По ту сторону клятвы

Пролог

Дождь стучит по чёрному зонту, словно пытается пробить его насквозь.

Я стою неподвижно, глядя, как комья земли падают на полированную крышку гроба.

Его гроба.

— Наконец-то, — безвучно шевелятся мои губы.

Гости уже разошлись — кто-то шёпотом осуждал мое безразличие, кто-то бросал жалостливые взгляды. Но мне было плевать.

— Бездушная тварь, — цедит один из его лизоблюдов, проходя мимо. — Он заслуживал лучшей жены.

Я не дергаюсь. Даже ресницы не моргают.

Если бы они знали. Если бы видели, как «достойный глава домена» ломает мне пальцы за невинный взгляд в сторону другого мужчины. Как заставляет застилать кровать, каждую ночь после ночи с любовницами.

Гром вновь гремит где-то вдали, и я вдруг чувствую, как внутри что-то рвётся.

Хохот.

Он подкатывает к горлу, безумный, освобождающий.

Последняя горсть земли падает на гроб.

— Ваша светлость, пора. — Старый слуга осторожно касается моего локтя.

Я резко отстраняюсь брезгливо. Не люблю прикосновения. Особенно тех, кто раболепно потакал моему мужу-садисту.

— Идите. Я ещё останусь.

Когда шаги затихают растворяясь в шуме дождя, я наклоняюсь и кричу в мокрую землю:

— Гори в аду, любимый, — и гогочу, не сдерживая освобождающий смех.

Вторя ему небо раскалывается.

Громыхает так, что дрожит под ногами земля. А следом молния. Белая, слепящая, нечеловечески живая. Она ударяет не в дерево, не в шпиль часовни. Она ударяет в меня.

В подвеску, которую я зачем-то надела сегодня. В первые за десять лет. Чей тот подарок не помню. Сапфир в серебряной оправе, который валялся в шкатулке на самом дне, но утром, перед похоронами, вдруг достала.

Сама не зная зачем.

И вот теперь молния бьет прямо в камень.

Тело пронзает током, но не болью. Удивительно мягко. Словно кто-то снимает с меня разом все кандалы.

Я не падаю. Я просто… растворяюсь. Краем глаза вижу, как становятся полупрозрачными пальцы.

В голове, перед тем как гаснет свет, проноситься одна-единственная мысль. Горькая. До смешного ясная.

Он сдержал свое слово.

“Без меня ты станешь пустым местом”.

Он был прав.

Я ненавидела его десять лет. Я дышала этим, я этим жила. И когда он умер - не осталось и этого. Ни ненависти, ни воздуха, ни точки опоры.

Моя свобода оказывается пустой, которую невозможно заполнить.

Последнее, что вижу, — собственное отражение в луже, где вместо лица горит сапфировая искра. Но почему же мне кажется, что я улыбаюсь?

И наконец поглащает тьма. Тёплая, как никогда не были его руки.