По течению

1. Век глобальной преступности

Je sers, а rien du tout.
Et qui peut dire dans cet enfer
Ce qu'on attend de nous, j'avoue.
Ne plus savoir, а quoi je sers,
Sans doute, а rien du tout.
© Mylene Farmer «A Quoi je Sers…» 

Двадцать первый век. Тропики.

Если что-то и заслуживает повествования, то точно не эта история, поскольку порядочные люди предпочитают изыскивать смысл в сказаниях о борьбе, чести и справедливости. Но какая здесь борьба…

Над островом светила полная луна. Из зарослей доносились звуки выстрелов. Возле жестяного забора снова сжигали трупы, над которыми поднимался смардный дым.  Жуткая вонь душила пленников, что по воле злого рока оказались в клетках. А человек в красной майке и потертых сизо-зеленых джинсах, на поясе которых красовались две кобуры, вился возле бамбуковых прутьев, смеялся, изучающе рассматривая «содержимое» тюрем. Голос его то  шипяще скрежетал, то громыхал потоками бранных слов:

— Хочешь узнать, кто из нас умнее, *** гр***нный? Хочешь узнать?! Ну давай, ***, докажи, что ты умнее, сидя в клетке. Докажи, как тебе пригодился твой ***ый ум, когда мы распродадим твоих дружков! Языком подавился, ничтожество? Ты ничто! Запомни! Ты — полное ничто. Я царь и бог Рук Айленда. И здесь твой ум ни*** не пригодится. Что? Что ты сказал? Ты что-то, ***, посмел мне сказать?

Но нет, все это осталось в прошлом, еще слишком недалеком, но уже прошлом, хотя голос пульсировал в голове, как наяву. Снова эти сны, снова это страшное лицо со шрамом от левой брови вдоль головы с черным ирокезом. И гвоздящие издевательским взглядом безумные глаза — Ваас Монтенегро. Главарь.

Бенджамин поморщился и пробудился, лицезрея полумрак штаба пиратского аванпоста. Все еще ощущались следы веревок на тонких запястьях. Но он уже был на свободе. Вот только едва ли человек в здравом рассудке назовет это состояние свободой. Впрочем, все лучше, чем в клетке, все лучше, чем участь, постигшая его товарищей. Попытаться найти их… Нет, такая мысль даже не посещала. Уже упустил. Да и что он мог? Почему сразу он? Он ничего не умел делать специального: он не морпех, не спецназовец. Так что идей не пришло, как их вытащить. И они очень скоро разошлись по хозяевам, как редкий недешевый товар. Думать об их дальнейшей судьбе было страшнее, чем сойти с ума.

Бен надеялся сам хоть как-то выжить среди того контингента, который его окружал с некоторых пор. Обладатель шрама являлся их предводителем. И еще не раз приходилось слышать этот ненормальный голос. Но уже хотя бы не в клетке.

Бенджамин вышел наружу, потянувшись, взлохматив со сна спутанные сальные черные кудри, натягивая торопливо бежевые штаны и поправляя безразмерную красную майку с чужого плеча. Равнодушно поглядел, как люди в таких же красных одеждах загружают в небольшой грузовик новую партию конопли, готовой для переработки. На юго-востоке северного острова архипелага Рук находилось около пяти крупных полей растения, из которого делали наркотики.

Бен не пытался оценивать, какой ущерб этот товар может нанести всем, кто проживает за пределами проклятого тропического острова, затерянного в Тихом Океане. Бен вообще заставлял себя все меньше оценивать и все больше делать. Когда из зарослей гулко послышались выстрелы, он тем не менее за автомат не взялся, так как оружия ему пока что не давали. Да он бы и сам не взял, толком не понимая, с кем ведется борьба. Вроде как с местным племенем ракьят. Наркоторговцы лет двадцать назад бесчеловечно вторглись на их острова, половину истребили, половина или около того все еще сопротивлялась. Вот на этот раз решили отрядом в шесть человек отбить аванпост. Но им явно не повезло: как раз шла погрузка товара, так что помимо охраны оказалось еще несколько вооруженных людей. Если их, конечно, можно было называть людьми, в чем Бен сомневался, спешно укрываясь в штабе, откуда только недавно несмело вылез.

Неплохая защита: сарай сараем с лампочкой в центре и деревянной шаткой мебелью, но укрепленный листами железа и с металлической дверью, разве только прямое попадание из гранатомета могло разворотить его.

Из-за жестяного забора доносились короткие отзвуки выстрелов, точно кто-то бешено стучал по телеграфному аппарату, точно стрекотала гигантская саранча.

Бен на всякий случай забился под стол, закрывая голову руками. Желать добра тем, кто недавно держал его в бамбуковой клетке, он не мог, но предполагал, что ракьят по ошибке разделаются с ним при первой возможности. И правда, чем он отличался от наркоторговцев теперь? Даже красную майку нашли и заставили надеть. А большего здесь и не требовалось: стреляли всегда на поражение.

За несколько дней «свободы» Бен понял, что в этих джунглях происходит не просто противостояние криминальных структур и каких-то дикарей — творится нечто большее: борьба за жизнь целого племени, почти война.

И все еще слышались выстрелы. Вроде бы показалось, что стали реже. Но Бен вылез из укрытия, только когда они окончательно стихли. В животе неуютно похолодело при мысли, что аванпост могли взять. Мелкий эгоистический страх за свою паршивую жизнь. Он-то себе казался благородным и смелым. Умным. Иллюзия растаяла при первом звуке выстрела. Привыкнуть к этому щелчку, грому, раскату… Называй как хочешь, а привыкнуть невозможно вне зависимости от пола и возраста.

2. Боль

Poussière errante, je n'ai pas su me diriger,
Chaque heure demande pour qui, pour quoi, se redresser…
Et je divague J'ai peur du vide.
Pourquoi ces larmes
Dis… а quoi bon vivre…
© Mylene Farmer «A Quoi je Sers…»

Тропики. Аванпост в юго-восточной части северного острова. 

В соленой воде залива под поверхностью маячили тени акул. Немало огромных рыбин выискивали добычу, мелькая иногда близко возле причала, каждый раз, видимо, надеясь схватить часового аванпоста. Люди здесь мало отличались от этих хищниц, оскаливаясь сурово на появлявшиеся смертоносные челюсти, порой прошивая вспенившуюся гладь воды автоматной очередью, но акулы оказывались хитрее и уходили на глубину, точно вечные стражи острова, доказывавшие своими безумными ухмылками, что невозможно покинуть его пределы.

Бен давно зарекся соваться в реки, а уж тем более в залив, кишевший акулами, которые норовили утащить даже с лодки, на которой его везли якобы по поручению самого главаря. Что могло случиться? Хотелось думать, что кто-нибудь невзначай оторвал голову Ваасу. Хотя ничего хорошего для Бена этот факт не предвещал. Но все оказалось несколько иначе, когда он неторопливо выпрыгнул из ржавого зеленого корыта, называемого катером. Лучше бы ему никогда не лицезреть то, что открылось его взору…

Девушка лежала на песке посреди прибрежного аванпоста, распластанная, точно выброшенная волной рыба, нервно хватающая воздух ртом. Изможденное тело в грязной одежде — красной майке и джинсах — покрывали следы крови. На вид женщина, но пол в данной ситуации не играл определяющего значения, только вид страданий, причиненных не кем иным, как главарем, Ваасом, который придирчиво рассматривал результат своих пыток и гневно недоумевал, как смеет это создание лежать при смерти. И вправду: Бену издали показалось, что ситуация безнадежна, что несчастная уже бьется в конвульсиях агонии. Часто и судорожно сжимались ее пальцы, под кожей которых вблизи легко просматривалась каждая косточка. На левой руке красовался ужасающий старый рубец, словно кисть проткнули насквозь чем-то вроде отвертки. На запах свежей крови уже слетались вездесущие жадные мухи, стрекотавшие бесцеремонно прозрачными крыльями.

Бен остановился нерешительно, опасаясь приближаться без разрешения самого главаря, будто речь шла о леопарде, который пировал над добычей. Но впервые за время пребывания на острове, эти темные дни омертвения души, Бенджамин ощутил, что его словно окатило ледяной водой, пронзило насквозь при виде вопиющей жестокости и всеобщего безразличия: охрана аванпоста и несколько угрюмых женщин-рабынь продолжали как ни в чем не бывало заниматься своими делами. Разве только старались не смотреть на девушку с русыми волосами. Их покрывала бурая пыль, в которой несчастное создание безвольно лежало, не пытаясь пошевелиться. Неподвижный, устремленный в небо взгляд выражал пугающее безразличие. Она вообще походила на один из безымянных трупов, которые Бену доводилось изучать в морге в студенческие годы. Тогда он научился совершенно не бояться мертвых, а на острове и живые для него стали казаться не более чем оболочками. Но в тот день что-то снова ожило в нем, что-то, отдаленно напоминающее совесть. Тем временем к нему обратился Ваас, сурово прошипев:

— Ты головой за нее отвечаешь, гнида.

Главарь выглядел не таким самодовольным, как обычно, но и виноватым себя не ощущал. Однако все равно хмурился, очевидно, не ожидая такого пагубного результата от своих пыток. Его помутненный наркотиками рассудок позволил понять, что еще немного — и девушка так и умрет, застыв навечно в прибрежной грязи среди шатких деревянных построек аванпоста.

— Я понимаю, — промямлил Бен, стоя соляным столбом с безвольно опущенными руками.

Наверное, он испытал шок. Латать шкуры пиратов — это уже привычно, можно и не стараться. Но ему доверяли ныне едва живую девчонку, которая, судя по всему, принадлежала главарю, потому что не бывало так, чтобы женщины в пиратском лагере никому не принадлежали: либо из притона, либо личная рабыня. Это в деревне Ракьят были свободные. А кто попадался… Снова заныло тоскливо сердце при мысли о том, что случилось с друзьями. И вновь Бен подавил в себе эти воспоминания. К чему вспоминать-то? Он уже не тот, а за повседневной работой можно забыться, устранить сознание отсутствующей человечности. Впрочем, Ваасу, как и всегда, не понравился ответ Гипа. Главарь зашипел, оскалившись, указывая на Бена, размахивая руками:

— Нет, ты ни*** не понимаешь: она — моя собственность. И только я решаю, когда избавляться от своей собственности, а не какая-то старуха с косой! — затем он повернулся к девушке, навис над ней, заорав чуть ли не на ухо, отчего бедняжка только вздрогнула новой судорогой. — Салиман! Ты слышала меня, ***? Тебе никто не позволял умирать! — Он плавно выпрямился, окидывая властным взглядом окружающих. — Только я здесь принимаю решения.

Бен все еще не шевелился, всматриваясь в лицо жертвы, покрытое болезненной испариной. Бледная, нос крупный, глаза небольшие, чуть раскосые, или просто она щурилась. А на облупленных щеках рассыпались неуместно веселые веснушки. Ее узкие губы кривились, будто она намеревалась горько заплакать, но сил уже не хватало. Чем дольше Бен смотрел на девочку, тем более жутко ему становилось. Да еще под эти громкие возгласы безумца-главаря. Большие, сизые — навыкате — глаза доктора расширились, когда он понял: «Но она же… Совсем ребенок… Лет восемнадцать, если не меньше»...

3. Личная вещь

…Y es que tu me matas!
Me matas
© Anabantha «Tu Me Matas»

Салли снились в бреду луна и солнце, застывший волшебный пейзаж. И кто-то будто снял полумесяц с небосвода и плыл неспешно в лодке, пересекая залив, озаряя холодным сиянием округу. Но вскоре картина менялась, вскоре в ее сознании вновь представали грубые лица, искаженные, гротескные в своем уродстве. И кровь… Ей чудилось, что к ней подбираются вараны, а она не в силах сбежать. Вараны и казуары превращались в гигантских древних ящеров, нависали над ней. Она видела жадные пасти, которые поглощали ее. А дальше тишина, темнота, что разрывал ее истошный крик, от которого ей удавалось наконец пробудиться, чтобы полночи лежать в холодном поту, сравнивая, что страшнее: реальность или ее галлюцинации…

На этот раз Ваас не на шутку лютовал, вернее, как он называл это, «веселился». Но это с чьей стороны поглядеть. Со стороны мучителя — веселье, со стороны жертвы…

Она вспоминала, что сначала Ваас пришел вроде бы без намерений ее так истязать. Распахнул резко железную дверь хибарки, в которой обитали купленные наемниками пленницы — рабыни, выгнал всех женщин, кроме Салли, затем с не меньшим грохотом затворил единственный путь на волю. Впрочем, и он, и она прекрасно знали, что нет там никакой свободы, ни единого шанса сбежать.

Ему нравилось читать в глазах пленницы отчаяние, сквозящую безысходность кролика перед пастью удава. Он недолго всматривался в ее умоляющее, смиренное до апатии лицо.

Очень скоро он схватил ее за плечи, развернув к себе спиной. Когда Салли говорила Бену, что главарь «иногда целует в губы», это означало те редкие случаи, когда у Вааса было особое настроение. Чаще всего он просто приходил, чтобы «использовать» личную вещь «по назначению». Но скоро Салли поняла, что это еще меньшее из зол, хотя не ощущала ничего приятного, когда в тот последний раз «хозяин» кинул ее на стол, разбросав алюминиевые миски. Девушка даже не имела возможности видеть его лицо, когда он властным жестом прижал ее к доскам, распластав, как раздавленную лягушку, схватив за «холку» и шею, смяв там кожу, будто она собиралась вырываться. На что уже ей, разуверившейся в возможности спастись? Но все равно наградил лишними синяками, хотя на коже и так живого места на оставалось.

Об удовольствии с ее стороны в таком случае речи практически не шло, он это знал. Наверное, он просто не старался, чтобы пленнице понравилось, даже наоборот. Она раскинула руки, для устойчивости сжав пальцами края стола и повернув голову набок, чтобы не сломалась шея. Иногда она еще зажмуривалась, чтобы не таращиться на постылые стены, раз главарь все равно не позволял хотя бы толком взглянуть на себя. Может, она бы и хотела хоть немного рассмотреть его, красивые мышцы рук и торса, вдохнуть хотя бы запах его пота и табака, ведь никто бы не стал отрицать, что он по-своему даже красив: резкие южные черты лица, точеный нос, пронзительный взгляд, смуглая кожа, длинные руки. Только любую красоту уничтожают поступки, любое минутное очарование смывают часы пыток.

В тот раз он слишком торопил, как обычно, не задумываясь, что ощущает жертва. Конечно, ведь есть он — великий и ужасный, и его марионетка из плоти и крови. Его не интересовало, что Салли с самого утра мутило от жары или еще от какой тропической заразы, потому его приход отозвался только тоскливым холодом безысходности: быстрее начнется — быстрее завершится. Тотальная неизбежность. Куда только деваться от приступов паники? Забыть бы все и очнуться, когда он уйдет…

Она стояла, опершись о стол, спиной к мужчине, когда его руки потянулись к пуговице ее джинсов — вот и что-то новое. Обычно он был еще и ленив настолько, что приказывал девушке раздеться самой. Везде он, вокруг нее, а хотелось исчезнуть и раствориться, растаять прибрежной водой.

Салли выдохнула и попыталась представить что-то успокаивающее. Да, вода, течение… Она просто тина, что плывет по течению. Девушка еще раз глубоко вдохнула, сжимая зубы, надеясь, что все обойдется без дальнейших пыток, что он просто пришел к ней, не желая платить в дрянном городишке — Бедтауне — какой-нибудь шлюхе, но интуиция ее редко подводила. Она будто научилась читать его намерения по краям широкой ухмылки крокодила, которая нередко играла садистской наглостью на его самовольном лице.

Пуговица от джинсов звякнула и покатилась по полу, скрываясь где-то между досок, откуда порой выползали пауки и даже змеи. В джунглях ядовитая тварь могла появиться где угодно, так же, как и пираты.

Мучитель оторвал пуговицу; вот еще новую потом искать, если настанет это потом, если он позволит пережить еще один день. Салли только поглядела на его запястья, покрытые черными волосками, руки, где над мощными мышцами выделялись вены. Его лицо оставалось где-то намного выше ее затылка. Он потянул воздух, судя по звуку, облизнулся, точно тигр, наваливаясь тяжестью своего мускулистого тела. Может, и к лучшему, что она его не могла видеть. Страшный взгляд еще больше пугал, вводил в полнейший ступор, не предвещая ничего хорошего. Ее личный кошмар, демон северного острова. И она — бескрылый мотылек, извивающаяся гусеница на тонких ножках.

4. Предатель

I hate what I’ve become.
The nightmare’s just begun
© Skillet „Monster“

Быть живым проще, чем оставаться человеком. И прежде, чем тело, погибнет именно человек…

Бена уже тошнило от этих бесконечных джунглей, от бирюзово-синей воды лагун и потрясающе рыжих закатов, лиловых рассветов. Мужчина просыпался и не мог избавиться от желания закрыть глаза, чтобы не видеть беспорядочного мельтешения малахитовой листвы, да только во сне ничего иного уже не являлось, будто джунгли пропитали его насквозь, оплели паразитическими лианами, выпивая все соки. С тоской и пренебрежением окинул он взглядом очередной аванпост, на который пришлось отправиться вместе с главарем. Любой пират счел бы это за честь, но Бен только морщился мысленно в присутствии Вааса, а проявлять открыто свои эмоции означало навлечь на себя немилость, потому что ничто не скрывалось от ненавистного главаря. И бесконечной пустотой закостеневали души обоих… Но об этом вообще не стоило думать, да и ни о чем не стоило, а мысли все же надоедливыми клопами лезли в голову.

После инцидента с Салли прошло недели две, может, больше. Бен не видел девочку уже давно. Она осталась там, далеко на северо-востоке острова возле лагуны, где часто грузили партии "товара", то есть переработанной конопли, которая в достатке росла у восточного побережья. Дальше этот яд отправляли на южный остров к боссу всей этой преступной организации — Хойту. У него находился старый военный аэропорт, снабженный новыми самолетами и вертолетами, хотя немалое количество единиц отжившей свой век боевой техники — несколько БТРов и много внедорожников с пулеметами — осталось в результате присутствия военных разных стран на спорных островах в Тихом Океане.

Что же касалось Бена, то он почти не участвовал в непосредственном трафике наркотиков, не организовывал пути сбыта, не охранял лодки, на которых перевозились бесконечные пакеты с белым порошком. Зато на его долю в этот раз выпала миссия куда более страшная, чем сопровождение какого-либо транспорта.

Порой приходилось обследовать пленников, но не для того, чтобы вылечить их после побоев, полученных при захвате, а для вынесения приговора: годится ли этот образец для продажи. И принесший клятву Гиппократа безвольно отправлял на смерть, передавая главарю пиратов информацию о здоровье очередного похищенного человека, бесследно стертого, вырванного из контекста обычной жизни. Тех, кто покрасивее да помоложе, продавали частным лицам, а если поступал заказ на составные части тела, то шансы очередных пленников выжить приближались к нулю. Хотя Бен не знал, что лучше: гибель или участь, что ждала после продажи? Но вот с ним же случилось это "после", и он продолжал — как ни странно — жить. Хотя, не совсем, с ним случилось хуже — он стал одним из них, одним из пиратов. Он понял это, когда впервые провел осмотр случайно попавшего на остров одинокого туриста-экстремала. Тогда до доктора еще не дошло, почему кто-то печется о здоровье попавшегося в клетку странника, а рассказать никто не потрудился. Много позднее, как обухом по затылку, ударило осознание этого факта, всплыв совершенно не к месту, лишив на целую ночь столь необходимого сна. Тогда он успокоился только под утро, когда отчужденный холодный голос существа в его голове отчеканил еще одну фразу для записи в несуществующий блог: "Ты можешь ненавидеть всех, можешь предать всех. Только что останется от тебя? Впрочем, если это никого вокруг не волнует, может, и тебя перестанет волновать".

И кто-то снова умер в докторе, кто-то, похожий на человека, так что ничто не мучило, а во взгляде поселился отчужденный циничный холод, вплавленный в мутную слюду серых глаз. Но встреча с Салли, казалось, немного растопила этот сковывающий лед, только от вспомнившейся человечности делалось в сотни крат больней, особенно, когда вновь везли осматривать пойманный "товар". Бен старался не думать о своей черной миссии, абстрагироваться от соучастия в страшнейшем преступлении. И, выходило, что как человека он воспринимал одну только Салли, ту одинокую несчастную девочку. А остальных, попавшихся пиратам, даже не пытался спасти. И оправдывал себя: "Ну что я могу? Я даже стрелять не умею". Без оправдания человек может сойти с ума, если не сделается роботом или бесчувственным ходячим мертвецом, только признание собственного бессилия ничем не лучше. И тем сильнее делалось это опустошающее чувство, чем ближе маячил среди проклятых зарослей очередной аванпост, название которого Бен не помнил, хотя каждая стратегически значимая точка, оккупированная пиратами, для удобства носила какое-то наименование, настолько бессмысленное, насколько может быть сам пункт для умерщвления людей. Ведь не оборону они держали — они занимались истреблением остатков древнего племени, которое все не сдавалось. Гип не желал вникать в то, кто здесь прав, кто виноват, не желал и страдания людей замечать. Да как-то не выходило сделаться очерствелым чурбаном, языческим идолом забытых времен без поклонения несакральности темного света. Но кем он являлся, когда без всякого принуждения, не под дулом автомата, своими ногами выпрыгивал из внедорожника, который пылил минуту назад по дороге, хлопая, как жадной пастью, незакрытой крышкой капота? Кем делался, когда приближался к пленнику, что сидел в клетке посреди аванпоста, словно тигр или леопард?

5. Бессмысленная гонка

Poussière brulante, la fièvre eu raison de moi.
Je ris sans rire, je vis, je fais n'importe quoi…

© Mylene Farmer «A Quoi je Sers…»

Но в тот вечер ничего не произошло, вернее, так показалось сначала.

Ваас просто решил проконтролировать лично, как идет погрузка товара, потому что в последний визит Хойт был недоволен, ссылаясь на то, что издержки начинают сокращать прирост прибыли. В переводе на простой язык для пиратов это означало уменьшение доз наркотиков и частоты посещения публичного дома, из которого в форт выписывались лучшие девушки, умевшие танцевать стриптиз. Такие шоу устраивались по праздникам, которые не были согласованы с календарным циклом, скорее с очередной победой над ракьят или удачной продажей рабов.

И при таком образе жизни излишки быстро уничтожались, один только Бен не принимал почти в этом участия и зачем-то копил, однажды вдруг осознав, что на службе у пиратов можно неплохо подзаработать. На что только? Может, он надеялся, что удастся выкупить себя? Или, например, Салли, и если не отпустить, то хотя бы оставить себе, чтобы ее не мучили больше? Оставить себе… Спасти или уподобиться врагу в своем благом намерении? Чтобы хотя бы кого-то спасти… Но бесполезно. Остров не отпускал никого, порой делая предателями без воли и права выбора.

И прибытие доктора на аванпост теперь не предвещало ничего хорошего для девочки, а она-то почти радостно кивнула, когда заметила Бена, но говорить не осмелилась, ведь Ваас не позволял, а она была покорна воле этого монстра, что, по здравому рассуждению, оказывалось и безопаснее, чем абсолютно бессмысленное проявление характера. Впрочем, покорность тоже не несла ровным счетом никакого облегчения: главарь являлся той пугающей до ступора породой зла, что не имеет определенных и хоть немного предугадываемых закономерностей своих действий.

Именно поэтому Бен сжался, глядя, как мускулистый мужчина приближался к до дистрофии щуплой дрожащей девочке. Впервые за много дней в душе доктора пробудилось желание борьбы. Сокрушить главаря!
Не глядеть на эти изумрудные пальмы, что кивали кудрявыми головами, соглашаясь с любыми бесчинствами. Не вдыхать гнилостность ила стыли водопадных вод, а выхватить скальпель и полоснуть по шее, перерезав жилы, чтоб враг захлебнулся своей кровью, чтобы в глазах его запечатлелся ужас умиранья и беспомощности, который Бенджамин видел сотни раз в затравленном взгляде пленников. Разве только ударять лучше не колющим, а режущим способом.

Да, в голове доктора совершенно четко нарисовался план молниеносного исполнения приговора, что он вынес Ваасу в тот миг, когда сам стал предателем. Два шага, один бросок, одновременно поднять руку, предварительно перехватив поудобнее лезвие верного инструмента, который надлежало вытащить незаметно. Замахнуться для удара, отведя резко локоть, — и как смычком по струнам, разве только надавливать грубее.

Бен едва сдержал улыбку, ядовитую, ненормальную: нет, это единственное убийство не могло являться нарушением клятвы, потому что послужило бы скорее лечением, удалением гнойного фурункула, готового перерасти в опасное заражение крови. Он уже видел, как падает набок его враг, как давится кровью, а Бен торжествует… А что дальше? Этот проклятый вопрос остановил стольких людей, отвратив от великих дел, судьбоносных странных решений.
Дальше его убьют дюжие молодцы с автоматами, изрешетят так, что только вермишель отбрасывать, только это вовсе не смешно, когда внутренности полезут наружу кровяными трубками и оболочками, если еще вздумают выпотрошить, как паршивого цыпленка.

А судьба Салли тоже могла стать еще хуже, ее убивать не стремились, а вот бесплатная «бывшая личная вещь» пригодилась бы голодным до плотских утех отморозкам, которые от избытка ежедневного адреналина не смотрели уже ни на фигуру, ни на лицо, ни на возраст: хватало того, что женщина. Участь Салли обещала стать хуже смерти…

И в тот миг несчастный доктор понял, что стоит посреди аванпоста, вторя пальмам, что перестукивались высыхавшей листвой в своем монотонном задумчивом покачивании и бездействии средь иссушавшего до самого дна солнцепека. В то время, пока Ваас уже успел уединиться с Салли в штабе, сочтя, что имеет право на законный перерыв в своих наблюдениях за погрузкой товара и раздачей случайных тумаков нерадивым подчиненным. Что происходило в штабе, Бен даже представлять не пытался, прежде всего, он не мог уяснить, как можно вообще покушаться на тело этого несчастного ребенка, девочки. Только для Вааса (да и вообще по островным меркам) шестнадцать-восемнадцать лет — это уже взрослая женщина. А последних пираты за людей не считали. Ракьят тоже объявили не людьми, они попадали под печать тотального уничтожения… А сами-то были не люди — нелюди.

Кем же среди них являлся Бен, в душе которого все еще находилось место состраданию, но не обнаруживалось способности к борьбе?
Но какая борьба?

Представший перед глазами план со скальпелем содержал множество непоправимых прорех: с чего бы Ваасу или его людям не заметить, что доктор прячет некий предмет, не успеть отреагировать при резком выпаде и так далее… Нет, план никуда не годился. Легко нафантазировать, теряя попутно важные детали, легко успеть себя вообразить почти супергероем. Да только ощущал себя Бен почти зачумленным, когда Ваас сообщил ему, что доктор отныне будет «подлатывать» Салли после «небольших игр». Что, если в штабе происходила одна из них? Иначе зачем притащили на аванпост? Сердце доктора тоскливо сжималось при мысли, что ему не хватает скорбного воображения, чтобы представить, какие еще чудовищные по своей жестокости выдумки могли зародиться в воспаленно-больном сознании главаря. И едва ли не слезы — обидные, унизительные для мужчины — наворачивались от сознания собственного бессилия: все случится только так, как прикажут те, кто сильнее, а его доля — только бесплотные случайные картины неосуществимой мести, потому что он — человек не той масти, не того пошиба, не того оскала.