Пленница Мардина. Турецкий Ястреб

Глава 1

❤️‍После детского дома я мечтала лишь о независимости и тихой жизни с братом. Но вместо этого оказалась пленницей Шахина Асланбея — мужчины, привыкшего подчинять мир своей воле. 🔒Его роскошный дом в Мардине стал моей клеткой, а сам он — самым страшным испытанием.
Я борюсь с притяжением, отчаянно ища пути к побегу. Но как победить в этой игре, если враг предсказывает каждый мой шаг и, кажется, уже начал читать мою душу?
******************************************************
🖤Я распечатываю чек, вкладываю его в кожаную папку и несу ему. Последний раунд.
Молча кладу папку на стол. Он смотрит на меня снизу вверх, откинувшись на спинку стула. В его глазах — темнота.
— Счёт, — коротко говорю я.
— Вижу. — Он открывает портмоне, достаёт несколько крупных купюр и кладёт их рядом с папкой, — Триста тысяч.
Я не сразу понимаю, о речь.
— Триста тысяч — что?
— За одну ночь с тобой.
******************************************************
Добро пожаловать в Мардин — древний турецкий город, вросший в камень и истёртый временем. Его стены впитали кровь и слёзы поколений, а узкие улочки шепчут о тайнах, которые лучше не тревожить. Любовь и ненависть сплетаются здесь в тугой, почти неразрешимый узел.
В самом сердце города стоит дом уважаемого семейства — молчаливый хранитель судеб. Но в глубине его стен уже зреют интриги, способные обратить в пепел не одну жизнь.

Восемь часов на ногах. Подошвы туфель горят, а каждый шаг отдаётся тупым гулом в икрах. Я лавирую между столиками, стараясь не замечать усталость, натягиваю на лицо дежурную улыбку и киваю очередному клиенту.

За огромным окном ресторана питерский август плачет холодным дождём. Капли стекают по стеклу, размывая огни Невского проспекта в акварельные пятна. Там, на улице — сырость и промозглый ветер, здесь — тёплый кокон, пахнущий кофе, корицей и мокрыми плащами. Звон вилок о тарелки, приглушённый смех, гул разговоров — всё это сливается в один монотонный шум, который я научилась не слышать.

Мои мысли далеко отсюда. В голове работает безжалостный калькулятор. Пятьсот рублей чаевых с того столика, может, триста — с этого. Нужно оплатить комнату до конца недели. Купить проездной. Новые кроссовки для Максима — он пожаловался, что старые в дырах. А над всеми этими мелкими, неотложными нуждами нависает главная цель, мечта, выжигающая все остальные мысли, — забрать его. Забрать из интерната навсегда. Ради этого я здесь, ради этого готова терпеть всё.

— Волкова, шевелись! Пятый столик ждёт счёт! — раздаётся резкий голос администратора Анжелы.

Я мысленно закатываю глаза, но вслух отвечаю:

— Уже бегу!

Терпеть не могу, когда мне приказывают, но работа есть работа. Особенно когда от неё зависишь не только ты.

Я хватаю папку со счётом и направляюсь к пятому столику, привычно натянув улыбку.

Что-то меняется. Я чувствую это кожей, как чувствуешь приближение грозы. В воздухе появляется напряжение.

Анжела, которая секунду назад отчитывала новенькую за нерасторопность, вдруг застывает с полуоткрытым ртом. Хищное выражение лица сменяется подобострастной, почти испуганной улыбкой. Новенькая роняет поднос. Звон разбитой посуды тонет в общей атмосфере. Я прослеживаю их застывшие взгляды к входной двери и понимаю причину переполоха.

Незнакомец в чёрном плаще заполняет собой всё пространство. На его запястье тускло блестят дорогие часы.

Тёмный взгляд проходится по залу, ни на ком не задерживаясь, и безошибочно находит меня. Я замираю с подносом в руках. Он смотрит как охотник, выбравший добычу. Изучающе, оценивающе, с холодным обещанием.

По спине пробегает неприятный холодок. Это смесь страха и почему-то… злости. Кто он такой, чтобы так смотреть на меня? Я вздергиваю подбородок, встречаю его взгляд на долю секунды — ровно столько, чтобы он понял, что я его заметила, — и демонстративно отворачиваюсь к соседнему столику, принимая заказ. Я не буду очередной испуганной овечкой в его стаде. Не дождётся. Но я чувствую, как его взгляд продолжает буравить мою спину.

Незнакомец садится за столик в дальнем углу. Разумеется, в моей зоне. Я делаю глубокий вдох, мысленно приказывая сердцу перестать так колотиться. Это просто клиент. Наглый и богатый клиент. Я беру блокнот и подхожу к его столу, сохраняя на лице маску профессиональной вежливости.

— Добрый вечер. Готовы сделать заказ?

Он не смотрит в меню. Он смотрит на меня. А потом медленно, с какой-то ленивой грацией, кладёт на стол плитку шоколада. Обёртка из тёмной, матовой бумаги с золотым тиснением. Такой не купишь в обычном магазине. Он молча двигает её по гладкой поверхности стола ко мне.

— Для вас. Шоколад.

Его русский — ломаный, с твёрдыми согласными и гортанным акцентом. Турок. Я сразу узнаю произношение, которое уже третий год пытаюсь освоить в университете.

Ирония судьбы.

— Спасибо, но сотрудникам запрещено принимать подарки от клиентов, — отвечаю заученной фразой.

Его губы трогает лёгкая улыбка, но глаза остаются холодными.

— Я не клиент.

— Вы сидите за столиком в ресторане, где я работаю. Значит, клиент. Что будете заказывать? — я намеренно возвращаю разговор в деловое русло.

Глава 2

Первое, что я чувствую, — это тряска.

Тело подбрасывает на жёстком сиденье, голова ударяется обо что-то мягкое. Я пытаюсь открыть глаза, но веки словно налиты свинцом. Во рту — вата, горло перехватывает, в висках пульсирует тупая боль. Я делаю вдох — воздух пахнет кожей и чем-то терпким, незнакомым.

Гул. Монотонный, навязчивый гул мотора.

Я в машине.

Память рвётся назад, сквозь липкий туман в голове. Ресторан. Дождь. Улица. Чёрный фургон. Руки, зажимающие рот. Сладковатый запах ткани у лица.

Точно! Меня похитили.

Я дёргаюсь, пытаясь сесть, но тело не слушается. Руки и ноги будто чужие, бесполезные. Удаётся только приподнять голову и тут же уронить её обратно на что-то мягкое — подушку или сложенную куртку.

Темнота. За окном — только тьма и редкие вспышки света, проносящиеся мимо. Фонари. Мы едем по трассе?

Сколько времени прошло? Где я?

Я пытаюсь сглотнуть, но горло саднит. Хочется закричать, но из груди вырывается только хриплый стон.

— Не двигайся.

Голос. Низкий, спокойный, доносится откуда-то из темноты впереди.

Его голос.

Я замираю. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в салоне.

— Ещё рано, — продолжает он. — Если попытаешься резко встать, тебя будет тошнить.

Он говорит об этом так буднично, словно речь идёт о таблетке от головной боли, а не о том, чем меня отключили.

Я сжимаю кулаки — или пытаюсь. Пальцы едва шевелятся.

— Где... — голос срывается, превращается в сиплый шёпот. Я сглатываю, заставляю себя повторить громче: — Где я?

Тишина. Только гул мотора и шорох шин по асфальту.

Потом он отвечает:

— В дороге.

Ярость вспыхивает где-то глубоко, но тело всё ещё отказывается подчиняться. Я снова пытаюсь приподняться, опираясь на локоть. Мир плывёт. Желудок сводит судорогой, к горлу подступает тошнота.

— Я же предупредил, — голос остаётся невозмутимым.

Я рушусь обратно, зажмурившись, и тяжело дышу через нос, борясь с приступом дурноты. Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу эту беспомощность.

Машину качает на повороте. Я перекатываюсь набок, уткнувшись лбом в спинку сиденья. Кожа прохладная. Дорогая кожа. Дорогая машина. Всё дорогое, всё продуманное.

Я пытаюсь сосредоточиться, собрать мысли в кучу. Питер. Меня похитили в Питере. Сколько времени прошло? Час? Два? Больше?

За окном мелькает яркий свет — заправка или придорожное кафе, — а потом машину снова поглощает тьма.

Мы далеко. Очень далеко.

Страх, холодный и липкий, ползёт по спине.

— Куда... куда ты меня везёшь?

На этот раз он не отвечает.

Я слышу его дыхание — ровное, спокойное. Он сидит рядом с водителем. Я различаю его силуэт в тусклом свете приборной панели. Широкие плечи, прямая спина. Он даже не оборачивается.

— Ответь мне! — я пытаюсь вложить в голос ярость, но он звучит жалко, почти умоляюще.

Молчание.

Только гул. Бесконечный, убаюкивающий гул мотора.

Я зажмуриваюсь, стиснув зубы. Максим. Мне нужно вернуться в Питер. Максим ждёт меня в субботу. Что он подумает, если я не приеду?

Слёзы жгут под закрытыми веками, но я не даю им пролиться. Не дам ему этого удовольствия. Не дам.

Тело снова становится тяжёлым, словно его тянет вниз магнитом. Разум пока затуманен. Я пытаюсь бороться, цепляюсь за реальность, но темнота всё равно наступает.

Последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в сон, — его голос:

— Спи. Впереди долгая дорога.

И я проваливаюсь.

В следующий раз я просыпаюсь оттого, что машина останавливается.

На этот раз сознание возвращается быстрее. Голова всё ещё раскалывается, но тяжёлый туман рассеялся, и я чувствую каждую мышцу своего тела — затёкшую шею, ноющую поясницу, онемевшие ноги.

Свет. За окном больше не ночь. Серый, холодный рассвет окрашивает всё вокруг в блёклые тона.

Я лежу на том же заднем сиденье, свернувшись калачиком. Под головой — всё та же куртка. Медленно, стараясь не шуметь, приподнимаюсь на локте и смотрю в окно.

Шлагбаум. Будка пограничного контроля. Очередь из машин.

Граница.

Сердце подскакивает к горлу. Это мой шанс. Единственный шанс.

Я сажусь, игнорируя головокружение, и тянусь к ручке двери. Пальцы скользят по гладкой поверхности, нащупывают рычаг, дёргают — ничего. Заблокировано.

— Даже не пытайся.

Его голос почти скучающий. Только теперь замечаю — Шахин сидит рядом. В утреннем свете я впервые вижу его лицо чётко. Резкие черты, тёмная щетина на челюсти, глаза цвета обсидиана, которые смотрят на меня с холодным любопытством.

— Открой дверь, — требую я, и голос дрожит от ярости. — Открой немедленно!

Он не отвечает. Просто смотрит.

Я колочу кулаком в стекло, один раз, второй. Боль разливается по костяшкам, но мне всё равно.

— Помогите! — кричу я в закрытое окно, хотя понимаю, что меня никто не слышит. — Помо…

Рука зажимает мне рот. Не грубо, но жёстко. Лицо Шахина в нескольких сантиметрах от моего.

— Не заставляй меня усыплять тебя снова, — говорит он тихо. — Поверь, тебе это не понравится.

Я смотрю ему в глаза. В них нет злости. Нет раздражения. Только холодная, абсолютная уверенность человека, который привык, что ему подчиняются.

Я киваю. Он медленно убирает руку, но не отстраняется. Всё ещё слишком близко.

— Умная девочка, — бросает он.

Машина движется вперёд. Мы подъезжаем к будке. Я вижу пограничника — мужчину в форме с усталым лицом. Он подходит к водительскому окну. Водитель опускает стекло.

Обмен документами. Несколько слов на… турецком? Как же так? Оборачиваюсь — грузинскую границу мы уже проехали. Получается, мы выехали из России (как же долго я спала), проехали Грузию, теперь въезжаем в Турцию и никому не интересно, что на заднем сидении девушка без документов... Кто же он такой, этот Шахин Асланбей и какие у него связи, что он способен творить такой беспредел?

Глава 3

Пытаюсь понять, где мы едем, но не имею представления, где находится пограничный пункт и один ли он вообще.
Горы — лысые, иссечённые ветром, выжженные солнцем. Сухая земля тянется до горизонта, местами покрытая жёлтыми клочками травы. Узкая дорога вьётся между холмами, то поднимаясь, то снова ныряя вниз, к долинам. На склонах виднеются редкие селения — несколько домов с плоскими крышами и белёными стенами, сараи из серого камня, тонкие струйки дыма над очагами.

Вдали переливается озеро. Воздух совершенно прозрачен.

На обочинах пасутся тощие коровы, чёрные точки на фоне выцветшей земли. Всё кажется странно безмолвным — как будто этот край живёт в собственном времени, не спеша, не замечая нас.

Голова больше не раскалывается. Тошнота отступила. Тело снова моё — готово драться. Я сижу на заднем сиденье, выпрямив спину, и смотрю в окно на проносящийся мимо пейзаж.

Шахин — впереди, рядом с водителем. Профиль спокойный, почти расслабленный. Он разговаривает по телефону — тихо, размеренно, на турецком. Я понимаю почти каждое слово, но не подаю виду. Это моё преимущество. Единственное, что у меня есть.

Он отдаёт кому-то распоряжения. Что-то о доме. О подготовке комнаты. О том, что «она» приедет к вечеру.

Я — «она». Груз. Посылка.

Ярость, которую я сдерживала всю дорогу, вспыхивает с новой силой.

— Хочу пить.

Мой голос звучит резко в тишине салона. Шахин заканчивает разговор и убирает телефон. Поворачивается ко мне. В его взгляде — оценка.

— Вода в заднем кармане кресла, — говорит он, кивая на спинку передней пассажирской стороны.

Я нахожу бутылку, откручиваю крышку и пью жадно, не отрывая от него взгляда. Вода холодная, освежающая, но не утоляет жажду мести, которая горит где-то в груди.

— Куда ты меня везёшь?

— Домой.

— Мой дом в Петербурге.

— Больше нет, — его голос остаётся ровным, но в нём звучит абсолютная уверенность. — Теперь твой дом там, где я скажу. Пока не надоешь.

Я сжимаю бутылку так сильно, что пластик трещит.

— У тебя нет права.

— У меня есть всё, — обрывает он. — И ты это поймёшь.

Он поворачивается обратно, давая мне понять, что разговор окончен.

Но я не из тех, кто покорно молчит.

— Меня ищут, — говорю я громче. — Полиция. Мой университет. Люди уже знают, что я пропала.

— Пусть ищут, — он даже не оборачивается. — Здесь их юрисдикция не работает.

— Есть посольство.

— Тоже не поможет. — Теперь он всё же смотрит на меня через зеркало заднего вида. В его глазах мелькает что-то похожее на скуку. — Александра, давай не будем тратить время на пустые угрозы, которые ты не сможешь осуществить. Ты умная девушка. Ты уже поняла, что я могу всё.

Умная девушка. Он говорит это так покровительственно, будто я ребёнок, которого нужно успокоить.

— Иди к чёрту.

Брови Шахина слегка приподнимаются. Кажется, это первое, что вызывает у него настоящую реакцию.

— У тебя дерзкий язык, — замечает он. — Это придётся исправить.

— Попробуй.

Молчание. Долгое, тяжёлое молчание. Потом он говорит с водителем. Тот кивает и через несколько минут сворачивает к придорожному кафе.

Машина останавливается.

Шахин выходит, обходит автомобиль и открывает мою дверь. Я инстинктивно отшатываюсь, но он не пытается меня схватить. Просто стоит, ожидая.

— Выходи. Размять ноги. Поесть.

— Не хочу.

— Это не предложение. — В его голосе появляются стальные нотки. — Выходи. И не пытайся сбежать. У тебя нет ни денег, ни документов. Ты нелегально в стране. Поверь, тебе не понравится ни один из вариантов, которые с тобой могут случиться.

Я смотрю на него, взвешивая сказанное. Могу ли я вырваться? Убежать? Оглядываюсь по сторонам. Мы на полупустой трассе. Кафе — одинокое строение посреди выжженной солнцем земли. Ближайшая деревня — непонятно где. Я помятая, в джинсах и тонкой толстовке. Денег нет. Телефона нет.

Бежать и правда некуда.

Пока.

Я выхожу из машины. Солнце ударяет в глаза, и я щурюсь. Жарко. Намного жарче, чем было в Питере.

Шахин кладёт руку мне на поясницу, направляя к входу в кафе. Прикосновение лёгкое, почти небрежное, но в нём чувствуется власть. Я сбрасываю его руку.

— Не трогай меня.

Он останавливается. Смотрит на меня сверху вниз. Он выше, шире в плечах, и в его позе — абсолютная уверенность хищника.

— Ты можешь идти сама, — говорит он медленно, — или я понесу тебя. Выбирай.

— Я пойду сама, — цежу я сквозь зубы.

— Умница.

Я иду вперёд, чувствуя его взгляд на спине. Водитель остаётся у машины.

Внутри кафе прохладно и почти пусто. За стойкой стоит пожилой мужчина, который при виде Шахина выпрямляется и кивает с уважением, граничащим со страхом. Стоит ли просить у него помощи? Думаю, нет. Они обмениваются несколькими фразами по-турецки. Я слышу слова «еда», «быстро», «лучшее».

Шахин указывает на столик в углу. Я сажусь, скрестив руки на груди. Он садится напротив. Между нами — потёртая деревянная столешница и пропасть ненависти.

— Ты будешь есть, — говорит он. — Не спорь.

— Или что? Будешь кормить меня насильно?

— Если понадобится.

Я смотрю ему в глаза, ища хоть намёк на блеф. Не нахожу. Он не шутит.

Хозяин приносит тарелки. Запечённое мясо, овощи, лепёшки, оливки, сыр. Запах вкусный, и мой предательский желудок урчит. Я не ела... сколько? Сутки? Больше?

— Ешь, — повторяет Шахин.

Что ж. Для разработки плана нужны силы.

Я беру лепёшку и откусываю кусок, не сводя с Шахина взгляда. Жую медленно, демонстративно. Он наблюдает за мной с тем же невозмутимым спокойствием.

— Почему я? — вдруг спрашиваю. — Почему ты выбрал меня?

Он задумывается, словно решая, стоит ли отвечать.

— Потому что ты сказала «нет».

— Что?

— Ты отказала мне. — Он произносит это так, будто объясняет что-то очевидное. — Никто не отказывает мне. Никогда.

Глава 4

Солнце садится, когда дорога начинает подниматься в гору.

Я вглядываюсь в окно, и несмотря на всю ярость, которая кипит внутри, не могу сдержать вздоха. Пейзаж меняется. Горы становятся выше, острее. Земля — цвета охры и терракоты. А впереди, на вершине холма, как мираж в золотых лучах заходящего солнца, возникает город.

Мардин.

Даже издалека видно, что это необычный турецкий город. Дома громоздятся друг на друга террасами, поднимаясь по склону. Всё построено из золотистого камня, будто город вырос из самой земли. Минареты вздымаются к небу тонкими иглами. Древние стены, крепостные башни — всё это дышит историей. И если бы я попала сюда добровольно, то о большем не смела бы и мечтать.

Историк во мне замирает. Византийская архитектура, арабское влияние, следы персов и арамеев. Это живой музей. Город, который я мечтала увидеть с тех пор, как впервые узнала о нём на лекции по средневековой архитектуре Ближнего Востока.

И я ненавижу себя за то, что в этот момент чувствую не только страх, но и... восхищение.

— Красиво, правда?

Голос Шахина вырывает меня из задумчивости. Он смотрит на меня через зеркало заднего вида, и в его взгляде — понимание. Он видит, что я поражена.

Я отворачиваюсь к окну, не желая давать ему это удовлетворение.

— Ничего особенного, — бросаю я холодно.

Он усмехается.

— Ты плохо лжёшь, Александра. Твои глаза выдают тебя.

Я сжимаю кулаки, но молчу. Не дам ему повода для триумфа.

Машина въезжает в город. Узкие улочки, мощёные старым камнем. Стены домов нависают с обеих сторон, почти смыкаясь над дорогой. Резные балконы, кованые решётки на окнах, деревянные двери с медными молотками. Всё старинное, всё пропитано временем.

Люди на улицах оборачиваются, провожая нашу машину взглядами. Некоторые кивают с уважением, видя номера или узнавая автомобиль. Дети бегут следом несколько метров, потом отстают.

Мы поднимаемся всё выше. Улицы становятся ещё уже, дома — ещё древнее. Наконец, машина сворачивает к массивным воротам, окованным железом.

Ворота открываются, как только мы подъезжаем. За ними — внутренний двор, вымощенный тем же медовым камнем. В центре — фонтан, окружённый апельсиновыми деревьями. Вода журчит тихо, успокаивающе.

А за двором возвышается дом.

Нет. Не дом. Особняк. Дворец.

Таш-Конак. Каменный особняк Асланбеев.

Трёхэтажная постройка с широкими террасами, резными колоннами, арочными окнами. Стены из того же золотистого камня, потемневшего от времени. На фасаде — древняя резьба, геометрические узоры и стилизованные изображения львов. Асланбей. Господин Лев.

Машина останавливается у широких ступеней, ведущих к входу.

Шахин выходит первым. Я остаюсь на месте, внезапно осознавая реальность происходящего. Это его территория. Его королевство. Здесь его слово — закон, как он и обещал.

Дверь открывается. Шахин стоит, протягивая мне руку.

— Добро пожаловать домой.

Я игнорирую его руку и выхожу сама. Ноги подкашиваются — от усталости, от страха, от осознания того, как далеко я от всего знакомого.

У входа в дом выстроились люди. Трое мужчин в тёмных костюмах — охрана. Две женщины в длинных платьях и платках. Все смотрят на меня с нескрываемым любопытством.

Впереди всех стоит женщина лет пятидесяти, может, чуть старше. Высокая, худая, с гордо поднятой головой. Волосы убраны под шёлковый тёмно-бордовый платок. Одета элегантно: длинная юбка, блуза с высоким воротом, всё в тёмных тонах. На пальцах — кольца с крупными камнями. На лице — выражение такого ледяного презрения, что я невольно делаю шаг назад.

Она смотрит на меня, как на насекомое. Оценивает с головы до ног — растрёпанные волосы, мятую толстовку, грязные босые ноги — и её губы сжимаются в тонкую линию неодобрения.

Потом она поворачивается к Шахину и говорит. Голос тихий, но резкий.

— Это твоя новая игрушка, племянник? Ты привёз эту... эту уличную девку в дом Асланбеев?

Я понимаю каждое слово. Каждое оскорбление. Но держу лицо безучастным.

Шахин отвечает спокойно, но в его голосе — нотки предупреждения:

— Тётя, я представлю тебе Александру. Она будет жить здесь. И все будут её уважать. Прикажи подготовить для неё восточное крыло, вторую комнату с видом на долину.

Тётя. Хранительница традиций. Мой первый после Шахина враг в этом доме.

Она снова смотрит на меня, и в её глазах — холодная ненависть.

— Как скажешь, племянник, — произносит она. — Но знай: этот позор падёт на всех нас.

Она разворачивается и уходит в дом. Женщины бросают на меня последние любопытные взгляды и идут следом.

Остаёмся только мы с Шахином и трое охранников, застывших по стойке смирно.

— Не обращай внимания на тётю, — говорит Шахин, снова переходя на русский. — Она старой закалки. Но она не решает.

— Мне всё равно.

Шахин улыбается — настоящей улыбкой, без холода. Впервые за всю дорогу.

Он делает шаг к лестнице, жестом приглашая меня следовать за ним.

— Пойдём. Я покажу тебе твою комнату. Ты устала. Тебе нужно отдохнуть, помыться, переодеться.

Я стою, не двигаясь.

— А если я откажусь? Просто сяду здесь и не сдвинусь с места?

Он оборачивается. Смотрит на меня долгим взглядом.

— Тогда я отнесу тебя на руках. И все в этом доме увидят, как ты сопротивляешься. Это унизит тебя, а не меня. — Он делает паузу. — Ты умнее этого, Александра. Выбери достоинство.

Он прав. Я ненавижу это, но он прав.

Я поднимаюсь за ним по ступеням. Не беру обувь из машины — хочу, чтобы боль отвлекала. Босые ступни касаются древнего камня.

У дверей Шахин останавливается и берёт меня за руку. Я дёргаюсь, пытаясь вырваться, но его хватка железная. Он резко притягивает меня к себе, ладонью обхватывает шею, не давая уйти, и тихо произносит у самого уха:

— Ты будешь счастлива здесь, Александра. Очень счастлива. У тебя нет другого выхода… потому что иначе захлебнёшься собственными слезами.

Глава 5

Шахин отпускает также внезапно и открывает передо мной дверь. Вопреки ожиданиям, передо мной отдельная комната. А значит, прямо сейчас я больше никого не увижу. Это хорошо.

— Твоя комната. — говорит он.

Я переступаю порог и замираю.

Это не комната. Это апартаменты.

Просторная спальня со сводчатыми потолками. Каменные стены. Огромная кровать с резным изголовьем и балдахином из лёгкой белой ткани. Персидские ковры на полу — старинные, дорогие. Низкий диван у окна, заваленный подушками. Столик из тёмного дерева, инкрустированный перламутром. На стенах — зеркала в золочёных рамах, древние гравюры в рамках под стеклом.

А окно... Огромное арочное окно во всю стену, за которым открывается вид на долину. Месопотамская равнина расстилается внизу до самого горизонта, залитая последними лучами заходящего солнца. Золотой свет окрашивает всё в тёплые тона.

— Ванная комната там, — Шахин указывает на дверь слева. — Гардеробная — справа. Я распорядился, чтобы тебе подготовили одежду. Если что-то не подойдёт, скажи.

Я оборачиваюсь к нему.

— Мне ничего не нужно. Золотая клетка всё равно остаётся клеткой.

— Возможно, — он проходит к окну, смотрит на вид. — Но я предпочитаю, чтобы мои вещи содержались в надлежащих условиях.

Ярость вспыхивает снова, горячая и яркая.

— Я не твоя вещь.

Он поворачивается ко мне. В свете заката его лицо кажется высеченным из того же золотистого камня, что и дом.

— Пока ты здесь, под моей крышей, на моей земле — ты моя, — говорит он медленно, чеканя каждое слово. — Чем быстрее ты это примешь, тем проще будет для нас обоих.

— Никогда.

Он делает шаг. Потом ещё один. Я отступаю, пока не упираюсь спиной в стену.

Шахин ставит руки по обе стороны от моей головы, запирая меня между собой и камнем. Он не касается меня, но я чувствую жар его тела, запах — что-то терпкое, древесное, смешанное с дымом.

— Ты будешь бороться, — говорит он тихо, глядя мне прямо в глаза. — Я это знаю. Ты будешь пытаться бежать. Это тоже понятно. Но слушай меня внимательно, Александра.

Он наклоняется ближе, и его дыхание касается моей щеки.

— Здесь нет выхода, который я не контролирую. Нет человека, который не подчиняется мне. Нет места, куда ты сможешь спрятаться. Этот город — моя территория. Эти люди — моя семья. Они преданы мне, а не тебе.

Его голос — бархатный, почти ласковый, но слова режут.

— Ты можешь кричать — тебя не услышат. Ты можешь бежать — тебя вернут. Ты можешь молить о помощи — но помощь не придёт. — Он выдерживает паузу. — Единственный человек в этом мире, который может защитить тебя, — это я. Пойми.

Я смотрю ему в глаза — тёмные, непроницаемые — и вижу в них абсолютную уверенность. Он не блефует. Он не угрожает ради эффекта. Он констатирует факт.

— Иди к чёрту, — шепчу я.

На его губах появляется призрак улыбки.

— Возможно, я там уже и есть. — Он отстраняется, освобождая меня. — Отдыхай. Тебе принесут ужин. Утром мы поговорим о правилах.

Он идёт к двери. Я жду, когда он выйдет и запрёт её снаружи.

Но он останавливается на пороге и оборачивается.

— Дверь не заперта, — говорит он. — Ты можешь выйти в любой момент. Можешь гулять по дому. По двору. Даже попытаться дойти до ворот.

Я смотрю на него недоверчиво.

— Это ловушка.

— Нет. Это урок. — Его взгляд темнеет. — Я хочу, чтобы ты сама убедилась, что пути для побега нет. Попробуй. Посмотри, как далеко ты уйдёшь. Поговори с домашними, с охраной. Попроси их о помощи.

Он делает паузу, и его улыбка становится жёстче.

— И когда ты поймёшь, что никто тебе не поможет, что у тебя нет выбора... возможно, тогда ты перестанешь тратить энергию на бесполезное сопротивление и начнёшь привыкать к своей новой жизни.

Он выходит. Дверь закрывается тихо.

Я стою, не двигаясь, прислушиваясь к его шагам, удаляющимся по коридору. Потом тишина.

Я одна.

Медленно подхожу к двери. Кладу руку на ручку. Поворачиваю.

Дверь открывается.

Он не солгал.

Я выглядываю во внутренний двор. Пусто. Сгущаются сумерки.

Могу ли я пойти? Попытаться найти выход?

Но даже если найду — куда бежать? Босая, без денег, без документов, в чужой стране, где меня никто не знает, а его знают все?

Он прав. Проклятье, он прав.

Но я должна попытаться.

И я выхожу.

Глава 6

Попадаю в верхний дворик. Под босыми ногами — неровный камень, всё ещё хранящий дневное тепло. Сверху — звёздное небо, такое близкое, что, кажется, протяни руку — и коснёшься мерцающих точек. Вокруг тишина, какой я в жизни не слышала — не городская, не деревенская, а древняя, первозданная. Пахнет ночным теплом и сладостью.

Посередине дворика — огромный стол из тёмного дерева, за которым могли бы ужинать два десятка человек. Дальше — стена, высокая, увенчанная металлическими пиками.

Прыгнуть? Можно попытаться спуститься на нижнюю террасу и мазнуть через ограждение. Но дальше что? Охрана наверняка патрулирует двор. И даже если я выберусь за стену — куда бежать по ночному Мардину, босая и без денег? В чужой стране, где никого не знаю.

Нет. Побег требует подготовки.

Обхожу террасу, придерживаясь за шершавую каменную стену. Поворот направо. Три двери — тяжёлые, деревянные, с железными петлями. Все закрыты. Дальше — лестница, по которой мы поднимались вечером. Она же продолжается наверх, теряясь в темноте.

Поднимаюсь на верхний уровень. Ещё одна терраса — меньше и уютнее.

Куда ни глянь — ночь, бархатная и густая. Но из темноты тут и там вырываются огни далёких селений, как рассыпанные по чёрному бархату алмазы. Что за люди там живут? Если я сумею добраться до них, согласятся ли они помочь пленнице?

Спускаюсь обратно и дальше на первый уровень. Издалека доносится, как журчит фонтан — мягкое, убаюкивающее бормотание воды. Листья апельсинового дерева замерли в безветрии.

Внизу — одна большая дверь. Она приоткрыта, и сквозь щель пробивается слабый свет. Я замираю, прислушиваюсь. Тишина. Решаю заглянуть.

Вижу огромный зал с низкими диванами вдоль стен, устланными подушками и коврами. Что-то ещё угадывается в темноте — может, старинные сундуки. Выныриваю обратно, сердце колотится.

Прохожу мимо нескольких комнат — одна похожа на кухню (медная посуда на стенах, запах специй), другие заперты, и я не понимаю, что внутри. Везде роскошь, старина, история. Каждый камень, каждая дверь хранят тайны.

Наконец, приближаюсь к воротам.

У ворот, в тени каменной арки, стоит человек. Охранник. Силуэт неподвижный, как изваяние. Он смотрит на меня, но не двигается.

Я подхожу ближе, заставляя себя идти уверенно. Он выпрямляется.

— Помогите мне, — говорю я по-английски, не желая выдавать знание турецкого. Здесь я никому не доверяю. — Пожалуйста. Меня похитили. Мне нужно вернуться домой.

Охранник смотрит на меня без выражения. Тёмные глаза, непроницаемые, как ночное небо над головой.

— Вернитесь в дом, Александра ханым, — отвечает он вежливо на турецком.

Делаю вид, что не понимаю.

— Пожалуйста. — продолжаю. — Я здесь против воли. Шахин Асланбей — настоящий преступник. Он похитил меня. Пожалуйста, позвоните в полицию, или в посольство.

— Шахин бей приказал обеспечить вашу безопасность, — обрывает он меня, и в голосе нет ни капли сомнения. — Вы в безопасности здесь. Возвращайтесь в дом.

Его рука ложится на рукоять пистолета на поясе. Не угрожающе. Просто напоминание о том, кто здесь главный.

Я понимаю — он не поможет. Никто не поможет. Для всех в этом доме я — собственность хозяина.

Шахин был прав.

Я разворачиваюсь и иду обратно, сжав кулаки до боли. Поднимаюсь по лестнице, считая ступени — двадцать три. Возвращаюсь в свою комнату. Остальные уголки исследую позже. Сейчас нужно переварить урок.

Только когда дверь закрывается за мной, я позволяю себе выдохнуть.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

— Да?

Дверь открывается. Входит одна из женщин, которых я видела у входа вечером. Молодая женщина в платке. Она несёт поднос. Странно — я никого не видела внизу и думала, все давно спят. Сейчас, наверное, за полночь.

— Ужин, Александра ханым, — говорит она тихо по-турецки, не встречаясь со мной взглядом.

Ставит поднос на столик и быстро уходит, закрывая за собой дверь.

Я подхожу к подносу. Суп в глиняной миске, дымящийся и ароматный. Лепёшки, ещё тёплые. Мясо с овощами, запечённое с травами. Салат с гранатовыми зёрнами. Всё пахнет вкусно, по-домашнему.

Я голодна. Желудок сводит от одного только запаха. Но я не хочу принимать еду в его доме. Не хочу быть благодарной. Не хочу, чтобы моё тело привыкало к комфорту этой клетки.

Что, если просто не есть? Совсем. Быть может, он не захочет со мной возиться и отвезёт обратно? Или испугается, что я умру, и это станет для него проблемой?

Я решаю попробовать этот способ. С чего-то же нужно начать. Может, голодовка и не поможет, но вдруг.

Шахин показал мне мою клетку. Показал, что спасения нет. Что никто не поможет.

Но у каждой клетки есть слабое место. У каждой системы есть уязвимость.

Мне нужно найти её.

Для начала — голодовка. А там посмотрим.

Стоять у окна и предаваться отчаянию — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Я отхожу от окна и начинаю методично осматривать комнату. Если я застряла здесь, мне нужно знать каждый сантиметр моей клетки. Знание — это оружие.

Начинаю с двери в ванную.

Открываю её и застываю на пороге. Ванная размером с мою комнату в Питере. Каменный пол с подогревом — я чувствую тепло даже босыми ногами, приятное, расслабляющее. Огромная ванна на львиных лапах, в которой можно плавать. Отдельная душевая кабина со стеклянными дверями и дождевой лейкой. Каменная раковина с бронзовым краном. Зеркало в кованой раме во всю стену — в нём я вижу себя: бледная, с растрёпанными волосами, в мятой одежде. Призрак в роскошных декорациях.

На полке — аккуратно сложенные полотенца цвета слоновой кости, халат из мягкой махровой ткани. Флаконы с шампунями, гелями для душа, лосьонами — всё дорогое, с французскими и итальянскими этикетками.

Я беру один флакон, нюхаю. Жасмин и что-то ещё, восточное — может, амбра. Ставлю обратно.

На краю раковины — новая зубная щётка в упаковке, зубная паста, расчёска, какие-то крема.

Глава 7

Дверь медленно открывается, и старые петли жалуются на каждый миллиметр движения.

Я замираю под одеялом, не дыша, вцепившись пальцами в ткань. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно по всему Мардину.

Неужели…

Нет, это не Шахин.

Силуэт в дверном проёме — женский.

Облегчение накатывает волной, но тут же сменяется новым страхом. Кто это? Что ей нужно?

Фигура замирает на пороге, словно сама боится войти. Я вглядываюсь в темноту, пытаясь разглядеть лицо. Луна льётся через огромное арочное окно, заливая комнату серебристым светом, и я вижу женщину не старше тридцати пяти — худую, почти призрачную, в длинном тёмном платье. Волосы распущены, чёрные, до пояса. Она стоит неподвижно, и в лунном свете кажется существом из другого мира.

Потом она тихо, очень тихо ступает в комнату и прикрывает за собой дверь.

Я инстинктивно натягиваю одеяло ещё выше. Готовлюсь кричать, если понадобится. Или драться. Хотя что я могу против кого-то здесь?

Женщина делает шаг. Потом ещё один. Движется медленно и осторожно.

Она останавливается в нескольких шагах от кровати. Я вижу её лицо — бледное, измождённое, с острыми скулами и запавшими глазами. Но черты знакомые. Слишком знакомые. Те же резкие линии, что у Шахина. Тот же изгиб бровей. Та же горбинка на носу.

Родственница.

Мы смотрим друг на друга в тишине. Она изучает меня долгим, пристальным взглядом. В её глазах нет враждебности тёти Шахина. Нет любопытства тётиных помощниц. Там что-то другое. Что-то, отчего сжимается горло.

Сочувствие.

— Не бойся, — говорит она тихо.

По-турецки. Говор отличается от того, что я изучала в университете, впрочем, как у всех здесь. Но я её понимаю.

Однако делаю нарочито непонимающее лицо. Хмурюсь. Качаю головой, стараясь, чтобы это выглядело естественно.

— I don’t understand, — выдавливаю я. — Who are you?

Английский звучит слишком громко в ночной тишине. Слишком резко.

Женщина смотрит на меня. И на её губах появляется грустная улыбка.

— Ты понимаешь меня, — говорит она мягко, всё ещё по-турецки. Голос у неё тихий, но уверенный. — Я вижу это по твоим глазам. Они вздрагивают, когда я говорю. Совсем чуть-чуть. Но вздрагивают.

Я сжимаю кулаки под одеялом.

Я упрямо молчу, глядя на неё с показным непониманием. Это может быть ловушка. Шахин мог прислать её проверить меня. Или его тётя — чтобы получить ещё один козырь против меня.

Женщина медленно, с какой-то осторожной грацией, садится на самый край кровати. Я инстинктивно отодвигаюсь, прижимаясь спиной к кованому изголовью. Она замечает это и останавливается, не приближаясь больше.

— Меня зовут Мелек, — говорит она. — Я сестра Шахина. Старшая сестра.

Она делает паузу, ожидая реакции.

Я держу лицо неподвижным. Но теперь понимаю, откуда взялось сходство. Но если Шахин — это сила и власть, то она — тень. Призрак того, кем могла бы быть.

— Ты можешь не отвечать мне, — продолжает Мелек, и в её голосе нет обиды. Только усталость. — ты можешь притворяться, что не понимаешь. Это умно. В этом доме осторожность — твоё лучшее оружие.

Она отводит взгляд, смотрит в окно. На звёзды, густо рассыпанные по чёрному небу.

— Но я всё равно буду говорить, — добавляет она тихо. — потому что мне нужно тебе кое-что сказать. А ты... — она снова смотрит на меня, — ты решишь сама, верить мне или нет.

Я не двигаюсь. Не говорю. Просто смотрю на неё, на эту странную женщину-призрака, которая пришла ко мне посреди ночи.

Часть меня хочет закричать, позвать на помощь. Другая часть — та, что выжила в детском доме, которая научилась читать людей, — говорит мне ждать. Слушать.

Потому что в её глазах я вижу то, что знаю слишком хорошо.

Боль.

Мелек молчит несколько секунд, собираясь с мыслями. Её пальцы нервно теребят край платья — единственное, что выдаёт её волнение.

— Я видела, как ты смотрела на Шахина сегодня вечером, — говорит она наконец. — видела твою злость, желание бороться.

Она поворачивается ко мне. В лунном свете её лицо кажется высеченным из мрамора.

— Я была такой же. Много лет назад.

Я непроизвольно напрягаюсь. Что она имеет в виду? Её тоже держали где-то против воли?

Мелек продолжает, и в её голосе — боль прожитого:

— Не борись с ним в открытую. Пожалуйста. — она почти умоляет. — Ты только сделаешь себе хуже. Он... он не привык к неповиновению. Ему никто никогда не говорит «нет». А когда говорят...

Она замолкает, и я вижу, как её челюсть сжимается.

— А тётя Хюмейра, — голос становится жёстче, — наша тётя... она использует каждый твой промах против тебя.

Мелек вздыхает.

— Тётя Хюмейра ненавидит слабость. Но ещё больше она ненавидит тех, кто угрожает её власти в этом доме. Она и маму нашу не любила. А ты теперь для неё угроза. Самая большая угроза за все последние годы.

Я лежу неподвижно, стараясь сохранять безразличное выражение лица. Но внутри всё сжимается. Я вспоминаю тётю — её ледяной взгляд, презрительно поджатые губы, то, как она смотрела на меня, будто на грязь под ногами.

— Я знаю, ты хочешь бежать, — Мелек наклоняется ближе и шепчет: — Я вижу это. Ты планируешь. Ищешь выходы. Я тоже так делала когда-то.

Мороз по коже. Она всё видит.

— Но будь осторожна, — её голос становится умоляющим. — очень, очень осторожна. Потому что, если ты попытаешься и провалишься... он лишит тебя даже той маленькой свободы, что есть сейчас.

Она отстраняется, и на её лице — такая боль, что мне хочется спросить. Что с ней случилось?

Мелек замолкает. Смотрит на свои руки. Я вижу, как она борется с собой, размышляя говорить дальше, или нет.

Потом она поднимает голову, и в её глазах появляется что-то новое. Нежность.

— Я знаю его с детства, — говорит она мягко. — Шахина. Моего младшего брата.

В её голосе столько тепла, что я невольно вздрагиваю. Как можно так говорить о человеке, который...

Глава 8

Почти проваливаюсь в дремоту. Веки тяжелеют. Образ Мелек медленно расплывается в темноте. Дыхание замедляется. Тело начинает погружаться в сон.

И тут в тишине особняка раздаётся крик.

Протяжный, женский, полный страха и боли.

Адреналин взрывается в крови. Я срываюсь с кровати — и в два шага уже у двери. Сердце колотится. Руки дрожат, когда я хватаюсь за холодную ручку.

Голоса. Внизу. Женские голоса — один тихий, всхлипывающий, другой резкий, злобный.

Что-то случилось с Мелек!

Я выскальзываю во дворик. Прижимаюсь к стене, двигаюсь к лестнице. Каждый шаг отдаётся эхом в тишине, и я замираю, прислушиваясь.

Звуки становятся чётче. Плач. Злобное шипение.

Я добираюсь до поворота. Впереди — арка, ведущая в другую часть дворика. Оттуда льётся лунный свет и доносятся голоса.

Осторожно выглядываю из-за угла.

И замираю.

Хюмейра в центре. Её фигура — прямая, властная — отбрасывает длинную зловещую тень на камни. В руке она сжимает чёрные волосы.

Волосы Мелек.

Мелек на коленях перед ней. Голова запрокинута назад. Лицо искажено болью. Она тихо плачет, но не пытается вырваться.

Хюмейра наклоняется к ней и шипит. Голос низкий, полный яда:

— Позор нашей семьи. Ты всегда была позором.

Она дёргает волосы. Мелек вскрикивает.

— Распущенная шлюха, которая опозорила имя Асланбеев. Ты думала, я забыла? Думала, тебе все простили?

Ещё один рывок. Мелек всхлипывает, но не произносит ни слова.

— Надо было тебя убить тогда же, — продолжает Хюмейра, и в её голосе такая ненависть, что у меня внутри всё холодеет. — Твой позор стоил нам крови!

Я сжимаю кулаки. Хочу выйти. Хочу закричать. Но ноги не слушаются.

Хюмейра отпускает волосы и бьёт Мелек по лицу. Звук удара эхом разносится по двору. Мелек падает на камни.

— Ты бельмо на глазу семьи, — выплёвывает тётя. — Постоянное напоминание о нашем падении. И теперь ты смеешь шататься по дому по ночам? Что ты вынюхивала, бесстыжая?

Кровь стучит в висках. Я делаю шаг вперёд, уже не думая о последствиях.

Но тут из темноты появляется Шахин.

Он движется бесшумно, как хищник. Широкие плечи, прямая спина. В лунном свете его лицо кажется высеченным из камня.

— Отпусти её, — голос низкий, ледяной. — Немедленно.

Хюмейра вздрагивает. Оборачивается. На её лице мелькает что-то похожее на страх, но она быстро прячет его за маской праведного гнева.

— Племянник, ты не понимаешь. Эта тварь...

— Я сказал — отпусти.

Он делает шаг вперёд. Всего один. Но в этом движении столько власти, столько холодной угрозы, что даже я, спрятавшаяся за углом, чувствую, как мурашки бегут по коже.

Хюмейра медленно разжимает пальцы. Волосы Мелек выскальзывают из её руки. Мелек съёживается на камнях, обхватив голову руками.

Тётя выпрямляется, пытаясь сохранить достоинство. Поднимает подбородок.

— Ты слишком мягок с ней, Шахин. Она должна была умереть за то, что сделала.

— Замолчи.

— Из-за неё погиб твой отец! — голос Хюмейры срывается. — Её вина! Её кровь должна смыть позор!

Шахин не двигается. Стоит неподвижно как статуя. Но в воздухе что-то меняется.

— Ещё одно слово, — произносит он тихо, очень тихо, — и ты покинешь этот дом, тётя.

Пауза. Хюмейра бледнеет.

— Ты не посмеешь...

— Испытай меня.

Они смотрят друг на друга. Битва взглядов. Битва воли двух людей.

Хюмейра отводит глаза первой.

— Никто не тронет Мелек, — продолжает Шахин, и в его голосе звучит абсолютная власть. — Никто. Это мой приказ. В последний раз повторяю.

Хюмейра стоит, сжав кулаки. На её лице — плохо скрытая ненависть. Потом она переводит взгляд на скорчившуюся на камнях Мелек.

— Рано или поздно ты это поймёшь, что я права, племянник. — бросает тётя. — И тогда пожалеешь о своей мягкости.

Она разворачивается и идёт прочь. Спина прямая, шаги размеренные. Но я вижу, как дрожат её руки.

Она проходит мимо моего укрытия. Я прижимаюсь к стене не дыша.

Когда Хюмейра уходит, я осторожно выглядываю снова.

Шахин стоит неподвижно несколько секунд. Потом медленно подходит к Мелек. Наклоняется. Протягивает руку.

Мелек вздрагивает, словно ожидая удара. Но он просто берёт её за руку и помогает подняться.

Она встаёт на дрожащих ногах. И тут её плечи начинают трястись. Беззвучные рыдания сотрясают худое тело.

Шахин обнимает сестру.

Я застываю.

Это не властный жест. Не демонстрация контроля. Это... нежность. Осторожная, почти отцовская нежность к старшей сестре.

Он прижимает её голову к своему плечу. Гладит по спутанным волосам. Говорит что-то тихое — я не слышу слов, но интонация успокаивающая, мягкая.

Мелек прижимается к нему, как ребёнок, ищущий защиты. Её пальцы сжимают его рубашку.

Я стою за углом, не в силах отвести взгляд.

Он способен на такую нежность?

Этот человек, который похитил меня. Который держит меня здесь против воли. Который смотрел на меня с холодной властностью и говорил, что я принадлежу ему.

Этот человек способен вот так обнимать плачущую сестру?

Трещина. Маленькая трещина в образе монстра, который я выстроила в голове.

Мне это не нравится.

Легче ненавидеть монстра. Легче планировать побег от чудовища. Но как ненавидеть человека, который...

Я слишком увлечена сценой. Слишком потеряна в своих мыслях.

Мне лучше уйти.

Выпрямляюсь и локтем задеваю что-то на узком выступе стены.

Керамический горшок с цветком падает.

Грохот разбивающейся керамики взрывается в ночной тишине.

Время замирает.

Шахин мгновенно поворачивает голову в мою сторону.

Наши взгляды встречаются.

Одна секунда. Одна проклятая секунда, в которой я вижу, как его глаза расширяются от удивления, потом сужаются в понимании.

Я срываюсь с места.

Хватаю осколки горшка — инстинктивно, бессмысленно, будто это что-то изменит — и бегу.

Глава 9

Шахин стоит за стеклом. Лунный свет за его спиной выхватывает из темноты силуэт, чеканит детали: острый ворот рубашки, прядь иссиня-чёрных волос, чуть склонённую голову.

Лица не разглядеть, но я всем телом ощущаю его взгляд — тяжёлый, пронзающий. Пячусь назад, пока не натыкаюсь на кресло. Руки сами вцепляются в холодную спинку, ища опору.

Тень за окном не шелохнётся.

— Шахин… — срывается с губ почти беззвучный шёпот. Не знаю, к кому я обращаюсь: к нему или к собственному страху.

Сердце замирает, а в следующий миг пускается вскачь, до боли сотрясая рёбра.

Я не двигаюсь. Не дышу. Застыла посреди комнаты — босая, в одном халате, с растрёпанными волосами. И он не двигается. Нас разделяют метры, стекло, ночная тишина. Но я чувствую его так остро, будто между нами натянута невидимая нить. Она дрожит, звенит от напряжения и вот-вот лопнет.

Воздух густеет, его становится трудно вдыхать.

Войдёт?

Часть меня хочет кричать: «Уйди! Оставь меня в покое!» Другая — та, в которой я боюсь признаться даже себе, — замерла в напряжённом ожидании.

Что он сделает?

Секунды растягиваются в вечность.

В голове — чужие мысли. Его мысли: «Ты видела то, чего не должна была».

Я отшатываюсь, не желая слышать его даже в собственном сознании. Но образы вторгаются без спроса — настойчивые, безжалостные. И я снова слышу: «Глупая. Храбрая. Безрассудная Александра… Опасная девочка».

Шахин прижимает ладонь к стеклу.

Я, сама не понимая зачем, делаю шаг вперёд. И ещё один. Теперь мы стоим так близко, что нас разделяет лишь миллиметр стекла, его ладонь и моё отражение в тёмном силуэте.

Я поднимаю взгляд. В его глазах — бездна. И голод.

Паника ледяной хваткой сжимает горло. Я отшатываюсь, крепко зажмурив глаза. Не хочу. Не хочу это чувствовать. Но снова открываю и смотрю.

Его рука медленно соскальзывает со стекла.

Мы смотрим друг на друга. Между нами — пропасть.

«Ты — мой враг», — кричит всё моё существо. — «Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. Всегда буду ненавидеть…»

Шахин едва заметно склоняет голову. Словно слышит. Словно понимает.

Он делает шаг назад, не разрывая зрительного контакта. Ещё один. Отступает к самому краю балкона, к тёмной линии перил.

Его губы шевелятся. Я не слышу, но понимаю, что он говорит:

— Спокойной ночи, Александра.

А потом он просто растворяется в ночи.

Я распахиваю дверь. Штиля больше нет. Ветер треплет волосы. В комнату врывается густое, сладкое тепло и шёпот долины — тонкий, похожий на шелест шёлка на ветру. Он катится вверх по склону, наполняя воздух почти мистическим дыханием. Лунный свет заливает балкон призрачным серебром.

Внутри всё ещё дрожит. Что это было?

Я медленно возвращаюсь в комнату. Запираю стеклянную дверь. Задёргиваю штору. Забираюсь под одеяло, пытаясь унять дрожь.

Закрываю глаза.

Но сон не идёт.

Перед глазами — его взгляд.

***

Просыпаюсь от стука в дверь.

Открываю глаза. Комната залита светом — ярким, безжалостным. Солнце стоит высоко. Я проспала. Сколько сейчас времени? Не знаю. Ни часов, ни телефона у меня нет.

Голова тяжёлая. Во рту сухо. Я провалилась в беспокойную дремоту только под утро, а теперь чувствую себя разбитой.

Стук повторяется — настойчивее.

Я сажусь на кровати, отбрасываю одеяло. Халат съехал, обнажая плечо. Поправляю его, запахиваю плотнее.

— Да? — голос хриплый, чужой.

Дверь открывается.

Входят три женщины. Молодые — лет двадцати пяти, не больше. Все в платках. Одна в зелёном, другая в синем, третья — в бордовом с золотой вышивкой.

Они несут подносы, шкатулки, свёртки ткани.

Останавливаются у порога, неуверенно переглядываются. Потом та, что в зелёном, делает шаг вперёд и говорит:

— Доброе утро, Александра ханым. Мы принесли завтрак. И... — она кивает на шкатулки, — Шахин Бей велел помочь вам приготовиться.

По-турецки. Мягкий говор, нараспев. Некоторые слова мне непонятны, и это не удивительно. Здесь, в Мардине турецкий порой обретает причудливые формы, и даже ассирийский диалект немудрено встретить.

Я смотрю на них с нарочито непонимающим лицом. Пустой взгляд. Недоумение.

— I don’t understand, — произношу отчётливо.

Женщины переглядываются. В синем платке — самая молодая, почти девочка — шепчет что-то остальным. Та, что в бордовом, качает головой и отвечает тихо:

— Она не понимает по-турецки. Как же нам...

— Попробуй по-английски, — перебивает зелёная. — Ты же училась в школе.

— Думаешь, кто-то его там учит?

— Попробуй.

Бордовая морщится, но кивает. Поворачивается ко мне и мучительно медленно, с сильным акцентом, произносит:

— Доброе утро. Вот... — она показывает на шкатулки. Её английский можно назвать английским только с натяжкой. — Для тебя.

Я смотрю на неё. Молчу.

Они ждут. Напряжение растёт.

Наконец, я киваю — коротко, сухо. Не благодарю. Просто признаю, что поняла.

Облегчённо выдыхают.

Зелёная идёт к столику у окна, ставит поднос. Запах поднимается — свежий хлеб, мёд, сыр, оливки. Чай, судя по аромату — с мятой и чем-то пряным.

Желудок предательски сводит. Я не ела... сколько? Даже не помню. Уже голова кружится.

Но я не притронусь. Не доставлю ему этого удовольствия.

Синяя и бордовая подходят к кровати. Открывают шкатулки. Внутри — украшения. Золото, изумруды, жемчуг. Серьги, браслеты, цепочки. Всё старинное, тяжёлое, дорогое.

— Для вас, ханым, — говорит бордовая по-турецки, забыв, что я не понимаю. — Шахин бей хочет, чтобы вы выглядели... — она подбирает слово, — достойно.

Достойно. Как его собственность. Как украшение в его коллекции.

Зелёная уже открыла гардеробную, достаёт платья. Расстилает их на кровати — одно за другим. Шёлк, бархат, тончайший хлопок. Цвета яркие, насыщенные — изумрудный, сапфировый, рубиновый. Всё очень дорогое и красивое, как в музее.

Глава 10

Дверь открывается без стука.

Я даже не вздрагиваю. Сижу на краю кровати и смотрю, как Шахин Асланбей входит в комнату с видом человека, которому принадлежит весь мир. Чёрная рубашка, закатанные рукава. Мускулистые предплечья напряжены, будто он готовится к бою.

Его взгляд скользит по полу — платья валяются там, где я их бросила. Шкатулок с украшениями нет.

— Детские игры? — спрашивает он. Голос спокойный, но я уже научилась читать опасность в этом спокойствии.

Я поднимаю подбородок.

— Я не твоя кукла.

Он проходит мимо меня к гардеробной. Не спеша, выбирает платье — тёмно-синее, длинное, с золотой вышивкой по подолу. Бросает на кровать рядом со мной. Ткань шелестит, касаясь моего колена.

— Переодевайся. Завтрак через десять минут.

— Нет.

Шахин поворачивается ко мне. В его тёмных глазах что-то меняется — будто в глубине зажигаются угли.

— Александра. — Моё имя на его губах звучит как предупреждение. — Ты выйдешь к столу, как подобает женщине в доме Асланбеев. По-хорошему или по-плохому — выбор за тобой.

Я встаю. Скрещиваю руки на груди — жест защиты, который ничего не защищает.

— Я выйду в своей одежде. Или не выйду вообще.

Два быстрых шага — и он уже рядом. Я не успеваю отшатнуться. Он хватает меня за запястье и поднимает. Его рука обвивает мою талию, притягивая вплотную. Я упираюсь ладонями в его грудь, но это как толкать каменную стену.

Другой рукой он достаёт что-то из кармана. Золото блестит в утреннем свете — тяжёлая цепь с подвеской в виде льва. Даже я понимаю: это не просто украшение. Это фамильная драгоценность.

— Нет! — Я пытаюсь вывернуться, но он держит крепко.

Холодный металл касается моей шеи. Застёжка щёлкает. Цепь тяжело ложится на ключицы, лев упирается в ямку на груди.

— Вот так, — произносит Шахин, отступая. — Будешь носить это, пока ты здесь. Не потеряй. А теперь переодевайся и приходи. У тебя десять минут.

Он выходит. Дверь закрывается.

Я стою посреди комнаты, касаясь пальцами холодного золота. Это не украшение. Это ошейник. Знак того, кому я принадлежу в его извращённом мире.

Слеза скатывается по щеке. Я резко вытираю её тыльной стороной ладони.

— Ну теперь я тебе устрою, — шепчу в пустоту.

Синее платье всё ещё лежит на кровати. Я даже не смотрю в его сторону. Поправляю свою мятую футболку, одёргиваю джинсы.

Иду к двери.

В коридоре пусто.

Поднимаюсь по лестнице на верхнюю террасу. Утреннее солнце уже набирает силу, воздух тёплый, почти неподвижный. Где-то среди высоких каменных заборов города звенит одинокий колокольчик — может, на шее какого-то животного.

Я останавливаюсь в арке, ведущей на террасу.

За длинным деревянным столом сидят трое.

Хюмейра восседает в конце длинного стола, как королева на троне. Волосы собраны в высокую сложную причёску — ни одного седого волоска, хотя я уверена, что они есть. На пальцах блестят массивные кольца. Она отпивает из крошечной чашечки кофе, и её взгляд находит меня мгновенно. Холодный, оценивающий. Скользит от моих растрёпанных волос к мятой футболке, задерживается на джинсах. И замирает на золотой цепи.

Что-то вспыхивает в её глазах. Ярость? Ревность? Понимание?

Рядом с ней — молодой мужчина. Я сразу вижу семейное сходство: те же резкие черты, тот же разрез глаз. Но где Шахин — тёмная сила, этот парень — само солнце. Он откидывается на спинку стула, жуёт виноградину и улыбается так широко, будто жизнь — сплошной праздник.

Шахин сидит во главе стола. Его взгляд скользит по моей фигуре, и глаза наливаются кровью.

— А вот и наша гостья! — Молодой человек вскакивает так резко, что едва не опрокидывает кувшин с соком. Обходит стол, галантно отодвигает стул. — Прошу, садитесь! Я Каан, младший брат этого угрюмого типа. — Он машет рукой в сторону Шахина. — Умираю от любопытства познакомиться с девушкой, которая довела моего несгибаемого братца до... — выразительная пауза, — такого.

— Каан, сядь. — Голос Хюмейры режет воздух. — И прекрати позориться.

Каан послушно возвращается на место, но продолжает улыбаться.

Я остаюсь на ногах и с вызовом смотрю на Шахина. На слова Каана внимания не обращаю.

Служанки в платках бесшумно сносят блюда на стол. Узнаю девушку в зелёном платке — та, что приходила утром. Она бросает на меня быстрый испуганный взгляд и тут же отводит глаза.

— Фатма! — Хюмейра резко обращается к одной из служанок, хотя смотрит на меня. — Убери эту грязь со стола немедленно. Видеть не могу беспорядок.

Служанка вздрагивает, озирается на идеально сервированный стол. На её лице замешательство, но она послушно начинает переставлять и без того симметрично расставленные блюда.

Я понимаю намёк. «Грязь» — это я.

— Я тебе что-то приказал, Александра.

Голос Шахина спокоен, но я слышу сталь под бархатом.

Медленно опускаюсь на свободный стул. Откидываюсь на спинку, кладу ногу на ногу. Я не дам им удовольствия видеть мой страх.

— Александра! — Глаза Шахина темнеют, в них вспыхивают те самые угли, что я видела в комнате.

— Я не привыкла слушать приказы, — отвечаю по-русски.

— Придётся привыкнуть.

Каан присвистывает.

— Русская? Серьёзно? — Он наклоняется вперёд с видом ребёнка перед подарками. — Шахин, братец, ты полон сюрпризов! И где ты её нашёл? Постой, не говори — дай угадаю. Какой-нибудь университет? Она же явно из образованных.

— Каан. — В голосе Шахина предупреждение.

— Ладно, ладно, молчу. — Каан поднимает руки в притворной капитуляции, но глаза продолжают блестеть озорством. — Просто редко видишь брата таким... живым.

Служанки продолжают приносить блюда. Лепёшки, ещё тёплые. Сыры нескольких видов. Оливки. Мёд в глиняной плошке. Варенье из инжира. Яйца, приготовленные с томатами и перцем. Запах поднимается, дразнящий, и мой желудок предательски сжимается. Если я хочу вернуться к брату, то есть всё придётся. Хотя бы немного.