Плод порока. Целительница для генерала

1. Прощание

Элиана

Запах жженой полыни, чабреца и горького корня солодки въелся, кажется, не только в мою кожу, но и в сами стены нашего маленького домика.

Я остервенело растирала пестиком сушеные соцветия, не замечая, как немеют пальцы. В ступке уже образовалась мелкая зеленоватая пыль, но я все терла и терла, словно от силы моих движений зависела эффективность лекарства.

— Еще немного, — шептала я пересохшими губами, подливая в котелок спиртовую основу. — Сейчас, мамочка, сейчас. Эта вытяжка должна снять спазм. Я добавила мох горного леса, он обволакивает, он поможет…

Из соседней комнаты донесся звук, от которого у меня каждый раз обрывалось сердце. Глухой, булькающий, раздирающий грудную клетку кашель. Он не прекращался уже несколько минут, переходя в хриплый стон.

Бросив ступку, я схватила со стола еще теплую пиалу с готовым настоем и бросилась в спальню.

Матушка лежала на узкой кровати, свернувшись в комок. Ее некогда густые, красивые волосы, которые я так любила заплетать в детстве, теперь потускнели и редкими прядями разметались по влажной подушке. Она прижимала ко рту скомканный платок, и на белой ткани расплывались свежие алые пятна.

Чахотка. Проклятая болезнь, сжирающая легкие изнутри. Я была целительницей, лучшей в нашем уезде. Ко мне приходили с переломами, лихорадками, тяжелыми отравлениями, и я вытаскивала людей едва ли не с того света. Но свою собственную мать спасти не могла. Моих знаний и самых редких трав хватало лишь на то, чтобы ненадолго отсрочить неизбежное и притупить боль.

— Мама, выпей, прошу, — я опустилась на колени у кровати, придерживая ее за худые, вздрагивающие плечи. Осторожно поднесла пиалу к бескровным губам.

Она сделала пару глотков. Горькая жидкость потекла по ее горлу, и спазм действительно начал понемногу отступать. Мама откинулась на подушки, тяжело и прерывисто дыша. На впалых щеках горел нездоровый, лихорадочный румянец.

— Элия… — ее голос шелестел, как сухая листва под ногами. — Девочка моя…

— Не разговаривай. Побереги силы. Я сварю еще бульона, тебе нужно поесть, — я попыталась улыбнуться, но губы дрогнули, выдавая мою панику. Видела, как стремительно угасает жизненная искра матушки. Это был конец, и мой прагматичный, холодный разум лекаря кричал об этом, пока сердце отказывалось верить.

Тонкие, почти прозрачные пальцы сжали мое запястье с неожиданной силой.

— Послушай меня, Элиана, — мама смотрела на меня своими пронзительными зелеными глазами — такими же, как у меня. Но сейчас в них стояли слезы. — Мое время вышло. Не перебивай! — она слабо сжала мою руку, когда я попыталась возразить. — Я должна сказать тебе… Я сделала то, за что ты, возможно, будешь меня ненавидеть.

Я нахмурилась, убирая прилипшую прядь с ее мокрого лба.

— О чем ты говоришь?

Она сглотнула, собираясь с силами.

— Месяц назад, когда я поняла, что уже не встану… Я попросила травника Марка отправить письмо со столичным дилижансом.

— Письмо? Кому? — внутри начало расползаться неприятное, липкое предчувствие.

— Твоему отцу. Дамиану Бэймонду.

Пиала, которую я держала в свободной руке, чудом не выскользнула из пальцев. Меня словно окатили ледяной водой. Я уставилась на мать, отказываясь верить в то, что только что услышала. Тот самый человек, чья законная жена вышвырнула мою беременную мать на улицу, как бродячую собаку? Тот самый влиятельный столичный лорд, который даже не попытался разобраться в грязных интригах своей главной супруги?

— Мамочка, зачем?! — мой голос сорвался на отчаянный крик, а из глаз хлынули слезы, которые я так долго сдерживала. — Зачем ты это сделала? Нам не нужны они! Мне не нужно их золото, их проклятое поместье! Мне нужна только ты!

Я прижалась лбом к ее руке, чувствуя, как меня трясет от рыданий.

— Глупая моя, маленькая Элия, — мама слабо погладила меня по волосам. — Ты не понимаешь… Когда меня не станет, ты останешься совсем одна. Ты выросла такой красивой, такой умной. Твой дар целительницы — это и благословение, и проклятие. Без защиты, без сильного покровителя в этом мире одинокой девушке не выжить. Тебя просто растопчут, воспользуются тобой, даже не спросив твоего имени.

— Я умею за себя постоять! — всхлипнула я, поднимая заплаканное лицо. — У меня есть мои яды, мои знания! Я никого к себе не подпущу!

— Яды не спасут от власти и силы, дочка, — она грустно улыбнулась, и эта улыбка причинила мне физическую боль. — Да, семья Бэймондов жестока. Да, там гнездо гадюк. Но там ты будешь в достатке. В безопасности. Тебе найдут достойного мужа, ты не будешь убивать себя тяжелым трудом за копейки. Ты — кровь Бэймондов. Они обязаны тебя принять.

— Я не хочу быть их кровью, — упрямо прошептала я.

— Элия… — мамин голос стал совсем тихим, дыхание сбилось на хрип. — Поклянись мне. Поклянись, что ты будешь жить. Что будешь сильной. Что не дашь им себя сломать.

Ее глаза расширились, она судорожно глотнула воздух, словно выброшенная на берег рыба. Я запаниковала, кидаясь к склянкам на прикроватном столике.

— Мама! Мама, дыши! Сейчас, вот капли…

Но она не смотрела на капли. Она смотрела сквозь меня, куда-то в потолок.

— Будь счастлива… моя девочка… — едва слышный выдох. И рука, которую она тянула к моему лицу, безвольно упала на одеяло.

В комнате повисла оглушительная, мертвая тишина. Больше не было хрипов. Не было тяжелого дыхания. Только стук дождя по старой черепице.

Я замерла, сжимая в руке пузырек. Мир вокруг померк.

— Мама? — позвала я шепотом. — Мама, пожалуйста. Хватит шутить. Пожалуйста…

Я прижалась ухом к ее груди. Тихо. Абсолютно тихо.

Крик, вырвавшийся из моего горла, был похож на вой раненого зверя. Я уткнулась лицом в ее плечо и завыла, не сдерживаясь, не заботясь о том, что могут услышать соседи. В тот вечер вместе с моей матерью умерла и часть меня самой. Беззаботная, любящая часть.

Хоронили матушку через два дня.