По праву монстра. Дурная кровь

Глава 1

До города Райли добралась на попутке.

Пожилая пара, подобравшая ее у обочины через пару миль, оказалась неожиданно приятной. Они не лезли с болтовней и расспросами, не предлагали поесть или послушать музыку, и даже не хотели брать деньги, но, выходя из салона, она все равно оставила на сидении всю наличность, что была при себе.

По пути ей представилась прекрасная возможность подумать в тишине, но ход собственных мыслей ей не нравился.

Змей не был ни садистом, ни закомплексованным ублюдком, ни дураком.

После всего, что происходило и не происходило между ними, вот так топтаться на гордости пришедшей к нему за помощью Грим казалось просто нелогичным. В отличие от Ала, он никогда не добивался своего давлением и силой.

Значит, какой-то смысл во всём этом странном оскорбительном разговоре все-таки был.

Какой?

Райли не знала.

Как ни старалась, она не могла предположить даже более-менее реалистичную причину. Не ревность же, в самом деле.

Зачем-то Лэйтон бил по больному, ставил под сомнение ее честность даже с самой собой.

Осознал масштаб возможных проблем и решил избавиться?

Маловероятно и не похоже на него.

Всерьёз разозлился на то, как Грим повела себя прошлой ночью?

Это уже тянуло на откровенный абсурд.

Пусть ошибочный, но хотя бы относительно приемлемый ответ нужно было отыскать ради собственного же блага, но Райли с неудовольствием понимала, что ее мысли возвращаются к Оливеру снова и снова. Это знакомство, короткое, странное и яркое, оставило отпечаток более глубокий, чем она сама могла бы когда-либо предположить.

Его выбор… Смелость или трусость? Побег или перерождение в Вечности, для которой предназначены не многие?

Или же все было проще, и мальчишка стал первой в жизни Грим настоящей потерей, с которой она не понимал, как поступать?

Старательно создаваемая Алистером как идеальное оружие, Грим не была приспособлена к подобному. Ничего, даже относительно похожего на глубокую привязанность и сострадание, не могло не то что развиться в ней, а появиться в принципе. Она просто не была создана для этого – точно так же, как не была создана для семейных вечеров с мужем и детишками. Что-то из совсем другой, не касавшейся ее никогда реальности.

И тем не менее то, что чувствовала, она с досадой могла определить как… скорбь.

Первую в своей жизни, беспомощную и непонятную. Чувство, которому не следовало и не хотелось давать воли.

Квартира, где она жила, снова показалась ей опустевшей и выстывшей, и, надевая под куртку кобуру с кинжалами, Райли с досадой думала о том, что, кажется, отсюда пора съезжать. В отель, в другое съемное жилье, наплевав на предосторожности, в собственный дом – неважно. Лишь бы подальше отсюда.

Теперь, когда Оливер ушел, особенно явственным становилось понимание: ощущения, принятые ею за иллюзию и последствия контакта с чем-то жутким и потусторонним, не обманули. Все, что вложил в свои картины Оливер, его чаяния и желания накрыли помещение волной, наполнили его пусть диковатой и неприятной, но бурлящей энергией. Теперь, когда ничего из этого не осталось, квартира превратилась просто в стены, находиться в которых было неуютно.

Дом Моринов все еще был погружен во тьму. Овдовевшая мадам сюда, очевидно, не вернулась, и, насколько могла оценить Райли, поступила тем самым категорически правильно. Дом медленно, но верно гнил изнутри, разлагался так, словно его… пожирало что-то. Картина, убившая хозяина, оставила после себя след, подобный радиоактивному, – ничто живое больше не могло существовать там, где он осел.

Прислонившись спиной к дереву на соседнем участке, Райли уперлась в ствол ступней и закурила, прикрывая глаза.

Сухой и горький сигаретный дым помогал сосредоточиться и наблюдать.

Можно было, конечно, привычно порезать руку, вдыхая запах собственной крови, сместить зрение под рокот пламени в затылке.

Она не хотела.

Тот вечер возле охваченной огнем «Грязи» непостижимым образом изменил слишком многое. Не предложив объяснений, он, тем не менее, подтвердил право Грим… Райли на нечто большее, чем бесконечное кровопускание и неусыпный самоконтроль.

Она могла больше.

Могла проще.

Ощущение собственной силы крепло в ней вопреки доводам разума и логики, манило испытать это еще раз.

Разглядывая окна кабинета сквозь полуопущенные ресницы, она затянулась поглубже, а после сожгла дотлевшую до фильтра сигарету в пальцах.

Только чуть-чуть расфокусироваться. Вдохнуть и выдохнуть, очистить голову от лишних мыслей.

Конкретный вечер, единственный образ.

Город все помнит. Любая улица любого города, особенно такого живого, как Ванкувер, помнит все.

Нужно только…

Она увидела смутной, постепенно обретающей очертания тенью: среднего роста парень в толстовке с капюшоном и медицинской маске выбрался через окно, за которым она теперь наблюдала. Картинная рама в плотном мусорном мешке у него подмышкой.

Райли подалась вперед осторожно и плавно, чтобы не разорвать ненароком контакт с этим изображением, поступившем с изнанки.

Машину вор оставил буквально за углом, особенно не таясь – зачем, если на частной территории нет камер?

Картинка перед смещенным зрением то становилась предельно четкой, то шла рябью и плавилась, но, заводя мотор машины собственной, Райли успела выхватить маршрут, построить его в своей голове четко, как в навигаторе.

Она понятия не имела, куда они… Куда он едет. Просто следовать за кем-то оказалось поразительно легко.

Остановившись у расписанного граффити и даже через стекло машины дурно пахнущего подъезда давно расселенного здания, она все же дала себе несколько минут на то, чтобы отдышаться.

Место было незнакомым и очевидно пустынным. Откровенно неподходящим для того, чтобы прятать ценности, которые собираешься перепродать, но вполне сносным, чтобы самому перекантоваться ночь-другую.

Глава 2

Непривычно сильный и злой для этих мест ветер накинулся на верхушки деревьев, заставляя их пригнуться, обрывая листья и унося прочь.

Где-то вдалеке зарождался ливень, и Линдси смотрела в эту даль так, словно пыталась его предугадать или остановить.

Мешать ей сейчас, даже просто касаться не стоило.

Не то чтобы она не была этим прикосновениям рада. Скорее, Маршалл научился безошибочно вычислять моменты, в которые лучше было оставить наедине с собой. Позволить отстраниться, погрузиться в происходящее внутри, в то, что неправильно было бы называть банальным словом «мысли».

Позволить и не вспоминать те первые три года… Худшие для них три года, потребовавшиеся ей, чтобы научиться жить в ладах с собой.

Стоять рядом, но не трогать, ожидая столько, сколько потребуется.

В те три года именно этими словами он себя и уговаривал: «Есть целая вечность, чтобы дождаться».

– Как Покойник это объясняет?

Линдси заговорила так спокойно и неожиданно, что целое мгновение пришлось потратить на то, чтобы побороть искушение списать этот звук на ветер.

Слишком ровно, почти бесцветно.

– Тебе я сказал первой, – такой же невозмутимый, лишь с намёком на лёгкое удивление ответ.

«С какой стати кто-то должен узнавать раньше тебя?».

Спокойно выдерживать мучительно тяжелый взгляд куда-то себе в висок он научился тоже.

Равно как и не допускать мысли о том, что подчас рядом с Батлер становится так же щемяще замогильно жутко, как отчаянно и неизменно хорошо.

– Как?

Тысяча вопросов в одном слове, и вместо ответа на них наконец можно повернуться.

Ни разу не попытавшись проанализировать, но безоговорочно доверяясь интуиции, Валентин научился еще и рассчитывать время, в течение которого никто не должен был видеть её лица. И по окончании которого все вдруг становилось по-прежнему.

– Думаю, ты слишком сильно этого хотела. А я был чересчур занят, чтобы проконтролировать. Но это… один из аспектов. Есть что-то еще, – кожу на виске в том месте, куда был устремлен взгляд Линдси, покалывало, как после ожога, и он растер ее пальцами, отстраненно удивившись тому, что не чувствует боли.

К счастью, сжигать взглядом она еще не научилась – поленилась отточить этот навык, не иначе.

Батлер-пацифистка – еще смешнее, чем пацифист он сам.

По привычке чутко отслеживая ритм чужого дыхания, Валентин положил руку на перила веранды рядом с ее ладонью, пока не касаясь, но… предлагая? Обещая? Проявляя настойчивость?

Почти четверть века спустя ему все еще случалось путаться в определениях.

Пальцы Линдси сжались на отполированном ею же дереве до побелевших костяшек и тут же расслабились снова. Она коснулачь сама – едва-едва, ребром мизинца, очевидно не способная сейчас на большее, но этого оказалось достаточно.

Маршалл медленно выдохнул и наконец посмотрел на чуть примятую траву в тени собственного двора.

Почему бы не вернуться на грешную землю, в конце-то концов? Кажется, момент настал самый подходящий.

– Ты уже знаешь, что нам с этим делать?

– Хочешь знать, можем ли мы сделать хоть что-то?

Собственный короткий смех показался отвратительно циничным, и Валентин растер висок снова – на этот раз другой, свободной рукой, которой Линдси не касалась даже невзначай.

«Посмотри на меня», – не то просьба, не то требование, которым приходилось подавиться.

Она посмотрела бы, конечно же, – потому что всегда уступала даже невысказанному.

Вот только существуют вещи, в которых даже при такой степени близости нельзя неволить.

Слышать мысли, равно как и убивать взглядом, Батлер совершенно точно не умела, но все же повернулась. На секунду позже, чем сдвинула руку, положила сверху, вжимая его ладонь в перила до занозы, до боли, до первого опыта отчаянной злой беспомощности.

– Это не твоя вина. Что бы ни было, не твоя.

– Ты ведь не планируешь начать вспоминать и каяться? – он почти засмеялся, потому что…

Правда ведь, смешно.

– Тино, – предупреждающе, коротко, так, что можно стало замолчать.

Боль ни черта не отрезвляла, и Маршалл подался вперед, перегнулся через веранду, уперевшись в перила теперь уже обеими руками.

По земле вдоль нее полз разнеженный летом большой длинноногий паук, которому было наплевать и на них, и на подступающий ливень.

Хреновый момент для слабости. Даже путаясь подчас в собственных определениях, ни в коем случае нельзя было забываться в моментах, когда себя жалеть нельзя. Не за что.

Он почти дернулся, когда руки легли на плечи знакомым едва ли не до плача успокаивающим жестом. Казалось, Линдси не двигалась вовсе, но каким-то непостижимым образом очутилась за спиной, прижимая к себе, удерживая, мешая провалиться за грань, от которой Валентин старался держаться предусмотрительно далеко.

Быть может, Батлер не в пример лучше его самого знала его пределы.

Быть может… Даже наверняка точно так же чувствовала интуитивно.

Кто тут теперь кому не позволяет сойти с ума – вопрос по важности десятый.

Они почти вернулись к тому, с чего когда-то начинали.

«Успокойся, я рядом. Держись за меня».

То, о чем Маршалл миллион раз мысленно просил ее. То, что сам иногда ловил в ее взгляде или беглых, не всегда уместных на публике прикосновениях.

По-настоящему смешным было то, что ни один из них в этом никогда на деле не нуждался. Счастливые были времена или сложные, ни разу за два с лишним десятка лет не было повода усомниться в себе или в ней.

Глава 3

К реальности ее вернула боль.
Не открывая глаз, все еще плавая в вязком тумане между тем светом и этим, Райли чувствовала ее каждой клеточкой тела: в мышцах, суставах, костях.

Она точно знала, что ничего сверхъестественного с ней не случилось – один, даже самый сильный удар в затылок не мог считаться весомым поводом для такого состояния.

Даже если основание черепа проломили, уже должно было…

Мысли, впрочем, не путались, разве что оформлялись с осторожностью.

Она помнила, как бесновалось существо, запертое в картине.

Как пристрелили несчастного дурака Дугласа помнила тоже.

Трое… Нет, четверо. По крайней мере, она успела увидеть четверых.

Большая группа людей, странно было не услышать их приближение.

Качественный морок? Безупречный навык?

Руки болели особенно сильно, и, постепенно начиная ощущать все тело, Райли пришла к выводу, что подвешена за них к потолку.

Кем бы ни были нападавшие, – помимо того, что они были профессионалами, – с заложницей они обращались не особенно бережно: суставы были вывернуты, левое запястье опасно ныло, как будто было сломано.

С заложницей ли?

Не торопясь открывать глаза, она прислушалась, пытаясь посчитать шаги.

Сознание по-прежнему плавало, отказывалось выныривать из чужой проблемы и чужого смущения.

Как он отреагировал? Это нечестно, черт возьми! Что он сделал, когда… узнал?

Интуиция подсказывала, что для того, чтобы получить ответы впоследствии, начать соображать требовалось в моменте.

Трудно…

Райли медленно, стараясь не привлечь к себе внимания, выдохнула, возвращая пусть шаткую, но концентрацию.

Четверо, да. В комнате, помимо ее собственного, бились еще четыре сердца.

Нет, пять.

Еще один человек сидел в углу.

– …Интересно, сколько эта хуйня может стоить?

– Полно психов, которые за нее заплатят.

– С кем из них ты знаком, кретин?

Они обсуждали картину.

Собирались продавать картину.

Райли засмеялась негромко, хрипло, потому что в горле, как выяснилось, пересохло, и подчеркнуто безумно:

– Знаешь, где сейчас последний, кто ее купил?

С усилием, но все же открыв глаза, она безупречно подгадала момент, чтобы рассмотреть их.

Парни как парни, ни особых примет, ни эксцентричной одежды, ни татуировок, ни привлекающих внимание цацек.

Ебаный отряд самоубийц…

Высокий и рыжий с густой короткой бородой мужчина, казавшийся старше остальных, отмер первым.

Встав с продавленного кресла, в котором сидел, он с вызывающей ленцой подошел к Грим.

В ожидании его та успела скользнуть по стенам взглядом.

Помещение было похоже на большой и давно пустующий подвал. Возможно, в том же здании, где им не посчастливилось встретиться.

Картина в целости и сохранности стояла на старом, покрытом пылью офисном столе.

По провалу лица дамы шла мелкая рябь – она негодовала и не понимала, точно так же, как сама Грим. Анализировала ситуацию, решая, с какой стороны к ней лучше подступиться.

Совсем не к месту Райли подумала, что одноглазый сдохнет от смеха, узнав о таком партнерстве, если оно в итоге состоится.

Кретины, хоть и умели правильно бить, метко стрелять и двигаться бесшумно, не замечали.

На свою беду и ее удачу.

Свои кинжалы Райли заметила тоже. Один из парней, самый тощий, уже нацепил кобуру.

Еще бы. Изумительное оружие, индивидуальный заказ, штучный товар.

Идеальный трофей.

Впервые показывая их Змею в вонючей стамбульской подворотне, Грим пошутила, что с ними ее и похоронят.

Свое слово Лэйтон всегда держал, а значит следовало ответить ему аналогичной любезностью.

«То, что получилось один раз, можно попробовать повторить?.. Не так быстро, блять, пожалуйста, только не сейчас!..»

Что хуже в сложившейся ситуации: утратить контроль над собственным сознанием и телом или передать его кому-то вроде Валентина Маршалла?..

Странные опасения, дикие.

Не ее?

Нет, вроде бы…

Тогда какого черта?

Рыжий приблизился к ней вплотную, уперев руки в бедра, и Райли сочла за благо подавиться обжигающим осознанием того, что впервые назвала этого человека по имени.

– Смотрите, кто загавкал, – рыжий расплылся в широком оскале маньяка, который не скрывала даже борода.

– Не говори, что разбудил псину, Энди.

Голос раздался сзади.

И шаги.

Вошли еще двое, зашуршали бумажными пакетами.

Итого семеро в комнате. Вероятно, еще кто-то на входе.

Сглотнув и скривившись от того, что горло пересохло еще сильнее, Райли ответила рыжему не менее паскудной ухмылкой:

– Охуеть, меня настигла слава? Вы кто, ублюдки? Фанаты? Кучка озверевших пидарасов?

Последнее слово ей буквально вбили в глотку, ударив в челюсть снизу вверх.

Рот наполнился кровью, кажется, зашатался зуб.

Райли мысленно выматерилась, оценив хорошо поставленный удар.

Второй пришелся по почкам, третий в живот.

– Тише, парни! Не хочу, чтобы вы уебали эту суку насмерть.

Разлепляя закрывшиеся инстинктивно глаза, Райли постаралась хотя бы боковым зрением увидеть того, кто ее бил. Кроме рыжего.

Человек подошедший к ним и подвинувший тяжело дышащего рыжего плечом, был не старше ее самой. В меру накаченный, в меру подвижный. Глубокий шрам над правой бровью.

Мертвечиной от него несло так, что к горлу подкатила тошнота.

Его… Дружки? Сообщники?.. Кем бы они друг другу ни были, не могли не чувствовать, а игнорировать такое едва ли было бы возможно.

Не было бы, будь этот запах… Материальным.

– Когда ты заделался любителем животных?

Рыжий все еще тяжело и жадно дышал. И правда, как зверь, оторванный от добычи.

Парень со шрамом окинул его убийственно спокойным взглядом:

– Скольким повезло скрутить Грим? Это хороший товар. А значит, этот товар должен быть без увечий.