Пленник Ее Величества

Глава 1

Деревянная крытая повозка тряслась на разбитой дороге, и каждый удар колеса о камень отдавался глухим стуком в костях. Внутри, в густых сумерках, пахло потом, пылью и кровью. Солдаты, сбитые в кучу телом к телу, уже спали тяжким, забывчивым сном поражения. Кто-то тихо стонал от боли — ровно, на выдохе, будто даже в беспамятстве помня о дисциплине.

Элдар сидел, прислонившись спиной к сырым доскам борта. На руках тяжело лежали кожаные наручи, на вид почти изящные, с вытертым тиснением чужого герба. Они жгли кожу неумолимым подавлением, заглушая зверя внутри. Магия в них была крепкой и холодной, как цепь. Снять их могла, как объявил победивший полководец, только их королева. Окончательный приговор.

Он закрыл глаза, отгородившись от храпа и стонов, уплывая мыслями к дому. Перед ним встал образ отца, такого же темноволосого, как и он, и прямого, как меч в ножнах, учившего его держать строй еще до того, как Элдар научился держать ложку. Матери, чьи руки пахли лавандой и воском для паркета, и которая читала ему сказания о драконах. Деда, что водил его на соколиную охоту и первым заметил в десятилетнем внуке трепет при виде высокого, чистого неба. Бабушки, умевшей печь пироги с такой золотистой корочкой, что даже на нее, строгую хранительницу рода, смотрели сквозь пальцы.

Его пальцы нашли в кармане мятого мундира шелковый лоскут полотна. Белый женский платок с кружевами. Он вытащил его, не глядя, и сжал в кулаке. Ткань была тонкой, почти невесомой, последней нитью, связывающей его с другой жизнью.

И мысль, против воли, рванулась туда — в бальный зал, залитый светом тысячи свечей. Музыка, смех, блеск украшений. И она. Незнакомка в платье цвета ночного моря, с темными, собранными в сложную прическу каштановыми волосами и спокойными, все видящими глазами. Они танцевали. Ее рука в его ладони была легкой, но уверенной. А внутри, под грудью, где спал его дракон, все сжалось в один огненный, неоспоримый вопль: «Моя».

Он, опьяненный этим кличем и ее близостью, наклонился и прошептал на ухо предложение, от которого порядочная дама должна была дать ему пощечину. Она же отклонила голову, взглянула на него темным, бездонным взглядом и… кивнула. Всего один раз, едва заметно.

Он увез ее в свое городское поместье. Ночь была спутанной, жаркой, лишенной слов, но полной каких-то иных, невысказанных обещаний. А утром он проснулся один. Вторая половина широкой кровати была пуста, смята, и на подушке не осталось ни одного темного волоса. Только призрачное ощущение тепла и запах ветра с дальних гор и чего-то горького, вроде полыни. И белый, забытый на полу платок.

Повозка налетела на особенно глубокую выбоину, и все тело пронзила боль. Солдат рядом крякнул и перевернулся на бок. Элдар открыл глаза. Серый свет раннего утра пробивался сквозь щели в брезенте.

«Как жаль, — прошептал он в такт скрипу колес, сжимая платок так, что суставы побелели. — Как жаль, что не хватило времени…»

Не хватило времени найти ее. Не хватило времени стать для кого-то больше, чем просто генералом-драконом, герцогом, винтиком в машине войны. Теперь этого времени не будет вовсе.

Впереди, за холмом, уже вырисовывались заостренные частоколы и крыши бараков временного лагеря. Слышались чужие, бодрые голоса победителей.

Повозка с глухим стуком въехала за частокол и остановилась. Брезент откинули, и внутрь ударил слепящий, равнодушный солнечный свет.

— Выходи! Построение! Живо!

Голос был хриплым, беззлобным, привыкшим к повиновению. Солдаты, спросонья и от боли, зашевелились, начали выползать наружу, спрыгивая на утоптанную землю. Элдар вышел последним. Кожаные наручи на солнце показались ему еще более постыдными, чем в темноте. Это был яркий знак побежденной мощи. Он спрыгнул, ощутив прилив крови к ногам, и потянулся, разминая затекшие мышцы спины и плеч. Суставы хрустнули, тело отозвалось приятной, живой болью. Он невольно улыбнулся уголком губ. После тряски и неподвижности даже это простое движение было благом.

Улыбка замерла, когда он огляделся. Его людей, его солдат и офицеров, уже грубо выстраивали в неровные шеренги на плацу. Полковник Хагерт, его заместитель, пытался на ходу поправить мундир, его лицо было землистым от усталости, но поза — выпрямленной. Молодой лейтенант, тот самый, что стонал ночью, держался за бок, но поднял подбородок, увидев своего генерала.

Элдар двинулся к строю. Шаги по чужой земле отдавались непривычной пустотой. Его место было перед строем. Или высоко в небе, над ним. Стоять в общей шеренге, чувствуя локти соседей, слышать их сдавленное дыхание было странно. Унизительно, по-новому, простодушно. Он встал в конец шеренги, рядом с тем самым раненым лейтенантом. Тот дрогнул, хотел что-то сказать, но Элдар едва заметно мотнул головой: «Молчи. Стой».

Солнце палило в затылок, слепило, заставляя щуриться. Пыль, поднятая сотнями ног, висела в воздухе золотистой дымкой. Из большого шатра с вышитым гербом-фениксом вышли двое. Не военные. Шли неспешно, о чем-то переговариваясь. Полненький, рыжеватый, в дорогом, но немарком камзоле, жестикулировал. Второй, высокий и сухой, с лицом аскета, лишь кивал, внимательно оглядывая строй пленных.

Это были министры. Те, кто решал судьбы, не пахнувшие потом и кровью.

Они остановились в нескольких шагах от шеренги. Рыжеватый чиновник обвел всех равнодушным, оценивающим взглядом скотовода.

— Ну что ж, — начал он громко, чтобы слышали все, и его голос был гладким, как отполированный стол. — Согласно законам войны и милости нашего королевского дома, вы — военнопленные. Содержание каждого из вас ложится на казну. А казна, — он развел руками, — не бездонна.

Глава 2

Элдар не шевелился, сидя на лавке. Он сознательно отпускал внешний мир, как корабль отдаёт швартовы. Сначала исчезли очертания потемневших бревен, закопченной буржуйки, пустых нар. Они растворились в серых сумерках, просачивающихся сквозь щели. Потом он перестал слышать далёкие звуки лагеря — окрики, лай собак, скрип телег. Осталось только тиканье внутренних часов, отсчитывающих последние часы.

Мысли его не метались. Они текли медленно, как ледяная вода подо льдом.

Сначала он вернулся к дому. К кухне в родовом гнезде, где бабушка раскатывала тесто, а запах корицы и яблок смешивался с запахом горящего воска от её свечи. Он увидел большие, шершавые, с белым шрамом на костяшке руки отца, поправляющие пряжку его первого тренировочного меча «Выпустить дракона — значит применить последний аргумент, когда все остальные доводы исчерпаны» — вспомнился голос отца. Что ж. Доводы были исчерпаны. Война была проиграна. Его дракон стал не аргументом, а обузой. Ирония была горькой, как полынь на языке.

Потом пришли лица солдат. Не строем, а по одному. Молодой лейтенант Верн, пытающийся скрыть боль, чтобы не расстраивать других. Седой унтер с шрамом через бровь, молча делавший свою работу вдвое лучше других. Хагерт, чья преданность была ему поддержкой. Элдар перебирал их, как чётки, давая каждому мысленное напутствие, прося прощения за то, что не смог привести их домой иначе. Он почти физически ощущал, как последняя нить, связывающая его с ними, натягивается, истончается и вот-вот порвётся, когда они уйдут за горизонт. Это была приемлемая боль. Знакомая.

Затем, преодолевая внутреннее сопротивление, он позволил себе думать о ней. О тёмных глазах, в которых отражался бальный свет и что-то неуловимо далёкое. О лёгкости её тела в танце, о тихом согласии, которое тогда казалось победой. Зачем? Почему она исчезла? Он вытащил из кармана платок. В почти полной темноте белизна его была призрачным пятном. Он не подносил его к лицу. Не было нужды. Запах тот давно выветрился. Остался только шелк.

«Как жаль…» — подумал он без надрыва, с тихой, ясной горечью человека, который понял цену упущенного лишь в тот момент, когда и цепляться уже не за что. Она была возможностью другой жизни. Жизни, где он был бы не генералом Ашвингом, а просто Элдаром. Возможно, мужем. Возможно, отцом. Эта жизнь теперь казалась не реальным упущенным шансом, а красивой и печальной сказкой, которую он рассказал сам себе в плену. Было легче думать о ней как о сказке. Так меньше болело.

Дракон внутри спал, подавленный холодным огнём наручей. Лишь изредка, глухо, на уровне смутного чувства, просыпалось первобытное негодование. Ярость существа, рожденного для полёта, обреченного на плаху. Элдар приглушал его, как умел. «Ты — часть меня, — мысленно говорил он тому тлеющему углю в груди. — И мы умрём достойно».

Ночь тянулась. Холод пробирался под мундир. Он не ложился. Спать значило украсть у себя часть этой последней ночи, проспать последние часы бытия. Он сидел, выпрямив спину, глядя в одну точку в темноте. Временами он ментально проверял свой внутренний настрой, как проверял бы караул перед смотром. Ни страха, ни паники. Было холодное любопытство. Что он почувствует в последний миг? Увидит ли вспышку? Услышит ли команду? И — странная, отстраненная мысль — станет ли его дракон в момент смерти освобожденным духом или просто погаснет?

Он не молился. Он уже совершил всё, что мог. Теперь он просто ждал.

Серость за щелями постепенно стала теплеть, сизая мгла отступать. Рассвет.

Он встал. Суставы затекли и остро заныли, но он выпрямился, встряхнул головой. Размял плечи, почувствовав привычную тяжесть наручей. Он сгрёб в ладонь пригоршню холодной воды из бочки у входа, провёл по лицу, затылку. Встряхнулся. Капли, холодные как сталь, скатились за воротник. Он поправил мятую ткань мундира, насколько это было возможно.

Он был готов.

Лёгкая полоска света под дверью стала золотистой, потом ярко-жёлтой. Солнце поднялось над частоколом. Где-то запел петух, послышались обыденные утренние звуки: скрип колодца, приглушённые голоса. Время казни, назначенное на рассвет, прошло.

Элдар нахмурился. Он подошёл к двери, посмотрел в щель. Никого. Ни конвоя, ни стражников. На плацу, залитом утренним солнцем, мирно прогуливались двое обозных солдат, таща телегу с бочками.

Недоумение, острое и колючее, вонзилось в выстроенный за ночь душевный бастион. Что это? Проволочка? Новое решение двора? Издевательство?

Он сделал шаг назад, прислушался. Сердце, до этого бившееся ровно и медленно, вдруг глухо стукнуло где-то в горле. Он заставил себя дышать глубже.

«Держись. Что бы это ни было, оно не должно тебя сломать. Ты уже принял смерть. Всё остальное лишь детали».

Прошёл час. Солнце поднялось выше, луч через щель в крыше упал прямо на то место, где он стоял, осветив клубящуюся в воздухе пыль. В бараке стало душно. Он снял мундир, остался в простой походной рубахе. Кожа наручей, прогретая телом, казалась ещё более чужой и постыдной.

Он начал ходить. От двери к дальней стене и обратно. Ровными, мерными шагами. Как часовой. Но часовой на посту знает, когда его сменят. У него не было смены.

Мысли, до этого такие упорядоченные, начали путаться. Готовность к немедленному финалу сменилась лихорадочным, выматывающим ожиданием. Каждый скрип за дверью, каждый отдалённый окрик заставлял его вздрагивать внутренне, собираться, готовиться выйти навстречу. И каждый раз — ничего. Звенящая пустота продолжалась.

Глава 3

Утро принесло с собой пронзительную свежесть и шум сборов. Элдар вышел из барака под конвоем двух молчаливых стражников. Ему выдали простую, но чистую одежду из грубого полотна — темные штаны, серая рубаха, просторный плащ-накидка, скрывавший наручи. Ни мундира, ни знаков отличия. Теперь он был не генералом, а просто одним из многих.

Его провели через лагерь к главным воротам, где уже формировался обоз. Повозки, груженные припасами и снаряжением, выстраивались в длинную, неторопливую колонну. Пешие солдаты, человек пятьдесят, стояли кучками, курили, перебрасывались шутками. Увидев его, разговоры стихли на секунду, и десятки любопытных, настороженных, безразличных глаз скользнули по его фигуре, задержались на плотно застёгнутых манжетах плаща, скрывавших кожаные браслеты. Потом, будто по команде, все отвернулись, предпочитая его не замечать.

Элдара поставили в середину колонны, между двумя повозками с зерном. Конвоир, молодой сержант с усталым лицом, кивнул на пустое место на доске у задка передней телеги.

— Садитесь тут, Ваша Светлость. Не болтайте. С телеги до остановки тоже вставать не советую. Понятно?

Элдар молча кивнул и устроился на указанном месте. Дерево было холодным, шершавым. Он огляделся. Людей было действительно мало для сопровождения обоза такого размера. Лишь небольшая охрана, да пара десятков пеших, скорее для вида, чем для реальной защиты. В центре колонны, за двумя крытыми фургонами с ценными трофеями, тянулась неказистая, но прочная карета. Деревянная, выкрашенная в темно-зеленый цвет, без гербов и позолоты. Окна затянуты плотными шторами из темной ткани. Карета для важных персон, но без помпы. «Министры» - решил Элдар. Те самые.

Раздалась негромкая команда, колонна тронулась. Сперва медленно, преодолевая инерцию груженых повозок, потом ровнее, под мерный скрип осей и глухой топот копыт. Лагерь остался позади, уступив место холмистой, поросшей жухлой травой равнине. Дорога была наезженной, но разбитой, и телегу регулярно подбрасывало на ухабах.

Элдар сидел, прикрыв глаза, делая вид, что дремлет, но все его чувства были настороже. Он слушал. Сперва только привычные звуки дороги: скрип, лошадиное фырканье, переклички возниц. Потом, постепенно, до него начали доноситься обрывки разговоров солдат, шагавших неподалеку.

— ...а Реми вчера опять всех магов обходила, у кого резерв на нуле был. Восстанавливала. Испен говорит, что разговаривала, как простая...

— Ну и что?

— Да не в том дело... Тут... А вдруг кто из наших напился бы, да под юбку полез?!

— Дурак. К ней пьяный не подойдет. Её каждый знает. Тронь — весь полк на защиту встанет. Чего ей тут бояться, все свои?

Элдар чуть приоткрыл глаза, наблюдая за говорящими. Двое пеших, один постарше, коренастый, второй — молодой, долговязый. Спорили беззлобно, по-домашнему. О какой-то Реми.

— Говорят, с тем драконом... с пленным, значит... Ее Величество разговаривать будет, — понизил голос молодой, кивнув в сторону Элдара, не глядя прямо.

— Откуда знаешь?

— Дядя в дворцовой охране. Слышал, она приказала в городе ему место подобрать, работу. Не в каземат, понимаешь? Странно.

— Расчет, — отмахнулся старший. — Семья у него могущественная. Держать как заложника — умно. Убивать — глупо. Месть потом будет страшная.

— Может, и так... А может, просто... жалость.

— Жалость? У королей? Ты еще сказки рассказывать будешь.

Разговор перекинулся на другие темы — на жалованье, которое задержали, на новых рекрутов, на цены в столичных тавернах. Элдар снова прикрыл глаза, переваривая услышанное. Жалость? Расчет? Оба варианта были возможны.

День клонился к полудню. Солнце стояло высоко, разгоняя утренний холод. Колонна остановилась у мелкого ручья, чтобы напоить лошадей и дать людям передохнуть. Элдар слез с телеги, размял затекшие ноги. Ему принесли краюху хлеба, кусок сыра и кожаную флягу с водой. Отнеслись без особого интереса, но и без унизительной жалости. Хотя за время дороги он уже не раз ловил на себе и откровенно неприязненные взгляды.

Он отошел в сторонку, сел на камень, начал есть. В этот момент зеленая карета поравнялась с ним и остановилась чуть впереди. Окно со стороны Элдара было закрыто шторой, но второе, с противоположной стороны, приоткрылось. И в этой щели Элдар увидел лицо. Пожилое, с умными, внимательными глазами и аккуратной седой бородкой. Тот самый слуга, что приносил ему похлебку в барак.

Слуга о чем-то оживленно беседовал с кем-то внутри кареты, слегка наклонив голову. Его губы двигались, он жестикулировал одной рукой, держа в другой какую-то небольшую книгу или блокнот. Элдар не слышал слов, но выражение лица слуги было не раболепным, а скорее почтительно-настойчивым, как у старого, опытного управителя, докладывающего хозяину о делах.

Затем слуга кивнул, сказал еще что-то и отодвинулся. Штора на окне со стороны Элдара на мгновение дрогнула, будто от движения внутри. Сквозь плотную ткань ничего нельзя было разглядеть, только смутный контур второго сидящего человека. Но Элдар понял, что за этой шторой сидел не просто министр. Манера слуги, сама атмосфера этого тихого, делового разговора... Это был кто-то выше. Кто-то, кто не стал бы ехать в простой карете посреди обоза просто для сопровождения пары чиновников.

Министры, испуганные и униженные вчера, наверняка ехали бы впереди, с почетом, а не здесь, в гуще солдат и повозок. И слуга докладывал не им.

Глава 4.

Шесть месяцев.

Столько времени прошло с того дня, как деревянная повозка въехала в столицу Интеррегнума под названием Аэлиндор. Шесть месяцев с тех пор, как Элдар Ашвинг, генерал-дракон стал жителем этого города. Слово всё ещё резало слух, но другого не находилось.

Сегодня был выходной. Редкий, выстраданный день отдыха после недели работы в порту. Элдар вышел из своего скромного, но чистого домика на окраине ремесленного квартала и направился к главной площади — Сердцу Аэлиндора.

Воздух здесь пах солёным ветром с причалов, смесью свежеиспечённого хлеба, цветущей глицинии и фоновым гулом магии, вплетённой в самую ткань города.

Первое, что всегда поражало — одежда. Женщины не носили громоздких кринолинов и не прятали лица под вуалями и зонтиками. Даже аристократки, которых можно было узнать по тонкой вышивке на манжетах или изящным, но простым украшениям, ходили в практичных платьях свободного кроя, в штанах с куртками, в лёгких сарафанах. Цвета были яркими, как витражные стекла. Они смеялись громко, шли быстро, несли сумки с книгами или покупками, не дожидаясь слуг. Это зрелище по-прежнему заставляло Элдара внутренне вздрагивать — так глубоко сидела в нём память о других обычаях.

По мостовой, выложенной светлым камнем, скользили не кареты, а небольшие крытые повозки без лошадей. Они парили в полуметре от земли на почти невидимом магическом потоке, тихо гудя, как спящие шмели. Иногда одна из них мягко останавливалась, чтобы подхватить пассажира, и снова устремлялась вперёд, ловко лавируя в потоке. Ни криков форейторов, ни стука копыт, лишь лёгкий шелест и переливы энергии.

Но самым странным и интимным чудом были ожерелья. Почти у каждого на шее висело небольшое украшение в виде кристалла в оправе, деревянной подвески или металлической филиграни. На что у кого хватало денег. И люди, проходя мимо, иногда касались их, и их губы не шевелились, но в воздухе повисало тихое, чёткое «Доброе утро, Мари», «До встречи вечером», «Купи хлеба». Прямая мысленная связь на коротких расстояниях. Элдару такое не выдавали. Но он видел, как это работает. Как это упрощает всё и одновременно делает общение более честным. Трудно солгать, когда твоя мысль, пусть и облечённая в форму, идёт прямо от разума к разуму.

Улочки расходились от площади лучами. Чистые, ухоженные, украшенные висячими садами на балконах и магическими фонарями в форме светящихся шаров. И почти не было нищих. Элдар помнил первые недели, когда он подсознательно искал у стен привычные тени оборванцев с протянутой рукой. Но их не было. Позже он узнал, что городская стража подбирала тех, кто оказывался на дне и отправляла в «дома-передержки», как их здесь называли. Там давали кров, еду, помощь лекарей и обязательно работу в мастерских, теплицах, на очистке улиц. Заплата была небольшой, но её хватало на аренду комнаты в том же доме, на простую одежду, на еду. Отказаться и вернутся вновь на улицу было нельзя. Сюда же отправляли и тех, кто привыкал к алкоголю или другим пагубным привычкам. Королевство и власть давала точку опоры, чтобы оттолкнуться. И многие отталкивались.

На площади кипела насыщенная, но не суетливая жизнь. Десятки маленьких лавочек под цветными тентами торговали всем на свете: пряными лепёшками с сыром, карамелизированными фруктами на палочках, воздушными пирожными в виде облаков, которые таяли во рту, оставляя вкус мёда и мяты. Дети бегали с шариками, меняющими цвет, а у фонтана в центре, из которого били струи, переливающиеся всеми цветами радуги, музыканты играли на странных резонирующих кристаллах, извлекающих чистые, звенящие ноты.

А ещё был Парк. Большой, зелёный, с идеальными газонами, тенистыми аллеями и даже небольшим озером, по которому плавали разноцветные рыбы-колибри, порхающие над водой. Туда Элдар заходил чаще всего. Там, на скамье под древним деревом с серебристой корой, он мог просто сидеть. Без мыслей о прошлом, без гнёта будущего. Слушать смех, наблюдать за тем, как старики играют в магические шахматы, где фигуры двигались сами.

Но чаще всего он наблюдал за людьми. За молодыми парами, которые тихо беседовали, изредка касаясь своих ожерелий и улыбаясь. И здесь его ждало ещё одно, тихое потрясение. В его королевстве свидания были строго регламентированы, особенно для знати. Встреча без сопровождения гувернантки или хотя бы служанки для девушки была скандалом. А здесь… Здесь парочки гуляли, держась за руки, или сидели в обнимку на скамейках, и никто — абсолютно никто! — не бросал на них осуждающих взглядов. Ни старушки с вязанием, ни прохожие мужчины. Это воспринималось так же естественно, как дождь или солнце. Он видел, как девушка с явно округлившимся животом, без обручального кольца, спокойно выбирала яблоки на рынке, а продавец улыбался ей и справлялся о здоровье. Ни шепота за спиной, ни презрительных усмешек. Да, такое, как он позже уловил из разговоров, не одобрялось. Считалось безрассудством. Но это не делало девушку изгоем. Ей помогали. Существовали общественные мастерские, где такие женщины могли работать на щадящем режиме, получая жильё и помощь с ребёнком после родов. А семьи не отворачивались от своих дочерей. Здесь смотрели на подобные ситуации не как на несмываемый позор для семьи, а как на сложную жизненную ситуацию, из которой нужно помочь человеку выбраться, а не втолкнуть его на дно. Эта простая, спокойная человечность ошеломляла его больше, чем летающие повозки.

Ему здесь нравилось.

Мысль возникала внезапно, ядовитая и предательская, и он тут же гнал её прочь, заковывал в броню внутреннего осуждения. Как может нравиться страна, которая отняла у него всё? Которая держит его в наручах, в плену, вдали от дома? Но правда была в том, что здесь его не ненавидели. Да, иногда бросали недовольные взгляды, подкалывали. Портовые рабочие любили пошутить над «бывшим пернатым генералом». Но без злобы. С некоторым даже любопытством. Двое из них, грузчик Рен и счетовод Лиан, стали чем-то вроде приятелей. Они звали его выпить эля после смены, рассказывали о своих семьях, спрашивали о драконах как о чём-то удивительном. И в их глазах не было ни страха, ни презрения.

Глава 5.

— И все же, Ваше Величество, я убедительно настаиваю на том, чтобы Вы не покидали территорию дворца! В особенности после вчерашнего инцидента!

Голос главнокомандующего армии и военного министра Надмира Бекмара раскатился по малому совещательному залу, ударяясь о панели из темного дерева и портреты ее предков в тяжелых рамах. Его мундир, расшитый серебряными молниями, что служили знаком его магической специализации, был безупречен, но лицо под короткой седой щеткой усов пылало не столько гневом, сколько праведной яростью.

Реми сидела в кресле у камина, в котором, несмотря на теплый вечер, потрескивали поленья. Она держала в руках чашку с чаем, но не пила. Её пальцы были белыми от напряжения.

— И что вы мне предлагаете? Запереться за высоким забором, чтобы по городу пошел слух, что их королеву так легко напугать? К тому же, среди своего народа я в безопасности. — Её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. Сталь, которую она училась прятать под мягкостью, но сейчас она проступала сквозь трещины.

— Да, народ обожает Вас, — не унимался Бекмар, делая шаг вперёд. Его сапоги глухо стукнули по паркету. — Но там сейчас находится военнопленный вражеский генерал, представитель расы, известной своей непредсказуемостью и силой! Вы остались с ним наедине в глухом переулке! Мы не знаем, что он мог с Вами сделать!

— Он ничего со мной не сделал, — отрезала Реми, и её глаза вспыхнули. Она поставила чашку на стол с таким звоном, что фарфор едва не треснул. — Он даже не прикоснулся ко мне. Он лишь хотел поговорить.

В углу комнаты, у буфета с чайным сервизом, бесшумно двигался Лормис. Старый слуга в безупречной ливрее раскладывал по блюдцам печенье. Казалось, он весь ушёл в своё простое дело, но его острые, цвета старого виски глаза, скользнули на мгновение на королеву, затем на Бекмара, и снова опустились к чашкам.

— Поговорить? — переспросил рыжеволосый министр финансов и внутренних дел, Рафлир Слид, нервно теребя свою изящно подстриженную бородку. — О чём, позвольте спросить, вражеский генерал мог желать говорить с Вашим Величеством в тёмном переулке? Не о погоде же?

Реми почувствовала, как жар поднимается к её щекам. Ложь была тяжёлым, неудобным камнем на языке.

— Он просил разрешения на переписку с семьёй. — сказала она, глядя куда-то в пространство над плечом Слида. — Хотел добиться у меня официальной аудиенции, но случайно встретил в городе и решил не ждать с просьбой.

В комнате повисло молчание. Даже Бекмар на секунду замолчал, рассматривая её с тяжёлым, неверящим взглядом. Реми держалась из последних сил, чтобы не опустить смущенный взгляд на чашку. Не признаваться же министрам, в самом деле, что хотел от нее герцог!

— Переписка с семьёй, — медленно, отчеканивая каждое слово, произнёс худощавый и аскетичный министр двора и безопасности, Сарринг Лорм. Он стоял у окна, спиной к сумеречному небу, и его лицо было скрыто в тени. — Не думаю, что это удачная идея! Он живет среди нас, своими глазами видит нашу жизнь. И может передать в письмах то, что смог выяснить за эти шесть месяцев.

Его голос был тихим, и каждое слово било точно в цель.

— Это может быть разведкой. — продолжил Лорм. — Или подготовкой к чему-то худшему. Он дракон, Ваше Величество. Даже в наручах. Мы не знаем всех его возможностей. — Он сделал паузу, и следующая фраза упала в тишину, как камень в колодец: — Возможно, я был неправ, поддержав Ваше решение об отмене казни. Возможно, первоначальный план министра Слида и генерала Бекмара был более благоразумным. Приведение приговора в исполнение раз и навсегда сняло бы все риски.

Реми почувствовала, как сжимается сердце. Ей совсем не хотелось его смерти.

Лормис, поднося теперь чашку чая Саррингу Лорму, слегка кашлянул, а потом бросил на королеву короткий взгляд.

— Ваш чай, господин министр. С лимоном, как вы любите.

Лорм машинально взял чашку, даже не взглянув на слугу. Его внимание было приковано к королеве.

Реми встала. Её движение было плавным, но в нём чувствовалась скрытая энергия, заставившая Бекмара слегка выпрямиться.

— Решение об отмене казни было моим, Сарринг, — сказала она, и теперь в её голосе зазвучала неоспоримая власть. Власть по праву крови. — И оно было обдуманным. Элдар Ашвинг козырная карта в отношениях с его могущественным родом и с самим королём Хтаром. Убийство такого заложника — акт глупости, который развяжет нам войну на поколения вперёд. Его семья дала клятву не поднимать оружие против Интеррегнума, пока он жив. И именно они сейчас сдерживают Хтара, который посылает к нам лозутчиков. В прошлом месяце у границ поймали троих. Труп еще одного недавно оттаял в горах. Я не отдам приказ о казни генерала, пока не пойму, что королю Хтару нужно на нашей земле.

— Клятвы иногда забываются, Ваше Величество, — парировал Лорм, но уже без прежней уверенности. — Да и потом, если король решится на вторую военную компанию, сомневаюсь, что его сможет отговорить всего то герцогская семья.

— Драконья семья, министр Лорм. В то время, как Хтар всего лишь человек. И потом, насколько мне известно, драконы очень держатся за свою семью.

— Но Ваше Величество… — вступил Бекмар.

— Ваши опасения я принимаю к сведению, Надмир. — Реми повернулась к нему. — Меры безопасности при моих выходах в город будут усилены. Но мои прогулки не прекратятся. Народ не должен видеть свою королеву затворницей, испуганной тенью собственного пленника.

Глава 6

Городской порт в полночь был иным существом, не похожим на грохочущего, кишащего людьми зверя дня. Гул стих, уступив место шелесту приливной воды, ленивому поскрипыванию рыбацких лодок у деревянных свай, отдалённому крику ночной птицы. Воздух отдавал влажной солью и водорослями.

Элдар пришёл почти за час до назначенной встречи. Нетерпение гнало кровь быстрее. К тому же, ему хотелось разведать местность. Старая привычка воина никогда не приходить на неизвестную позицию вслепую. Он обошёл длинный, покосившийся пирс, уходивший в чёрную воду, освещённый лишь парой тусклых, засиженных мошкарой фонарей. С одной стороны возвышались тёмные силуэты складов, с другой ряд неказистых лодок, накрытых брезентом. Укрытий хватало, равно как и путей для скрытого отхода, если их вдруг заметят вдвоем. Хорошее место для их тайной встречи.

Он выбрал позицию в тени высокого штабеля пустых бочек у самого начала пирса. Отсюда был виден и подход с суши, и большая часть причала. Плащ с капюшоном скрывал лицо и белую рубаху. Элдар стоял неподвижно, слившись с темнотой. Дракон внутри спал, убаюканный монотонным плеском волн, но Элдар чувствовал его приглушённое, настороженное внимание каждым нервом.

Мысли, которых он избегал дома, навалились здесь, в одиночестве ночи. Зачем она пригласила его сюда? Страх, который он видел в её глазах в переулке, был настоящим. Но и приглашение, брошенное на ходу, тоже не было ложью. В нём слышалась решимость, почти отчаянная. Что она задумала?

Он сжал в кармане кулак. Он так и не купил ни цветов, ни драгоценностей, ни даже шоколада.

Время текло медленно, отмеряемое редкими всплесками воды о сваи и далёкими боями городских часов. Полночь была уже близка. В порту стало ещё тише. Даже чайки угомонились.

И тогда он услышал шаги. Лёгкие, быстрые. Одинокий человек, идущий по каменной набережной по направлению к пирсу.

Он притаился ещё глубже в тени, глаза впились в темноту. Фигура вышла из мрака между складами. Невысокая, в тёмном, просторном плаще с капюшоном, наброшенным на голову. Но походка... Элдар узнал бы эту походку среди тысячи. Ту самую лёгкость, почти невесомость, которую он чувствовал, ведя её в танце.

Реми.

Она остановилась у начала пирса, огляделась. Капюшон слегка сдвинулся, и лунный свет, пробившийся сквозь редкие облака, упал на её лицо. Она нервно окинула пирс взглядом, очевидно ища его. И он не мог больше ждать.

Элдар вышел из тени. Медленно, дав ей время увидеть, привыкнуть. Не испугать.

Они снова смотрели друг на друга через пространство, но теперь не было ни толпы, ни бегства. Была только ночь и тишина, готовая взорваться от напряжения.

Он снял капюшон. Она тоже.

— Вы пришли, — сказала она. Её голос был тихим, но чётким, без колебаний.

— Вы позвали, — ответил он, делая несколько шагов навстречу, но останавливаясь на почтительной дистанции. Несмотря ни на что, она была королевой. — Ваше Величество.

Она поморщилась.

— Пожалуйста, не зови меня так. Вдруг кто услышит!

— Тут никого нет. Но хорошо. Прогуляемся?

Он галантно предложил ей локоть. Реми замешкалась на секунду, её пальцы слегка дрогнули в воздухе, прежде чем она приняла предложение и её рука легла на его руку. Тактильный контакт, первый после той ночи, ударил током по его коже даже сквозь ткань рубахи.

Они двинулись вперёд по краю причала, шагая в ногу с тихим плеском волн. Вначале молчание было тяжёлым, наполненным невысказанным. Элдар ждал, давая ей собраться с мыслями. Дракон внутри него довольно урчал, учуяв близость желанной женщины.

Наконец, он не выдержал.

— Зачем? — спросил он, и его голос прозвучал в тишине громче, чем он ожидал.

Реми вздрогнула, но не отняла руку.

— Что зачем?

— Зачем вы меня позвали? — Он остановился, заставив её тоже остановиться, и повернулся к ней. Лунный свет теперь падал прямо на её лицо, и он видел, как её черты напряглись. — Вы испугались, увидев меня. Испугались так, что побежали. И вот теперь… эта тайная встреча. Зачем?

Реми закусила губу, отводя взгляд в сторону чёрной воды. Её пальцы слегка сжали его руку.

— Потому что о том, что было между нами никто не знает. И я бы предпочла, чтобы все так и осталось. У меня итак из-за вас хватает проблем с министрами. И ваша реакция на нашу встречу была несколько… странной. Поэтому полагаю, лучше мне самой объясниться, чем вы будете пытаться вновь со мной встретиться.

— Почему ты тогда ушла?

Реми выдержала паузу. Её взгляд всё ещё был прикован к воде, но теперь в нём читалась горькая ирония, смешанная с усталостью.

— Как ты себе это вообще представлял? — тихо спросила она, наконец, глядя на него. Лунный свет играл в её тёмных глазах. — Я была в чужой стране под чужим именем. На балу, где никто не должен был знать, кто я на самом деле. Если бы осталась, то пришлось бы соврать. Говорить тебе вымышленное имя, придумывать историю, впутывать тебя в паутину обмана, которая рано или поздно… — она резко оборвала себя, снова закусив губу. — Я не хотела врать тебе. И правду сказать не могла. Я думала, что это будет просто мимолётная ночь с красивым и сильным мужчиной, который видел во мне не более, чем хорошенькую женщину.

Глава 7

Работа в порту была монотонным, размеренным трудом. Хотя магические лебедки и грузоподъёмные механизмы брали на себя основную тяжесть, люди по-прежнему были нужны, чтобы направлять, контролировать и укладывать грузы. Спина ныла к концу смены, ладони постепенно грубели, а одежда окончательно пропиталась стойким букетом солёной воды, смолы, рыбы и древесины. День за днём одно и то же. Тюки, бочки, ящики, движущиеся по чёткому маршруту от причала к складским ангарам и обратно. Под постоянный гул механизмов, переклички бригадиров и крики чаек люди работали слаженно, почти медитативно, втягиваясь в неторопливый, веками отлаженный пульс порта.

Но в этой однообразной громадине труда для Элдара были свои островки тихого, жадного любопытства. То, ради чего он терпел усталость и иногда презрительные взгляды. Корабли. И не только морские.

Порт Аэлиндора делился на два сектора. Один, омываемый морем и второй, всего в пяти минутах хотьбы с башнями и высокими эллингами для тех, кто приходил с небес. Это было зрелище, от которого у Элдара в первые дни кружилась голова.

С моря приходили высокобортные парусники, неуклюжие когги и стремительные клиперы с могучими мачтами, уходящими в небо, парусами, туго натянутыми, как кожа на барабане. Одни были грузовые, неуклюжие и терпеливые, облепленные ракушками по ватерлинии. Другие — изящные, стремительные, с резными галереями на корме и странными, мерцающими огнями на носу, похожими на застывшие звезды.Но теперь его взгляд всё чаще тянулся вверх, туда, где между редкими облаками плыли иные силуэты.

Вот плавно, почти бесшумно, снижался корабль, напоминавший гигантскую птицу из матового голубого металла. С её плоского днища лился золотистый свет, озаряя ближайшие сваи. Это были торговцы из Двидурга, привозившие редкие минералы и редкие меха. По бортам их судов мерцали сложные рунические круги, с помощью которых корабль держался в воздухе.

С другой стороны, с оглушительным рёвом вынырнув из-за горного хребта, заходила на посадку гигантская гондола с раскладными парусами и такой же раскладной крышей из экретовой, похожей на жидкое зеркало, ткани. Кочевники из Вертера. Их вытянутое по форме судно виртуозно лавировало между башнями, а у бортов виднелись ликующие и орущие фигурки, машущие руками наземной команде. Они выгружали тюки с легкими и прочными клинками, диковинными семенами и сушёными плодами.

А в самый полдень мог прибыть живой корабль. Это был неизвестный зверь с вытянутым телом, по бокам которого можно было насчитать до десяти крыльев, а хвост опасно щелкал при приземлении. На его спине крепились мачты, внутри которых сновали, как обезьянки, маленькие, зелёнокожие существа. Флиркусы. Разгружались они не спеша, словно сами наслаждались передышкой в долгом полёте.

Раньше, будучи генералом, он почти не видел моря, а уж о регулярном воздушном сообщении между народами и речи не шло. В Эльхарии были боевые грифоны, его драконий полёт и редкие, чудовищно дорогие магические ладьи, принадлежащие короне. Его мир был сухопутным, где и свои, и чужие на земле, и между ними чёткая, кровавая граница. Корабли, морские или воздушные, были для него тактическим объектом, элементом на карте. Сугубо утилитарным, лишённым какого бы ни было очарования. Он знал, что мир огромен, конечно. Знания, почерпнутые из книг и отчётов разведки, лежали в его сознании мёртвым грузом фактов.

Но знать одно дело. А вот видеть — совершенно другое.

Теперь он стоял на краю причальной платформы «Яруса Олегорла», третьего яруса воздушной гавани, опираясь на рукоять гидравлической тачки, и смотрел, как швартуется очередной «чужеземец с небес». К борту огромного, похожего на дирижабль с латунными лопастями, корабля пристраивались мостки, и по ним сходили существа. Или выкатывались, или выплывали.

Вот группа коренастых гномов в темных комбинезонах, везущих тележки с дымящимися вечными углями и артефактами. Их разговоры, похожие на перекатывание камней, оглушительно грохотали, заглушая даже гул пропеллеров.

Рядом, с изящной каравеллой плавно спустились, почти не касаясь ногами настила, высокие фигуры Дехалов, больше напоминавших призраков. Их тела, созданные из плотного тумана, скользили между сотрудников порта. Они выгружали грузы, левитируя их на подмостки. Неслышно. Не издавая ни единого звука.

Элдар наблюдал, и в его груди что-то тихо шевелилось смутное, почти детское изумление, смешанное с глубокой, драконьей тоской по настоящему полёту. Его природа, веками заточенная на владение своим участком неба, охрану своих воздушных границ, вдруг обнаружила, что за этими границами не просто пустота или вражеские вингеры, а целые вселенные. Живые, дышащие, непохожие, бороздящие воздух на крыльях, магии, парусах или непонятных ему реактивных потоках.

Он слушал обрывки чужих языков, видел странные жесты и сигналы, которых не было в Эльхарии. Замечал, как по-разному здесь, в этой шумной утробе мира, относились к пришельцам. Кричали им, шумели с ними, смеялись и накладывали штрафы за нарушение правил.

Здесь он впервые осознал, что мир не вращался вокруг его войны, его поражения, его закованных крыльев. Мир был огромен, разноцветен, шумен, многоярусен и прекрасен.

Иногда, в редкие минуты передышки, он отходил к самому краю пирса и смотрел на бирюзовое море, усеянное парусами и на бескрайнюю лазурь, расчерченную тонкими белыми полосками высотных течений, по которым скользили корабли. Его дракон в такие моменты тихо шевелился с тоской по настоящему небу, бесконечному и многослойному, что принадлежит всем и никому. Оно полно чудес, которые он даже не мог вообразить.

Глава 8

Он обернулся.

На фоне лунного неба, среди острых скальных зубцов, стоял дракон. Вернее, его контур, сотканный из лунного света, тумана и теней. Он был огромен, даже по меркам рода Ашвингов. Очертания его были расплывчатыми, но в каждом изгибе длинной шеи, в гордой посадке рогатой головы, в массивных очертаниях сложенных крыльев читалась невероятная, подавляющая древность

Его глаза, две тлеющие углины в глубоких впадинах, светили тусклым, холодным зелёным пламенем, в котором мерцали целые тысячелетия. Элдар почувствовал, как воздух стал вязким, наполненным запахом остывшего пепла, высохшей крови и камня, нагретого за день солнцем.

— Договор трогать не надо, — повторил призрак, и его голос был скрежетом камня о камень, от которого заныли зубы. — Сегодня Дала. Стены между мирами хрупкие. Лучше не стоит.

Элдар заставил себя выпрямиться, подавить инстинктивный, животный трепет, который исходил от самой его драконьей сущности. Перед ним был Предок. Он знал это, но не знал откуда.

— Меня сюда привёл мой дракон, — сказал он вслух, и его собственный голос показался ему жалким, юным щебетом на фоне этого бездонного гула веков.

Призрачный дракон медленно, с трудом, словно каждое движение причиняло боль от старости, наклонил голову. Тлеющие угли глаз внимательно, без спешки, рассмотрели Элдара с головы до ног, задержались на плотно застёгнутых манжетах плаща, скрывавших наручи. Старик-дракон издал звук, который можно было принять за усмешку — сухое потрескивание, будто ломаются вековые наплывы лавы.

— Не удивлён, — проскрежетал голос в его сознании. — Кровь зовёт кровь. Ты пахнешь тревогой, пленённый отпрыск. И... тоской. Сильной тоской.

Элдар сглотнул. Вопросов было столько, что они спорили друг с другом, не давая вырваться наружу.

— Что это за место? — сумел выдавить он. — И кто ты?

Призрачный дракон выпрямил шею. Его взгляд, тлеющий и всевидящий, упёрся в далёкий город, в блёклое сияние праздничных огней, и застыл там на долгую минуту. Казалось, он видел не современный Аэлиндор, а что-то иное, давно погребённое под слоями времени и новых построек.

— Я Рассерс. — его «голос» прозвучал в сознании Элдара с оттенком горькой иронии. — Точнее, как сказали бы люди, то, что от него осталось. Тело давно уже истлело в земле.

Рассерс Первокрылый. Одно из имён из самой первой, самой смутной строки на плите. А еще тот, о ком в детстве ему рассказывал дед и отец. Первый дракон. Элдар почувствовал, как подкашиваются ноги. Он стоял перед мифом, ожившим в лунном свете.

Он медленно, будто через неимоверную тяжесть, повернул рогатую голову к центральной плите, к тем самым грозным символам.

— А это памятник глупости. Или мудрости. Смотря, с какой стороны посмотреть. Договор между мной и моим лучшим другом. Мы выцарапали это здесь, когда были молоды. Он своим клинком, я — когтями. Он хохотал, а я дразнил его, что его руны кривы, как лапы у слепого грифона.

Элдар почувствовал, как его собственное сердце пропустило удар. «Хранитель и Дракон» — гласили древние письмена.

— Ты… и Мейэр? — прошептал он.

Призрак-Рассерс снова издал тот сухой, потрескивающий звук — подобие смеха, лишённого всякой веселости.

— А, так ты умеешь читать древнее клинопись? Не такой уж неуч, как кажешься. Да. Я и Мейэр. Он был Хранителем, а я молодым, глупым драконом, нашедшим здесь пристанище после долгого пути. Мы встретились очень далеко от этого места, и подрались из-за охотничьих угодий. Потом подрались за лучшее место для сна на солнце. Потом просто дрались, потому что было скучно. А потом он стал моим лучшим другом.

Он помолчал, и его призрачные крылья, сложенные за спиной, чуть дрогнули, будто от порыва давно угасшего ветра.

— Глупыми мы были, — повторил призрак, — но не настолько, как ты, нынешний отпрыск.

Рассерс медленно провёл взглядом по далёкому мерцанию города. Его тлеющие глаза словно затянулись дымкой воспоминаний.

— Пахнет едой, — проскрежетал он, и в его «голосе» прозвучала неприкрытая, почти жадная ностальгия. — Оттуда, с праздника. Мясо на углях… сладкие плоды, пропитанные мёдом и острые специи, от которых плавится камень в глотке. Я очень любил поесть. Когда был жив. Мог проглотить целого быка, зажаренного с корнями и травами. А потом лежать на солнце, переваривать.

Он причмокнул со странным, щелкающим звуком, будто камешки падают в глубокий колодец.

— А ещё женщин любил. Очень. Величайшее удовольствие — сжимать её в когтях где-нибудь на заоблачном утёсе, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с твоим… А ты что делаешь? — вдруг сменил он тон, и зелёные угли его глаз вспыхнули с внезапным раздражением. — Стоишь здесь, пялишься на старые камни, и спрашиваешь про давно истлевших друзей. Вместо того чтобы быть там, со своей самкой.

Элдар почувствовал, как жаркая волна стыда и досады подкатила к горлу. Дракон внутри него вдруг глухо заворчал в ответ, соглашаясь с Рассерсом.

— Она не просто самка, — сквозь зубы процедил Элдар, но голос его звучал слабее, чем хотелось. — Она королева. И между нами стоит не просто расстояние.

— Пф-ф! — Из пасти призрака вырвалось облачко призрачных искр, тут же растаявшее в холодном ночном воздухе. — Стоит! Деревья тоже стоят. И что? Их ветви сплетаются поверх голов, а корни — под землёй. Эх! Отпрыски! Сколько тебе сейчас?

Глава 9

Три дня.

Три дня город говорил только об одном.

Весь Аэлиндор гудел, как потревоженный улей, а витающий в воздухе шепот, смех и возмущенные возгласы были сотканы из двух имен: Реми и Ашвинг. Их танец стал пищей для каждой утренней сплетни в пекарне, для каждого обсуждения в порту за кружкой пива, для каждого приглушенного разговора в аристократических салонах за бокалом вина.

В ларьках на площади торговцы, приторговывая яблоками и пряниками, с жаром обсуждали детали, которые никто не мог знать наверняка, но все передавали как истину: «Говорят, он так пристально на нее смотрел, что свечи в фонарях погасли от зависти!», «А я слышал, она прошептала ему что-то, и он весь побелел!», «Нет, краснел! От желания!». Дети, подражая, кружились на мостовой, один изображая важного дракона с накинутым на плечи одеялом, другая — королеву с венком из полевых цветов на голове.

В тавернах к обсуждению подходили с практичной прямотой.

— Ну и что? — хрипел за стойкой бывалый моряк. — Мужик он что ни на есть. Герой, хоть и вражий. А она — баба. Давно пора ей о муже подумать.

— Да какой он ей муж! — горячился молодой подмастерье кузнеца. — Он же пленный! И дракон! Ты представь, проснешься ночью, а рядом ящер огнедышащий! Жена с ума сойдет!

— А моя, может, и не сошла бы, — хмыкал первый, подмигивая. — Говорят, у них это… темперамент.

Среди аристократии тон был шипящим и ядовитым. За чашками тончайшего фарфора в будуарах и курительных комнатах обменивались и сплетнями, и «тревожными наблюдениями».

— Это совершенно неприемлемо, — говорила пожилая графиня, поправляя кружевную манжету. — Снисхождение — одно дело. Но публичный танец? Что дальше? Прогулка под ручку по Лунному бульвару?

— Он хотя бы герцог! — возражал молодой, честолюбивый барон, играя перстнем с фамильным гербом. — Но может это просто политический жест.

— Или женская слабость, — вставлял третий, с холодными глазами. — Молодая, одинокая… Поддалась обаянию. Опасная слабость для трона.

Двор замер в выжидательном напряжении. Министры, получившие публичный щелчок по носу, молчали. Бекмар ходил мрачнее тучи, его молниями расшитый мундир будто искрил от подавляемого гнева. Слид нервно перебирал бумаги, прикидывая, как повернуть этот скандал в свою пользу. Лорм же наблюдал, его худое, аскетичное лицо ничего не выражало, но ум работал неустанно, складывая пазл из поступков королевы.

Сам Элдар эти три дня провел в странном, двойственном состоянии. На него в порту смотрели иначе. Одни смотрели с уважением, смешанным с опаской («Смотри-ка, королеву-то танцевать вывел!»), другие — с откровенной неприязнью («Возомнил о себе, тварь крылатая»). Но все без исключения стали держаться от него чуть дальше.

Он работал молча, механически, чувствуя на себе жгучую метку всеобщего внимания. Его мысли были далеко, в воспоминании о её руке в его, о её гибком стане под ладонью, о том мгновенном, красноречивом сжатии её пальцев. И поверх этих сладких воспоминаний, как тяжелая, холодная плита, лежали слова Рассерса и его пророчества.

Он ломал голову. Междумирье? Ни в летописях Эльхарии, ни в смутных рассказах старейшин драконьих родов он не слышал такого термина. Это звучало как что-то из детских сказок про щели между мирами, куда можно провалиться. Но, похоже, это была совсем не сказка. Что это за ловушка? И как она связана с Реми?

А кольцо… Магическое кольцо мага Интеррегнума. Доступ к нему для пленного, да еще и дракона, был немыслим. Как его получить? Украсть? Выпросить? И зачем оно ему, если его собственная магия подавлена наручами? Вопросы звенели в голове безысходным хором.

Флип, верный барометр городских настроений, принес ему вместе с обедом и свежие слухи, как кот мышку.

— На кухне дворцовой, слышал, повариха с камердинером чуть не подрались! Она говорит — «романтично!», а он — «позор!» У фонтана Рыжей Лисы песню уже сложили, про дракона и жемчужину в короне! Правда, похабную, я не всю запомнил… — Он смолк, видя, что хозяин не реагирует на его реляции. — Элдар? Ты как?

— Работаю, — коротко бросил Элдар, перекатывая очередную бочку.

— Да не про работу! — Флип забежал вперед, заглядывая ему в лицо. — Это ведь к ней ты на свидание тогда ходил. Ты… ты же влюблен в нее, да?

Элдар резко остановился. Взгляд его, тяжелый и усталый, упал на мальчишку.

— Это не твое дело, Флип.

— Мое! — уперся тот руками в боки. — Если ты в нее влюблен, и она в тебя… то это же здорово! Только… — его пыл немного угас. — Только страшно как-то. Министры на тебя косо смотрят. Говорят, в Совете опять кричали.

«В Совете опять кричали». Эта фраза заставила Элдара нахмуриться. Значит, его импульсивный поступок не просто взбудоражил толпу, но и раскачал и без того шаткую лодку придворных интриг. Он поставил Реми в неловкое положение. Возможно, даже опасное.

Именно в этот момент привычный гул порта сменился на резкие, отрывистые окрики, заглушавшие даже скрип лебёдок и крики чаек. Потом раздался мерный, тяжёлый топот сапог по каменной набережной.

Элдар поднял голову. От главных ворот порта, рассекая толпу рабочих, как клинок масло, шёл отряд стражников в полном боевом облачении. Дворцовая гвардия в лакированных кирасах, с примкнутыми к арбалетам штыками. Их лица под опущенными забралами шлемов были невидимы, но позы говорили о готовности к обороне.