По дороге к манговому дереву

Часть первая.

«Твоя жизнь важна! Пожалуйста, не отказывайся от неё! Ты прежде всего человек, а потом – мусульманка»! – вертится у меня в голове. Розетка в машине есть. Телефон неохотно набирает свои 16, затем 17 и 18 процентов зарядки. Тихонько перевожу свою мысль на французский язык, как будто уговариваю Джозефину – жить. Но позвонить не могу: несносный гаджет сразу выключится, если сейчас его включить.

Ещё полгода назад ничто не предвещало, что я буду переживать за девушку по имени Джозефина. И совсем не ожидала, что буду бегать по декабрьскому холоду, ища двух парней из Сенегала в тонких льняных одеждах. И не знала, что индусы редко пьют чай, хотя он у них растёт. Всё началось с одной встречи…

Есть легенда: если подойти к манговому дереву, можно поговорить со всеми членами своего рода. Ты почувствуешь, что все твои родственники, жившие задолго до твоего рождения – здесь. Теперь я уверена: в этой легенде есть доля правды. Иначе, как объяснить то, что случилось со мной за эти четыре года?

МАНГОВОЕ ИСКУШЕНИЕ

Над белой салфеткой – напряжённое ожидание. Две женщины затаили дыхание: одна – полноватая темнокожая уже не молодая, вся обвешанная бусами, руки – в браслетах из ракушек. Она держит платок, в который что-то завёрнуто и готова подбросить это. Другая – совсем молоденькая, европейской внешности с иссиня-чёрными волосами и синими глазами.

Глухой звук и лёгкий скрип: раковины моллюсков падают на белоснежную скатерть. Несколько ракушек в полёте ударяются друг о друга и разлетаются. В тишине этот еле уловимый звук кажется громким. Полноватая темнокожая женщина в белой одежде шумно выдыхает. Теперь она аккуратно складывает платок, из которого только что бросила ракушки, кланяется в разные стороны и внимательно смотрит, какой рисунок они образовали. Она глядит на них, как картограф – на маршрут.

Синеглазая женщина тоже смотрит на раковины, но растерянно: то, как они упали, ей ни о чём не говорит. Она бросает долгий взгляд на темнокожую гадалку. Та водит пальцем над ракушками, повторяя в воздухе очертания фигуры, которую они образовали на столе. И, наконец, произносит:

– Ваш путь будет лёгким.

Синеглазая женщина выдохнула. Её слегка качнуло: видимо, от напряжения она делала редкие вдохи. Гадалка продолжила:

– Вы приедете туда без препятствий. Будет штиль во время пути. Ты увидишь другую страну. Она покажется тебе красивой. Всё будет необычно. Ты ничем не заболеешь. И даже холод тебя не испугает, – она улыбнулась своими пухлыми коричневыми губами.

– Вы с мужем проживёте в этой стране ровно год. Всё будет хорошо. У вас родится дочь. А потом всплывет что-то из прошлого. Вы отправитесь туда, куда даже не думаете. Там вы столкнетесь с трудностями и разочарованием. Но сумеете выстоять. Вы будите всё время бороться за выживание. У вас не будет ни друзей, ни родных. Поможет ваша любовь.

Женщина с синими глазами благодарит гадающую, протягивает ей какой-то холщовый мешок и уже хочет уйти.

– Постой, – темнокожая женщина берёт её за руку. – Чтобы беды обошли вашу семью, возьми с собой цветок с дерева, которое стоит там, где вы сейчас живете.

Я просыпаюсь.

В тот год я оканчивала журфак. Я ушла на этот факультет с факультета французского и английского языков. Тогда казалось, что языки – это нечто обыденное: в моей семье ими занимались все. Мама преподавала в гимназии, затем в языковых центрах. Бабушка переводила. Я не видела ничего особенного в спряжениях глаголов и с опаской думала: однажды мне придётся встать у доски, чтобы навсегда, как мне тогда казалось, «зарыть все свои остальные таланты».

Журналистика – наоборот казалась мне землёй обетованной, полной неожиданностей. Но четыре года учёбы на заочном, практика в газетах и журналах открыли мне этот, когда-то вожделенный мир с иной стороны.

Факты без просвета: там врезались две машины, здесь кого-то убили, учёные вновь придумали способ очистить реки, но этот способ внедрят лет через 500, там сменился глава администрации. И так – с самого утра до тех пор, пока глаза не начнут слипаться, а улицы не заполнятся потоками огней, сверкающих на тёмном асфальте. И главное – пишешь ли это ты или кто-то другой, в этом почти нет никаких различий.

Реальность, вперемешку с наивным патриотизмом. «Жители столицы региона обеспокоены: сколько ещё будут расти цены на котельное отопление»? «Мы лучше Нью-Йорка»! – заявил сегодня мэр города на ассамблее». «Лучше Нью-Йорка!» – с таким хештегом выстроились сегодня жители на городской площади. Их уже сняли на камеру с вертолёта, чтобы показать всему миру. Это действительно докажет, что наш регион – самый передовой…».

Благо на самом факультете я чувствовала себя намного свободнее, чем в редакции любой местной газеты: можно выбирать любую тему диплома.

– Политические протесты в Бразилии, Чили, Венесуэле в зеркале местных СМИ? Вы уверены, что хотите писать диплом на такую тему? – декан смотрел на меня, положив ладонь себе на блестящую лысую макушку. – С чего вдруг?

– Я … люблю Латинскую Америку, немного читаю на португальском, испанском…, – я и сама до конца не могла себе объяснить, почему так хотела взяться за сложную работу на едва знакомых языках. И тем более, к чему это приведёт. В конце концов, декан дал добро.

И тем не менее, я так и не понимала, что буду делать дальше, после выпуска из университета. Быть журналистом? Но эта профессия виделась мне не иначе, как сплошной поток, где нет тебя. Я уже жалела, что ради этого занятия бросила учёбу в институте иностранных языков. Ещё будучи студенткой иняза, я начинала заниматься с детьми английским.

Время прошло, но меня ещё звали к некоторым ученикам. Раньше ходила и мечтала, как буду делать что-то «действительно важное». Но учась на журфаке, стала замечать, что с радостью бросаю новостную ленту и бегу к девочке, которой задали выучить текст. Или к мальчику, который из упрямства не хочет учиться читать и говорить.

Может, не надо было уходить из педагогической сферы? Ну и пусть бы я работала в языковых центрах, как моя мама. Там, в газетных текстах меня не было. А здесь, с девочкой или мальчиком проявлялась моя личность. Стоп! Так моё призвание – всё-таки быть учителем?

Заказы на экскурсии ещё поступали. Водя по городу туристов, я испытывала смешанные чувства: с одной стороны — ты вроде как слуга. И ничего с этим не поделаешь. С другой — именно так, как ты опишешь улицу и вот это здание в барочном стиле, вот так его и будут воспринимать.

ТРЕВОЖНЫЙ ЦВЕТ ЯБЛОНИ

Всё тревожное в нашей семье случается, когда цветут яблони. В понедельник бабушка видела сон: её мама печёт пирожки и даёт ей. Пирожки – годы жизни, которые ей ещё предстоит прожить? Тогда сколько там пирожков: кажется, их было семь? С каждым днём она слабеет: и вот уже не может приподняться на кровати. Но, как-то в субботу, ударив кулаком по табуретке, бабушка чётко произнесла, собрав последние силы:

– Ещё пять лет проживу!

До ста ей не хватает восьми лет. Столько она не сможет. А вот пять – вполне! И врач так сказал, когда осматривал её. В ту ночь я ушла на городской праздник. Бабушка впала в агонию. Это длилось с вечера до трёх часов ночи.

– Даша пришла? – спросила она. И через некоторое время добавила, взяв мою маму за руку:

– Ты – хорошая дочь, – успела сказать она перед тем, как её сознание отключилось. Её тело ещё долго боролось: бабушка вздрагивала, её губы бессвязно шевелились. Но это был конец. То, что моя мама – хорошая дочь, она сказала впервые за всю мамину жизнь.

– В смерти вашей мамы не виноват никто: ни вы, ни ваша дочка. У вашей мамы было слабое сердце, – голос врача в коридоре. Тревожные шаги мамы. Свет.

С детства мне говорили: если сделать что-то не так, бабушка умрёт – у неё слабое сердце. Этого никогда не должно было произойти. А если произошло бы, виноваты мы с мамой: не уберегли. Но это произошло. Хуже всего то, что приближались выпускные экзамены.

***

Что-то ещё должно произойти. Три часа ночи. Ещё семь часов назад он нёс два пакета: один – с едой, другой – с одеждой в поезд для моей мамы. Потом он посадил меня в такси и уехал в языковой центр – у него работа.

В полночь он позвонил и спросил, как я проводила маму. Мама едет с урной, где прах бабушки. Бабушку нужно отвезти в Сибирь – где покоятся её родители. Больше всего на свете она любила родителей. И хотела бы оказаться с ними.

– Ужасно везти свою маму вот так, в сумке. Кажется, кругом происходит что-то нереальное, – она заговорила о том, как ей всё время кажется, что надо вернуться, чтобы накормить бабушку, измерить ей давление, найти лекарство.

Потом она вспомнила, как мы с ней уезжали на море. И как она возила меня на Байкал. Вспомнила и роман "Красное и чёрное", где героиня несла голову мужчины. Огни фонарей, смешивались с насыщенным оттенком неба. Поезд загудел так по-летнему. Кажется, кто-то из нас поехал отдыхать.

***

Когда мы с Джаспером шли с покупками, он говорил мне своё неизменное "je t'aime"[1], и ещё "je t'adore"[2]. Днём сказал: "tu es mon trésor"[3] и ещё назвал меня "ma princes" – моя принцесса. И вот это его: «tu es ma pétale de rose»[4]. Значит, у нас с ним всё хорошо?

Воздух из окна – как прикосновение. Его прикосновение. Летом верится, что я в южной стране. Ведь там могло быть также. Если присмотреться к деревьям из окна и птицам и на время забыть, что за окном – яблони, то кажется: летит огромный попугай, пикирует на ветку и скрывается в листьях.

Предположим, в его стране всегда стоит такая погода, как теперь. Ну и что? Я же не погибаю от жары. Значит, смогу жить там, в Габоне.

Вчера он сказал, что я обрадуюсь, когда увижу его страну. Значит, он привезёт меня туда. Вопрос – когда? Может, сдаст сессию и сделает мне предложение? Может, он не говорит со мной о нашей поездке в его страну, потому что у меня не стало бабушки, и он считает, что это просто не тактично предлагать мне уехать?

На чёрной чугунной этажерке – словарь польского – с бабушкиными записями на корочке. Рядом разговорники – чешский, польский, чешский. Немецкий разговорник чуть крупнее остальных. Под ним серый карманный испанский разговорник. Я и раньше знала, что мои родители познакомились вот так, изучая испанский.

"Vаmos a dar un paseo" – «Пойдемте гулять», – страница разговорника пожелтела, особенно ближе к нижнему левому краю.

"¿Que hora es? Las cinco de la tarde» – «Который час? Пять часов вечера» – я представила, как моя мама оглянулась от звука шагов. Она рассказывала, что в тот день выпал первый снег. Октябрьский, который сразу тает.

Мой отец шёл за ней. Он спросил, как её зовут и написал ей своё имя – прямо у неё на ладони.

"He llegado" – я пришёл. И где-то в середине, на 117 – й – " Quiero ir" – хочу уйти.

Его увлечение испанским прошло через три года. Некоторое время после этого он ещё навещал нас и даже привёз мне мишку. Но какой-то немыслимый водоворот событий унёс его от всего, что связано с моей мамой и со мной.

Книга продолжилась. Но для мамы, уже без него. "¿Donde está la formaría?" – «где аптека», " hija" – «дочь», "yo trabajo en la escuela" – «я работаю в школе». Запах книги.

"¿Quién interpreta el papel principal?" – Кто исполнит главную роль? Её исполнила мама.

За окном на небе – розоватая полоса, там, за детским садиком и школьным стадионом. Джаспер не поступит, как мой отец!

Кстати, кто сказал, что в нашей семье никто не влюблялся в иностранцев до меня?

– Кларика, я принёс тебе булочку, – робко произнёс румын, постучавшись в комнату общежития. Так я представила себе сцену их общения.

Румын познакомился с моей бабушкой, когда она завтракала в кафе – напротив своей работы, в центре города. Он называл её Кларика, то ли специально, то ли нет, искажая её немецкое имя – Клара. Имя, которое дали на Отябринах – что-то вроде крещения, только по-революционному. Клара – в честь немецкой революционерки, чтобы бабушка всегда была такой же сильной. Так и случилось.

АФРИКАНСКИЙ СУП

Звонок из университета не заставил себя ждать:

– Вы, вроде бы, говорите по-французски. Но, даже, если и нет, это не важно. К нам приехала группа студентов из Африки. 18 человек. Надо встретить, пройти все инстанции вместе с ними: осмотр у врача, прививки, поселение в общежитие. Потом показать им, где их учебный корпус, – девушка на том конце принялась объяснять, кому позвонить, где ожидать группу.

Через несколько дней студенты из южной страны ждали меня в фойе своего общежития. А если быть точнее, это я ждала, когда их привезут из аэропорта на специальном автобусе. В само общежитие меня поначалу не пустили. Из соседнего здания пахло выпечкой.

Наконец, фойе общежития заполнили африканцы. Мне нужно отвести их на прививки, помочь оформить пропуски везде, где необходимо, показать, на каком автобусе ездить между корпусами университета. Вглядываюсь в их лица: как же они похожи друг на друга! И ни один из них не похож на Джаспера! Как же эти ребята помогут мне понять его?

И ещё: как их запомнить? Вот девочки: они разговаривают друг с другом, улыбаются. Одна – высокая. Кажется, она сказала, что её зовут Джозефина. Ещё одна – миниатюрная. И вот у той – круглое личико. Теперь парни: у того высокого студента фиолетовые губы. Они сильно выделяются на фоне его лица своим оттенком. Его лицо какое-то более серьёзное и напряжённое. Вот тот – весь в кудряшках. Надо сказать ему, чтобы застегнул пуховик: сейчас ноябрь. А как не перепутать трёх, нет, четырёх парней друг с другом? Кажется, у этого есть браслеты. Да и черты лица – более крупные, чем у его товарищей.

Мы направились в сторону больниц (не перепутать бы, где какая). Крик. Ну, да, я же забыла, что они никогда не ходили по первому льду. Несколько ребят вцепились друг в друга. Кто-то взял под руки девочек. Человек десять покатились и упали на ледяной катушке.

Студенческая поликлиника наполнилась гомоном на французском и, видимо, на африканских наречиях.

– Выдайте им бумаги на подпись! Здесь каждый должен расписаться, – женщина в белом халате подала мне стопку бумаг. Затем, их стали вызывать в кабинет по одному. Я принялась объяснять, что от них требовалось. Бегая из кабинета в коридор, даю каждому из них листок, где надо поставить роспись, бегло объясняя смысл.

– Назовите чётко фамилию! – Врач писала что-то в своих документах.

– Дьялло: с двумя лл? Дьялло Гадири, Муса, Маляль, Сулейман Тункара, Маммаду, Ибрагим… Маммаду – это имя или фамилия? Кажется, у одного это имя, а у другого – часть фамилии.

В тот же день мы поехали на автобусе: надо показать им учебный корпус.

– Извините, можно их сфотографировать или ... потрогать? Я таких только в телевизоре видел. Они из ... как это называется? джунглей? – облокотившись на сидение, кондуктор отсчитывает 18 билетов. Чуть не забыл: 19-й – мой. Не дожидаясь разрешения, он виртуозно, на повороте извлекает из сумки телефон и направляет его на трёх человек, сидящих рядом. Потом на тех, кто стоит, придерживаясь за поручни, затем ещё в конец автобуса – там ещё человек пять.

– Дома покажу, какие у вас тут бывают, – его глаза – щёлочки наполняются удовольствием охотника, поймавшего крупную дичь.

Автобус прибавляет скорость, кое-где ещё вспыхивают экраны телефонов.

Нам ехать три остановки.

Если бы в родное селение, где живут эти ребята, зашёл белый человек, реакция местных жителей была бы такой же, это без сомнения! Я тут же озвучиваю им свою догадку.

Наклонившись ко мне, упитанный молодой человек в спортивной шапке с самым светлым оттенком кожи (Ибрагим, кажется), поясняет: они из Конакри. Это столица. Там никто не удивляется ни белым, ни азиатам. В столице много людей всех национальностей. Есть туристы. Нет, здесь никого нет из села. Нет, когда они впервые увидели белых, то не удивились, а восприняли это абсолютно нормально. Шах и мат. Любопытных взглядов пассажиров становится всё больше.

Девочки уселись друг напротив друга. Они рассматривают монетку в 50 копеек на вытянутой ладошке. Одна из них натягивает капюшон. Другая делает также. Шапок нет. На улице лёд, пронизывающий ноябрьский ветер. Уже есть снег. И он, судя по всему, не собирается таять.

Надо мной держатся за поручни Ибрагим (светлый, карамельный оттенок кожи), Амаду (фиолетовые губы – больное сердце? Как оказалось – да) и Мамаду. Мамаду поправляет шапку, но та упорно лезет наверх – из-за жестких курчавых волос. В его лице – что-то располагающее к себе: может, большие глаза? На руке – сложно сплетённый кожаный браслет с какими-то металлическими вставками – подарок младшей сестры. Она идёт в третий класс: Мамаду показывает мне её фотографию, но из-за резкого поворота автобуса убирает телефон, чтобы сохранить равновесие.

Вон тот – ближе к окошку – Гадири Диалло. Похож на амура, искусно отлитого из чугуна: округлые щёчки, на которых даже – о чудо! проступает еле заметный алый румянец. Кукольное личико – в обрамлении живописных чёрных кудрей.

У половины группы фамилия Диалло. У второй половины в имени, которое, как правило, состоит из двух-трёх слов, есть слово «Мамаду».

***

Вечер. Мы сидим в общежитии с гвинейцами и едим суп. По двое – из одной тарелки: у них так принято. Напротив меня – Мамаду. Слева –Гадири Диалло. Рядом с Мамаду – Ибрагим. Мы зачерпываем ложками куриный суп с рисом.

СЛОН СРЕДИ ЗИМЫ

Я вылила на него стаканчик кофе. Резко, размашисто, с наслаждением наблюдая, как он отпрянул в сторону. Хосе Луис Куно — полноватый невысокий парень из Перу. Сначала он не понял, что произошло. Кофе стекал с его лица. Перуанец растерянно смотрел на меня, даже не догадываясь достать салфетку.

Время — семь сорок пять. В девять мне надо в редакцию новостного портала. Это три остановки от университета. Но на асфальте уже тонкий слой льда. Поэтому бежать отсюда до редакции – около 30-ти минут, а не 10, как было ещё неделю назад. Транспорт в это время долго стоит в пробках. Но трамвай едет быстрее. Правда и ждать его придется дольше, минут на десять точно. Если сейчас займём очередь в центр адаптации, успею. Тихонько захожу в кабинет и сажусь на свободный стул у входа. День начинается.

В кабинете – два стола, за одним – девушка со короткими светлыми волосами. За другим – её коллега с «конским хвостом». По центру – стол с термокружкой и чёрным креслом (видимо, там сидит начальник).

Рядом со столом у светловолосой девушки – стул. Туда садится то один, то другой иностранец. Она принимает документы, задаёт вопросы и отправляет посетителей в коридор. Девушка с конским хвостом громко сообщает, что купила словарь с русского – на английский. Вот он: она демонстрирует увесистую книгу. Её коллега улыбается.

К светловолосой девушке решительно направляется китаянка. Она протягивает ей какие-то узкие прямоугольные бумажки. За ней неуверенно следует юноша, тоже китаец.

– Is it your brother[1], – сотрудница центра адаптации сначала рассматривает эти прямоугольные бумажки. Только потом поднимает глаза на китайцев. Оказалось, у неё в руках два ордера на общежитие – по ним селят в комнату.

Эти два ордера ничем не отличаются между собой. Везде – одна и таже комната. Есть лишь одна загвоздка: девушку зовут Ли Дзинь, парня – Ли Дзень. При регистрации кто-то подумал, что это один человек пришёл дважды. Им дали одно место в женской комнате – на двоих. Китаянка набрала в телефоне фразу. Парень стоял, потупившись. На экране в «переводчике» высветилось: «Я не знаю, что есть парень, и его называть, как меня».

Уже в коридоре эти двое посмотрели друг на друга так, как будто только теперь увидели. Девушка сделала движение, словно хотела коснуться своего нового знакомого. Но удержалась.

Наконец, они оба засмеялись, тихо, а потом всё громче и громче. Их волосы – одинаковой длинны – чуть ниже плеч. Оба одеты в одинаковые коричневые футболки и чёрные брюки свободного кроя с широкими карманами. У девушки – серёжки в виде двух половин сердца. У парня – браслет с точно такими же двумя половинами сердца!

Они пошли к кофейному автомату, и парень купил девушке кофе. Позже я не раз видела их вместе. Они одевались всё так же одинаково, а иногда брались за руки. Наверняка, кто-то из них скажет: «если бы не эта ситуация, мы бы не познакомились».

Звоню Хосе Луису. Не отвечает. Наша очередь – через три человека. Я успею в редакцию. В кабинет вошёл молодой лысый мужчина в синем костюме.

Следующая сцена требовала максимального количества зрителей. Девушка с конским хвостом широко раскрыла дверь кабинета, как бы приглашая всю разношёрстную толпу, гомонящую на разных языках, присутствовать при экзекуции.

Стул для виновного стоял на самой середине. Виновный был довольно высокого роста, с крупными расщелинами глаз и пухлыми щеками. На голове – голубая бандана с иероглифами. Начальник центра адаптации стоял, скрестив руки. Сотрудницы центра адаптации ходили вокруг обвиняемого, поочерёдно напрягая голосовые связки. Они наклонялись, чтобы кричать ему в самое ухо. Видимо так их речь должна стать понятнее.

Парень старался улучить момент, чтобы вставить реплику – напрасно!

Оказывается, он не жил в общежитии, хотя у него была заветная бумажка, позволяющая туда заселиться. Он занимал комнату, но не жил в ней!

Парень пытался объяснить. Из его сбивчивой речи можно было понять одно: когда он пришёл заселяться, то ли дежурная, то ли комендант была с ним крайне недоброжелательна. И он ушёл, поклявшись никогда не возвращаться ни в общежитие, ни в этот кабинет. Слово «штраф» он понимал. Цифра с шестью нулями говорила сама за себя. Парень напоминал дикое животное, пойманное и пытающееся вырваться. Но всё без толку.

Когда он стал повторять свои реплики, хватаясь за бандану, дрожащей рукой поднося телефон, чтобы перевести какие-то фразы, на лицах всех сотрудников адаптации появились улыбки.

Начальник даже в голос засмеялся, услышав очередное оправдание про нелюбезную комендантшу.

– Вас просто выселят из страны, – добавил он, стараясь придать своему голосу как можно больше равнодушного спокойствия, – и вы останетесь без образования. Без всего! – механический голос в телефоне повторил эти слова на китайском. Парень крикнул что-то на своём языке, встал со стула и замахал руками, словно пытаясь ухватиться за что-то.

Девушка со светлыми волосами посмотрела на своего начальника, видимо, убедилась, что он доволен и протянула китайцу какой-то документ, ткнув пальцем туда, где он должен поставить свою подпись в виде иероглифа.

Парень вдруг перестал говорить и жестикулировать. Он ещё раз посмотрел прямо в глаза этой девушке (что было для него актом неслыханной наглости, а для неё – обычным делом). Он поставил подпись и вышел из кабинета, понурив голову. Бандана чуть не слетела с его головы.

ДЖЕСС

Я познакомилась с ним, когда бабушку увозили.

– Как дела? – написал он, кликнув на мою фотографию в социальной сети. Но вместо дежурного «хорошо», я вдруг стала писать ему, незнакомому, что у меня не стало бабушки. Что её вот-вот должны увезти, что у меня выпускные экзамены, что надо успокоить маму…

– Откуда ты? На каком языке с тобой говорить: francais, English, espagnol? – спросила я под конец разговора.

– Я из Конго. Лучше на русском, – ответил Джесс.

Мои приключения с Гаджендрой сказались на работе. Выслушав, как всё печально, и на что я гожусь, я пошла домой. Но этого оказалось мало. После того, как я ушла из редакции, мне пришлось бросить и магистратуру. На факультете международных отношений, куда я поступила, уверяли: вы журналист, значит, у вас свободный график! Вы должны быть в аудитории! Никакие объяснения, что мне надо зарабатывать деньги, не помогали.

Зимой на короткое время мне удалось устроиться в редакцию, которая посылала своих журналистов в другие города – писать о судебных разбирательствах. Правда, эта редакция просуществовала недолго: через несколько месяцев её учредителя обвинили в чём-то серьёзном, и сайт заблокировали. Я проработала там до новогодних праздников.

В ту ночь Джесс встретил меня в аэропорту. Я возвращалась после судебного процесса, о котором писала. Автобус вёз меня больше пяти часов из маленького города соседней области и почему-то прибыл в аэропорт.

Этот африканец был полной противоположностью утончённому Джасперу: высокий, жилистый, очень смуглый. Я вечно не узнавала его. Он походил на большую и добрую тень, которая появляется в жаркий полдень.

Джесс купил мне кофе с густой пенкой. Для него это не латтэ и не какой-нибудь капучино, а чай – даже так «тщай». Чаем он называет все напитки, кроме алкогольных. Он не пьёт алкоголь.

У Джесса продолговатые глаза. Их взгляд врезается в память. Забыть его невозможно.

– Джесс, у тебя всегда печальные глаза, – мне перестаёт хотеться спать – в ночи есть поворотный момент, когда о сне больше не думаешь – где-то после трех часов.

– Мне все говорят, что у меня грустные глаза. Больше не буду смотреть на людей, – он надевает на себя мой рюкзак (как он ему идёт).

– Нет, у тебя ... красивый взгляд, просто очень печальный.

– Красивый взгляд, – Джесс улыбается, а затем начинает тихонько смеяться. – Я больше не думаю о прошлом, я перелистнул страницу, иду дальше. Многие люди жалуются, но... – он оживляется: – мы сидим здесь, пьем этот тщай, а кого-то уже нет на свете. Пока жив, надо радоваться, надо танцоват. Вот папуасы – у них ничего нет, – он посмотрел на свой телефон, – а они танцуют, поют... – экран сверкнул: такси приедет через 20 минут.

– Африка не такая, как о ней говорят здесь! Она – прекрасная, – Джесс запрокидывает голову: сейчас в его стране – сезон дождей. Дождь льёт не как здесь, а целой стеной. Некоторые деревья цветут прямо сейчас. И не надо думать, что в его стране опасно! В городе, где он родился, есть река. Там уже давно не плавают крокодилы: они боятся людей, также как «антилопы всякие».

В тот год мы часто виделись с Дежссом.

Ветер пронизывает всё естество. Прижимаю телефон к уху: холодный экран обжигает мочку. Трещина на экране кажется невыносимо острой. От порыва ветра снег взвивается, как кобра. За пеленой снежинок появляется тёмная фигура.

– Пойдём, – он говорит слегка в нос, выделяя гласные.

– Ты… ббббез шапки… тебе не… хххолодно? – кажется, ветер переломит меня.

– Мне теплё. Я так бегаю каждый день, – его руки без перчаток, на руках – белые трещины.

В комнате и мне становится «теплё». На столе – ноутбук, увесистые чёрные чётки. Их совершенно не смущает, что по соседству – красная рэперская кепка с желтой цепочкой, а рядом… плюшевый мишка – вылитый Джесс.

– У меня таких мишки два било – сосед забрал себе, – Джесс приносит мне кружку чая, из которой идет дым.

Мы едим фасоль. Пластиковая тарелка еле выдерживает. Мы поочередно зачерпываем горячую еду. Остро, хотя он уверяет, что положил не все специи. О войне в Конго Джесс говорит по-французски.

Он помнит, как его мама стояла на коленях и молилась. Ему – лет пять, может больше. Есть ещё дети. Взрыв. Ещё взрыв. Потом они бегут по лесу, прячутся. Джесс ненавидит оружие.

Мы как-то проходили с ним мимо тира в торговом центре. К нам пристал мужчина. Увидев темнокожего парня, он посчитал, что просто обязан подвести его к тиру. Незнакомец стал тыкать в Джесса оружием, рассказывая про модели автоматов. Потом сообщил, что недалеко от нашего города – такой большой музей – там как раз можно всё это найти!

Любитель оружия оставил нас в покое, только, когда начался фильм: прямо за тиром – кинотеатр. Я видела, как изменилось лицо Джесса при виде пусть игрушечного, но автомата, такого похожего на настоящий.

Джесс любил повторять: он не циклится на прошлом, он перелистнул страницу. Теперь всё хорошо: он, учится в университете и работает на заводе по соглашению с факультетом. По утрам – бегает. В любую погоду.

– Сегодня ты у меня в гостях, значит, я должен тебе что-то подарить, – он ныряет в шкаф, извлекая оттуда медаль, – первое место по футболу. Я вчера получил, – он рассказывает про студенческий матч. Мне неловко забирать его медаль. Но он вешает её мне на шею.