не повезут. Идем за мной.

Путь назад был отрезан. Навсегда. Она замерла на мгновение, ее глаза метнулись к приближающимся дружинникам, потом снова к его лицу – изможденному, окровавленному, но с какой-то новой, стальной решимостью в глубине запавших глаз. Ни слова не сказав, она резко кивнула. Доверие, выкованное в горниле общего ада. Ее тонкие, холодные пальцы вцепились в его окровавленную ладонь.

Он повлек ее за собой, не в сторону заставы, а вдоль частокола, туда, где оборонительная стена из заострённых брёвен сменялась естественным частоколом из мёртвых, спутанных колючих кустов, а дальше начинался лес. Чащу угрюмого, перерожденного Беспокойством леса. Деревья стояли скрюченные, с наростами, напоминавшими лица в мучительной гримасе. Под ногами хрустела не хвоя, а что-то хрупкое и костяное. Свет пробивался сквозь чахлую листву тускло и косо, отбрасывая длинные, искажённые тени, которые, казалось, шевелились сами по себе. Каждый шаг отдавался болью, но он стискивал зубы. За спиной слышались крики, звуки новой схватки – Беспокойство не отступало. Оно только начиналось.

— Куда? – выдохнула она наконец, едва поспевая. Голос был тихим, но в нем слышалось не повиновение, а требующий ответа вопрос.

— Глубже. Пока не разобрались там. И не прислали погоню. За мной. И... за тобой.

Он нащупал узкую звериную тропу, петлявшую между черных, обугленных пней. Тропа вела в низину, где воздух был ещё тяжелее и пахнет стоячей водой и металлом. Девушка шла следом, тяжело дыша, но не жалуясь. Она все так же крепко прижимала к себе книгу, словно это был якорь в рушащемся мире.

— Я... Милана Орлова, – сказала она внезапно, с вызовом смотря ему в спину. – Из Веселого Посада. Ты... кто?

Алеша на секунду замедлил шаг. Орлова. Знатное южное имя. Веселый Посад. Сердце сжалось в комок ледяной боли. Тот самый Посад, где погиб Гришка. Где он опоздал. Где земля, по слухам, на три дня провалилась в рычащую бездну.
— Алеша, – ответил он, не оборачиваясь. – Коршун. С заставы "Серый Клык". – Больше не с заставы. Просто Коршун.