Пленница пророчества. Зеркало миров

Глава 1. Сквозь врата судьбы

1.1 Зеркало миров

Жара просачивалась под кожу медленно, вязко. Воздух стоял — плотный, будто слоистый. В нём было что-то липкое, тревожное. Пыль в солнечном луче, пробившемся сквозь щель в занавеске, застыла в полёте — и казалось, что сама комната затаила дыхание.

Алина сидела у окна. Не шевелилась. Веки — тяжелее обычного. На стекле ползла муха, но, словно вспомнив о чём-то важном, остановилась. Всё вокруг будто прислушивалось — не к звукам, а к ощущению, которое не имело формы.

Сон не отпускал. Он дрожал на границе сознания — как волна, едва коснувшаяся берега. Он не был страшным, но в нём что-то затаилось. Она помнила:

…дождь. Чёрный, как смола. Земля дрожала — не от грома, а от чего-то иного, глубинного. Ветер рвал воздух, крики искажались, будто время ломалось вместе с ними. Женский голос — тихий, срывающийся, почти неслышимый:
«Пожалуйста…»

И — он. Мужчина. Сильный, но сломленный в этот миг. Лицо — будто вырезано из боли. Руки прижимали тело женщины, слишком лёгкое, словно её уже не было.

Она умирала. И в его глазах — отчаяние. Не рыдание. Безмолвие. Такое, которое глушит даже ветер.

Пальцы дрогнули. Ладонь скользнула по щеке. Губы шептали слова, которых никто больше не услышит.

А потом — вспышка. Не света. Взрыва. Изнутри. Мир содрогнулся, будто в нём треснула сама ткань. Что-то огромное вырвалось наружу — не крича, но ревя.

Слом был не в нём — в мире вокруг него. Он не стал другим. Он перестал быть собой.

Алина вздрогнула. Не от страха. От того, что знала: это происходило. Раньше. Где-то. С кем-то. Но теперь отголоски жили в ней. И это была уже не просто чужая память.

Она выдохнула. Глубоко. Как после долгого удерживания воздуха.

— Что это со мной… — шепнула она.

Голос прозвучал глухо, будто не ей принадлежал.

Она встала и направилась к зеркалу.

Оно висело в углу. Высокое, массивное, в раме из чёрного дерева, потемневшего от времени. На стекле — тонкая, почти незаметная трещина у самого края. Как царапина. Или… как след. Она тянулась от самого основания вверх, будто кто-то провёл ногтем. И каждый раз взгляд возвращался к ней — как будто в ней скрыто что-то важное. Но всё время — пусто.

До сегодняшнего дня.

Сегодня зеркало будто притягивало взгляд. Не отражением — собой.

Серые глаза в нём — её глаза — смотрели прямо. Спокойно. Но в них было что-то чужое. Не отражение — наблюдение.

Рука поднялась, не спрашивая разрешения. Медленно. Пальцы тянулись, как будто внутри зеркала что-то ждало — не нападая, а выжидая. Воздух между рукой и стеклом сгустился. В нём чувствовалась тишина. Почти зов.

Касание.

Стекло не было холодным. Оно хранило тепло — не от солнца, а как будто ждало её с самого начала. Податливое. Не твёрдое — почти упругое. Живое.

Отражение отозвалось с заминкой. Полусекунда — искажение. Мгновение — задержка. И тогда, в трещине, промелькнул золотой отсвет. Как будто за зеркалом пробегала заря.

Алина не отдёрнула руку. Выдохнула — едва слышно.

Комната не изменилась. Но свет стал плотнее. Воздух — тягучим. Пространство вокруг словно текло. Не она двигалась к зеркалу — зеркало как будто тянулось к ней, растекаясь на грани между мирами.

Сердце сжалось. Внутри что-то отозвалось — тревогой, не страхом. В этот миг она почувствовала: рядом с ней — что-то большее, чем она могла назвать. И это не просто магия.

Пространство дрогнуло. Мягко. Без рывков. Мир начал растворяться. Словно сама ткань реальности теряла плотность. Её уносило — не телом. Сутью. Без боли. Без сопротивления.

Звук исчез. Потом — цвет. Затем — ощущение тела.

Осталась только она. Обнажённая до самой сути — без имени. Без облика.

И — образы. Пульсирующие. Как кровь, пущенная по венам: огонь, расправленные крылья, выдох, имя, которого она не знала. Имя, что тянулось к ней, будто было забыто когда-то давно.

И — голоса. Десятки. Сотни. Они не звали — они знали. Как будто всегда ждали. Ни один не произнёс её имени. Но каждый шептал — ей.

И только тогда, когда голоса стихли, осталась тишина. Плотная. Обволакивающая. Как покрывало, наброшенное на что-то святое.

И она поняла: это было не сном.
Это было… приглашением.

1.2 Чужой воздух

Под пальцами — холод. Камень был сырой, чуть шероховатый, заросший мхом. От него тянуло запахом земли, тлена и чего-то древнего. Воздух давил — плотный, вязкий, с привкусом сырости. Он не напоминал воздух из её мира. Он был другим. Ошибочным. Как будто сбился с ритма.

Алина открыла глаза.

Перед ней — руины. Почерневшие колонны, осыпавшийся пол, остатки стен. Пространство не разрушено — оно прогорело временем. Не обрушилось, а исчезло. Письмена на камне — блеклые, вытертые. В них не было силы. Только намёк на неё. Как шрам, заживший, но не забытый.

Она медленно села. Тело отзывалось болью, слабостью, спазмом в мышцах. Как после болезни. Или падения. Каждое движение давалось с усилием, будто мир вокруг сопротивлялся её возвращению к себе. Движение казалось чужим. Не потому, что оно не её — а потому, что её тело потеряло опору в реальности.

— Где я?.. — хрипло. Пусто.

Ни звука в ответ. Воздух не отразил её голос. Ни эха. Ни шепота. Только ощущение, что что-то слышит, но не отвечает.

"Пусть это окажется сном", — она не подумала. Попросила. — "Просто сон. Пусть я проснусь и забуду."

Но каждая неровность под ладонью была слишком реальной. Камень — мокрым. Воздух — липким. Даже тревога — не призрачной, а жёсткой, как лезвие, подкрадывающееся к коже.

Она попыталась встать — ноги подогнулись. В горле сгустился страх — густой, как вязкая кровь. Она выдохнула резко, почти со стоном. Тело слушалось, но медленно. Как будто оно тоже не соглашалось быть здесь.

"Почему я здесь?.. Кто меня позвал?.. Я не просила. Не звала это…" — мысли пронеслись, будто кто-то нашёптывал их изнутри.

Глава 2: Пленница дракона

2.1 Золотая клетка

Тишина стояла плотная, убаюкивающая, как перед бурей. Не тревожная — ещё.
Сознание вернулось без всплеска. Просто — глаза раскрылись. Медленно, будто… Алина не была уверена: проснулась ли.

Первым был потолок. Высокий, с балками, прорезанный рельефом, похожим на древесную кору. Свет — рассеянный, как в снежный день. Не тёплый, не холодный. Просто достаточный. Он ложился на предметы ровно, не оставляя теней, не подчёркивая важное.

Выдох — неглубокий, с задержкой. Воздух был чужим. Не угрожающим, но не своим. Ткань под спиной — плотная, натянутая. Простыня — как в гостинице. Всё без запаха. Без живого следа. Без хозяина.

Алина села. Голова — тяжёлая. Не боль — смещение. Как будто внутри что-то не встало на место. Пальцы сжались в покрывало — тёплое, мягкое, шероховатое. Слишком настоящее. И потому — пугающее.

Комната была обустроена. Обжита. Но не душой — инструкцией.
Кресло. Стол. Книги. Ковёр. Каждая деталь — на месте. Подобрано. Закончено.
Слишком ровно. Слишком вымерено. Слишком… как будто здесь живёт только функция.

«Это не тюрьма…» — подумала она.
Но и не дом. И не убежище. Что-то между.

Окно занимало почти всю стену. За ним — склоны. Горы. Медленные. Молчаливые. Снег лежал безупречно — как будто его нарисовали. Пейзаж не пугал. Но и не утешал.

Она подошла ближе. Прислонилась к стеклу. Оно было холодным. Но не свежим. Холод — как у металлических дверей. Обработанный. Без запаха. Она не знала, где находится, но чувствовала расстояние. Между собой — и всем, что осталось там.

— Ну что, — произнесла она в тишину. — Доброе утро, пленнице. Или как это теперь называется?

Голос прозвучал глухо. Комната не ответила. Даже эхо не откликнулось.

Она обернулась. Ни звука. Ни движения. Только мебель, книги и тишина. Всё казалось слишком живым, чтобы быть заброшенным, и слишком мёртвым — чтобы быть живым.

Алина подошла к двери. Высокая. Без ручки. Без замка. Без намёка на то, что её можно открыть.

— Я не прошу выхода, — сказала она. — Только объяснений.

Ответа не последовало.

— Или хотя бы лица, — добавила тише.

Ни звука. Ни скрипа. Ни намёка на присутствие. Но ощущение — было. Будто кто-то дышал в другом углу комнаты. Не прятался. Просто — знал, что она здесь.

Она вернулась к креслу. Осторожно. Не как к мебели — как к живому. Села. Согнулась. Вдох.

Не тюрьма.
Не клетка.
Гостевая.

Слово звучало издевательски.

Она закрыла глаза. Позволила себе остановиться. На вдох. На миг.
Не вспоминать. Не бояться. Просто — замереть.

Что это было? Где она? Кто решил за неё?
Почему именно она?
Почему никто не объяснил?

Внутри нарастало: волна. Давление. Протест.

Она разжала пальцы. С трудом. Кожа на ладонях — влажная. Покрытие кресла — мягкое, почти бархатное. Чужое.

— Я не сломалась, — сказала она в пустоту. — И не собираюсь. Даже если вы ждёте.

Комната не возразила.

Но в ней, казалось, стало немного холоднее.
Как будто кто-то услышал.

2.2 Не пленница

Тепло в комнате ощущалось неестественным. Не уютным — обволакивающим, как тело, лежащее под плотным покрывалом слишком долго. Воздух не двигался. В нём не чувствовалось сквозняка, дыхания, даже намёка на свежесть. Словно стены не просто были — они ждали.

За стеклом — острые пики. Каменные шрамы в теле неба. Линия горизонта — сломанная, как дыхание, которое не удаётся выровнять. Горы были недвижны, как стражи. Безмолвные, незримо наблюдающие за каждым движением.

Алина стояла у окна, прислонившись лбом к стеклу. Оно было холодным. Влажным. Не запотевшим — пропитанным чем-то, что не отпускало тепло.
Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как проснулась. Или очнулась. Или просто оказалась здесь.

Она не сразу услышала. Запах пришёл первым. Осторожно, как шорох мысли. Сначала тонкий, почти иллюзорный. Потом — глубже. Теплее. Плотнее.

Смола. Горячая, густая, как след от пальцев, оставшийся на коже, когда тело уже не рядом, но память — всё ещё здесь.
Шафран — не как пряность, а как жар, пропитавший ткань, волосы, воздух. Он не жёг. Он заполнял. Грудную клетку. Слепо. Мягко. Без предупреждения.

А за ним — он. Не видимый, не услышанный — только ощутимый. Как если бы воздух узнал его раньше, чем глаза.

Алина не повернулась. Пальцы крепче сжали край подоконника. Костяшки побелели. В затылке — звон. Не громкий. Но нарастающий.

— Ты можешь просто сказать. Зачем я здесь, — голос вышел тихо. Почти чужим. Не вопрос. Не приказ.

Тишина вытянулась. Медленно, как нитка, которую кто-то тащит изнутри груди. В унисон с сердцем. Раз. Два. Третьего не было — вместо него:

— Если бы ты была вещью, — голос. Спокойный. Хрипловатый. Без нажима. — Всё было бы проще.

Он не подходил. Просто стоял где-то рядом. Не в поле зрения — в плоскости ощущения. Как обрыв. Как огонь за спиной.

— Но ты не вещь, — добавил он.

И всё. Никакого «поэтому». Никакого «но». Только утверждение. Глухое. Непрошибаемое.

Алина обернулась.

Он стоял у стены. Прямой, как клинок. Не двигаясь. Свет от огня играл на стенах, но не касался его глаз. Янтарные. Спокойные. Почти выжженные. Не острые. Просто безжалостные.

— Тогда… кем я должна быть? — её голос звучал ровно. Почти отстранённо. Но внутри всё уже сжималось. — Узницей? — Гостьей? — Оружием?

Он не ответил. Только смотрел. В паузе было больше смысла, чем в десятке слов.

— Ты первый, кто заговорил со мной, — продолжила она. — По-настоящему. А ты всё равно молчишь. Почему?

— Потому что ты спрашиваешь, будто тебе должны.

— А разве нет?

Голос звенел тонко. Ровно. Но внутри уже клокотало. Низко. Сдавленно.

— Нет, — спокойно. Как истина. Как формула.

Она усмехнулась. Тихо. Резко. В уголках губ — не насмешка. Осколок.

Глава 3. Ловушка для пленницы.

3.1 Помощь в темноте

Дверь не закрылась. Не захлопнулась. Просто осталась чуть приоткрытой — ровно настолько, чтобы не звучать, не быть окончательной. Как пауза, на которую не нажали.
Алина смотрела на этот просвет так, будто от него зависело не только спасение, но и то, кем она будет после. Как будто за щелью — не выход, а грань между одной собой и другой.

Грудь сдавило. Воздух в комнате стал гуще — как перед грозой. Пульс в висках бился глухо, пальцы не слушались. Она дышала прерывисто, будто каждое вдыхание нужно было вытягивать из стены.

Но всё же она коснулась двери. Осторожно. Кончиками пальцев.
Древесина подалась — неохотно, с чуть слышным скрипом. Как будто ждала этого прикосновения. Как будто не позволяла — отпускала.

Каменные стены хранили остатки тепла, но в спину всё равно тянуло прохладой. Свет — ровный, бесцветный. Без теней, без источника. Просто — как чужой взгляд.
Она сделала шаг. Потом другой.

И тогда внутри что-то дрогнуло. Не страх — интуиция. То, что не кричит, а сжимается в груди и цепляется под рёбрами. «Вернись», — шептало тело. Но она не вернулась.

Поворот.
Запах изменился. Воздух стал суше. Каменная пыль и терпкий привкус — как у чужого жилища, в которое входишь без приглашения.

И шаг.
Чужой.
Не громкий, но слышимый. Чёткий. Уверенный. Пульс пропустил удар. Алина резко обернулась.

Женщина. Не появилась — была. Словно всегда стояла здесь, в этом месте, просто вне поля зрения. И теперь сдвинулась, потому что пришло время.

Алина не знала, кто она. Но всё внутри напряглось, как перед бурей.
Высокая. Плавная походка. Волосы — чёрные, тяжёлые, как ночной шёлк, рассыпанные по плечам. В них — тонкие золотые цепочки. Не украшения — знаки. Привилегии. Власти.

Лицо — безупречное. Но не от мягкости, а от точности. Красота, от которой хотелось отвернуться. Потому что она ничего не просила. Только смотрела — и знала, что получит.

Глаза — янтарные. Глубокие. В зрачках не отражалась Алина — отражалась суть. Нагота того, что прячешь даже от себя.

Одежда струилась, как вода. Шёлк, бархат — глубокий бордо, цвет вызова и тайны. В этом не было просто красоты — только притяжение. И власть, не требующая слов.

Запах — лёгкий, с нотами тёплой кожи и пряной смолы. Не парфюм. Не благовония. Что-то, оставшееся после жара и прикосновений. Он будто обвивал, почти касаясь.

— Любопытство — опасная черта, — сказала женщина. Голос — шёлковая нить по стеклу. — Но оно ведёт дальше, чем страх.

Алина напряглась. Слова отзывались слишком близко.

— Кто вы?

— Никто, кто имел бы право тебя удерживать, — последовал ответ.

Шаг ближе.
И запах стал ближе. Почти физически. Как если бы он касался — не кожи, а выбора.

— Слышала, что в одной из комнат держат девушку. Не по приказу. Просто… держат. — Пауза. — Мне стало любопытно.

— Вы всегда идёте на зов любопытства?

— Не всегда. Но я умею возвращаться. И ты оказалась на пути.

— Удобное совпадение.

— А ты не похожа на пленницу, — прозвучало мягко.

— А вы — на ту, кто случайно оказывается рядом, — парировала Алина.

Их взгляды сцепились. Оценка. Проверка. Ни одна не отвела глаз.

— Осторожная. Это редкость, — тихо произнесла женщина.

— Это необходимость, когда всё вокруг говорит шёпотом.

— Верить не обязательно. Иногда достаточно видеть, кто говорит не сверху, а рядом.

Алина не отступила. Но внутри — сжималось.

— Если хотите что-то сказать — скажите. Я устала слушать тишину.

— Хочешь — иди со мной. Хочешь — вернись. Но если слишком долго стоять, кто-то обязательно решит за тебя.

Слова прозвучали, как совет. Но внутри отозвались клеймом. Напоминание: здесь решения не ждут. Их забирают.

Женщина пошла. Без оглядки. Как будто знала — Алина последует.

Она осталась. Сердце билось в горле. Воздух в груди — будто из стекла.

«Если вернусь — страх.
Если останусь — пустота.
Если пойду… может быть, хоть это будет моё.»

Она шагнула.
Не за ней.
От себя.

3.2 Шаг в никуда

Коридор уходил в тень — прямой, каменный, как намерение без слов. Свет факелов цеплялся за стены, но не грел. Пахло сыростью, каменной пылью и чем-то далёко пряным, почти недосягаемым.

Лиэсса шла вперёд без спешки.
Её шаги звучали уверенно, но не властно. Как у той, кто знает, куда можно идти — и где лучше не задерживаться. Не была она похожа на хозяйку, но и не на гостью. Её походка говорила: это пространство ей знакомо. И в нём она не теряется.

Алина держалась чуть позади. Не из страха. Из осторожности. Здесь, где стены словно слышат, каждая фраза может стать камнем в кармане утопающего.

— Я думала, тебя не выпустят, — сказала Лиэсса. Не оборачиваясь. Голос — ровный, почти ленивый, будто разговор был не важен. Или — слишком привычен.

— Меня и не выпускали, — голос Алины был резче, чем она хотела. Слишком мало сна, слишком много неизвестного. — Я просто не спросила.

На губах Лиэссы мелькнула тень улыбки. Почти одобрение — но не вслух.

— Осторожно. Здесь не любят тех, кто слишком самостоятельный. Впрочем… таких и запоминают лучше всего.

— А я не ищу любви, — отрезала Алина. — И точно не хочу, чтобы меня запоминали.

— Ты здесь, — спокойно отозвалась Лиэсса. — Это уже достаточно, чтобы кто-то начал интересоваться.

Они свернули. Стены стали чуть теснее, воздух — суше. Где-то капала вода. Кап… кап… кап… как отсчёт. Или как чьё-то терпение. Каждая капля казалась чуть громче, чем предыдущая.

Обе замолчали. На какое-то время — только звук шагов, эхо и сырость. Лёгкий ток напряжения — между.

— Не бойся. Это не подвалы. Пока, — Лиэсса склонила голову чуть в сторону. Её взгляд скользнул в темноту бокового прохода, и на секунду в лице что-то дрогнуло. — Хотя, если честно… я сама не всегда знаю, куда ведёт тот или иной поворот.