По ту сторону мира

Пролог

Я никогда не верила в судьбу. Как социолог-третьекурсник, я твёрдо усвоила: жизнь — это цепочка закономерностей, причинно-следственных связей и статистических вероятностей. Люди не попадают в другие миры, потому что это противоречит всем известным мне законам физики, логики и, если уж на то пошло, здравого смысла.

Но в ту ночь здравый смысл остался дома, благополучно завернувшись в одеяло и досматривая десятый сон, пока я стояла у ларька с шаурмой и проклинала всё на свете.

Сессия — это не просто время экзаменов. Это период, когда человеческий организм превращается в биологическую машину по переработке кофеина, никотина (я не курю, но мои соседки по общаге — да, так что пассивно я была с ними заодно) и отчаяния. Три дня до экзамена по истории социальных учений, четыре недоспанные ночи, семнадцать выученных билетов из шестидесяти и полное осознание того, что если я сейчас не съем что-то калорийное и желательно горячее, то мой мозг окончательно расплавится и вытечет через уши.

Ларёк «Алладин» располагался на углу улицы Университетской и проспекта Мира, ровно на полпути между общагой и главным корпусом. В три часа ночи это был единственный островок света и запаха жареного мяса в радиусе километра. Жёлтый неоновый свет выхватывал из темноты облупившуюся краску на стенах, заляпанное окошко выдачи и фигуру продавца — мужчину неопределённого возраста с усами, которые, казалось, жили своей собственной, отдельной от хозяина жизнью.

— Девушка, вы будете заказывать или так и будете стоять, пока шаурма не остынет? — спросил он с таким видом, будто я лично отнимала у него драгоценное время, которое он мог бы потратить на более важные дела. Например, на созерцание пустоты.

— Да-да, извините, — я судорожно зарылась в карман куртки, извлекая последнюю пятисотрублёвую купюру. Стипендия была три дня назад, а я уже на мели. Типичный студент, типичные проблемы. — Классическую, с курицей, побольше соуса. И лаваш пожёстче, чтобы не размокал.

Продавец крякнул, принимая деньги, и принялся колдовать над своим валиком. Я наблюдала за его движениями с тем особым гипнотическим вниманием, на которое способен только голодный человек, ожидающий еду. Он ловко размазал соус по лавашу, выложил курицу, огурцы, капусту, снова соус. Руки двигались автоматически, без единого лишнего движения — тысяча, может быть, десять тысяч шаурм, свёрнутых за годы работы, превратили процесс в отточенный ритуал.

— Много капусты не кладите, — попросила я, хотя было уже поздно. Капусты было много. Всегда было много. Но именно сейчас я почему-то почувствовала, что капусты действительно слишком много. Её белые ленты свисали с краёв лаваша, как волосы утопленницы.

— Нормально, — отрезал продавец, заворачивая мою шаурму в салфетку, а потом в бумажный пакет. — Держите. Только не подавитесь.

— Спасибо, — буркнула я, принимая драгоценный свёрток.

Запах ударил в нос мгновенно — горячий лаваш, пряное мясо, чесночный соус. Желудок издал звук, похожий на рычание дикого зверя. Я отошла от ларька на пару шагов, пристроилась на корточках у стены (скамейки в этом районе не предусматривались, а сидеть на холодном асфальте в марте было сомнительным удовольствием) и с наслаждением вонзила зубы в шаурму.

Это было небесное наслаждение. Хрустящий лаваш, сочное мясо, острый соус, хруст капусты — капусты действительно было много, но сейчас даже это казалось правильным. Я зажмурилась от удовольствия, чувствуя, как жизнь потихоньку возвращается в закоченевшее тело. Кофеин и адреналин, на которых я держалась последние сутки, наконец-то получили подкрепление в виде нормальной еды.

Я сделала второй укус, и в этот момент всё пошло не так.

Сначала мне показалось, что у меня закружилась голова. Резко, как после слишком быстрого вставания с кровати. Я открыла глаза, чтобы проморгаться, и увидела, что мир… складывается.

Буквально.

Асфальт под ногами пошёл складками, как ткань, которую сминают в гармошку. Здание общаги на противоположной стороне улицы растянулось в длинную полосу, а потом свернулось в трубу, как бумага в проекторе. Неоновая вывеска «Алладин» моргнула, распалась на миллион оранжевых искр и вытянулась в линию, уходящую куда-то вверх.

— Что за… — прошептала я, но звук застрял в горле.

Моё тело перестало меня слушаться. Ноги онемели, руки прилипли к шаурме (я всё ещё держала её, даже сейчас, в момент полного безумия), а живот скрутило ощущением, будто я падаю в лифте, который разогнался до скорости космического корабля.

Я попыталась закричать, но вместо крика из горла вырвался только сдавленный писк, больше похожий на звук, который издаёт воздушный шарик, когда из него выпускают воздух.

Пространство вокруг меня сложилось окончательно. Я видела, как улица, дома, фонари и звёзды над головой спрессовались в тонкую линию, а потом эта линия… развернулась. Нет, это было не так. Скорее, меня вывернули наизнанку. Или мир вывернули наизнанку. Или нас обоих.

Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что это, должно быть, похоже на то, что чувствует человек, которого засасывает в чёрную дыру. Только у чёрных дыр нет запаха шаурмы и капусты в волосах.

Потом была темнота. Не та темнота, когда закрываешь глаза, а какая-то плотная, вязкая, как патока. Она давила на уши, на глаза, на кожу. Я чувствовала себя рыбой, которую заморозили, а потом разморозили, но не до конца, оставив в состоянии между живой и мёртвой.

А потом темнота исчезла.

Я летела. Нет, не так — я падала. Стремительно, с нарастающим ужасом, лицом вниз. Ветер свистел в ушах, волосы хлестали по щекам, а в руке… в руке всё ещё была шаурма.

Некоторых вещей человеческая психика не выдерживает. Момент падения в неизвестность из непонятно откуда — один из них. Моя психика, вместо того чтобы впасть в спасительный обморок, сделала нечто другое: она сконцентрировалась на шаурме. На её весе, на текстуре, на том факте, что я, чёрт возьми, заплатила за неё последние пятьсот рублей и не собираюсь терять еду даже в ситуации, которая очень похожа на предсмертную.

Глава 1

Первый рабочий день в другом мире начинается с того, что ты просыпаешься в комнате, которая пахнет плесенью, старыми бумагами и чем-то неуловимо чужим. Это «чем-то» нельзя описать словами — скорее, это ощущение, что сам воздух здесь имеет другую плотность, другую температуру, другую душу. Ты вдыхаешь его, и он не хочет входить в лёгкие, сопротивляется, будто спрашивает разрешения: «Ты точно здесь будешь дышать? Не передумала?»

Я не передумала. У меня не было выбора.

Общежитие для персонала Управления располагалось в подвальном этаже того же здания, где находился и наш отдел. Грета — та самая гномка с бородой и характером бульдозера — привела меня сюда вчера после эпопеи с драконом (которого мы в итоге успокоили, и нет, я не буду вдаваться в подробности, потому что воспоминание о том, как я уговаривала разумное огнедышащее существо заполнить бланк жалобы, до сих пор вызывает у меня нервную икоту).

— Здесь будешь жить, — сказала Грета, открывая дверь ключом, который выглядел как кусок горной породы с вкраплениями рубина. — Комнатка маленькая, но чистая. Предыдущая жиличка, Линда, уехала с караванщиками, так что всё свежее. Бельё в шкафу, вода в кувшине — не спрашивай, откуда она там берётся, сама не знаю. Если будет нужна горячая, скажешь стене «Агни», она нагреется. Но не громко, а то стена обидчивая.

— Стена обидчивая, — тупо повторила я.

— Ага, — Грета кивнула с серьёзным видом. — Прошлый парень, что здесь жил, орал на неё матом, так она месяц не грела воду. Пришлось ему в ледяной мыться. Ну, бывай. Завтра в восемь у тебя первая смена. Фредрик не любит, когда опаздывают.

Она ушла, оставив меня посреди комнаты с кувшином воды, кроватью, застеленной серым шерстяным одеялом, и стеной, которая, по всей видимости, обладала не только чувствами, но и способностью регулировать температуру.

Я села на кровать, и она жалобно скрипнула. Пружины впились в бёдра через тонкий матрас. Я посмотрела на потолок — там не было светящихся шаров, как в кабинете Фредрика, только тусклая лампа в железном плафоне, которая мерцала с интервалом примерно раз в три секунды, словно подмигивая мне.

В кувшине действительно была вода. Я налила её в кружку — керамическую, грубой обжига, с трещиной на ручке — и сделала глоток. Вода была странной. Не холодной и не горячей, не кислой и не сладкой, а какой-то… стоячей. Как будто её набрали из пруда, в котором никто не жил, но который помнил, что когда-то здесь была жизнь.

Я легла, даже не раздеваясь. Свитер всё ещё был в пятнах от соуса, волосы пахли драконьим дымом и капустой, но у меня не было сил ни на что. Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас происходит в моём мире.

Наверное, уже утро. Соседка Катя проснулась, увидела пустую кровать и решила, что я ушла в библиотеку. Преподаватель по истории социальных учений, наверное, уже выставил оценки тем, кто пришёл на экзамен. Моё имя в списке, наверное, обвели красным. «Не явилась». Потом поставят «неуд», потом отчисление, потом…

Я резко села.

Нет. Нельзя об этом думать. Нельзя думать о том, что моя жизнь там закончилась, потому что иначе я просто сойду с ума. Нужно думать о том, что здесь. О работе. О Фредрике, который смотрит на меня, как на досадное недоразумение. О Грете, которая, кажется, единственная здесь относится ко мне по-человечески. Ну, по-гномьи. О драконах, которые требуют заполнить бланк жалобы.

Я легла обратно и уставилась в мерцающий потолок.

— Ты справишься, — прошептала я стене. — Ты социолог. Ты умеешь адаптироваться.

Стена не ответила. Но через минуту лампа перестала мерцать и загорелась ровным светом. Я не знаю, было ли это совпадением или стена действительно решила меня подбодрить, но мне стало чуточку легче.

Я уснула под утро, и мне снились папки. Миллионы папок, которые летали по воздуху, складывались в башни и падали, рассыпаясь на тысячи бумажек. А посреди этого хаоса стоял Фредрик с чашкой кофе и смотрел на меня с выражением, которое я никак не могла расшифровать.

---

Утром меня разбудил голос. Не голос — гудение. Низкое, вибрирующее, от которого задребезжала кружка на тумбочке.

— Восемь часов, — сказал гудящий голос. — Персоналу третьего ранга приступить к исполнению обязанностей.

Я открыла глаза. Комната была залита неестественно-белым светом — лампа, которая вчера мерцала, теперь горела на полную мощность, и от этого всё выглядело стерильным и чужим.

— Выключись, — прохрипела я, прикрывая глаза рукой.

Лампа мигнула раз, другой, потом свет стал мягче, приобрёл желтоватый оттенок. Стена, кажется, поняла.

Я села на кровати, чувствуя, что каждый мускул болит так, будто я вчера разгружала вагоны. Хотя, если честно, я вчера почти так и делала — только вместо вагонов был дракон, а вместо угля — бланки жалоб.

В кувшине снова была вода. Свежая, холодная, с каким-то мятным привкусом. Я умылась, глотнула, попыталась привести волосы в порядок. Расчёски у меня не было, но в шкафу нашлась деревянная гребёнка с редкими зубьями. Когда я провела ею по волосам, из них посыпалась капуста. Настоящая, физическая капуста, которую я вчера не вытряхнула до конца.

— Прекрасно, — сказала я своему отражению в мутном зеркале на дверце шкафа. — Просто прекрасно. Ты — секретарь в магической конторе, у тебя в волосах капуста, и твой начальник уже считает тебя некомпетентной.

Отражение смотрело на меня с таким же выражением безнадёги, что и вчера.

Я кое-как заплела волосы в косу, отряхнула свитер (соус, кажется, въелся окончательно, и теперь на серой ткани красовалось жёлтое пятно в форме Австралии), надела единственную сменную футболку, которую нашла в шкафу (она была велика размера на три и пахла кемо-то чужим, возможно, той самой Линдой, которая сбежала с караванщиками), и вышла в коридор.

Коридоры Управления в утреннем свете выглядели почти красиво. Почти. Высокие сводчатые потолки, стены из тёмного камня, в котором поблёскивали золотистые прожилки, и окна — огромные, во всю стену, с толстыми стеклянными рамами, за которыми открывался вид на город.

Глава 2

Второй рабочий день в другом мире начинается с того, что ты просыпаешься за десять минут до будильника и понимаешь: стена снова нагрела воду. Сама, без всякой команды. Я лежала на кровати, слушала, как в кувшине тихонько булькает что-то горячее, и пыталась решить: это проявление заботы или просто глюк в системе?

— Спасибо, — сказала я на всякий случай.

Стена одобрительно хмыкнула. Или это трубы зашумели. Я пока не научилась различать.

Утро началось с кофе. Я пришла в кабинет ровно в восемь — с чашкой в руке, чёрной, без сахара, как и было приказано. Фредрик сидел на своём месте и смотрел на меня с выражением, которое я мысленно окрестила «стандартное недовольство начальника». Но кофе он взял. Сделал глоток. Кивнул.

— Садитесь, — сказал он. — Сегодня у вас будет возможность познакомиться с коллективом.

— А разве коллектив — это не мы с вами и Грета? — спросила я, усаживаясь за свой стол.

Фредрик посмотрел на меня так, будто я спросила, не летают ли здесь коровы.

— Отдел межмировых аномалий состоит из четырёх сотрудников, — сказал он. — Я, вы, Грета и архивариус. Грета — курьер, занимается доставкой и выездной работой. Архивариус отвечает за хранение и систематизацию документов. Вы — секретарь. Я — начальник. Всё просто.

— А где архивариус? — спросила я, оглядываясь.

— В архиве, — ответил Фредрик. — Где же ещё.

Это прозвучало логично. Но в его тоне было что-то… странное. Какая-то смесь усталости и обречённости, как у человека, который давно смирился с неизбежным и перестал бороться.

— Он придёт? — уточнила я.

— Иногда, — уклончиво ответил Фредрик. — Если документы сами его выпустят.

Я не поняла, шутит он или говорит серьёзно, но переспрашивать не стала. Вместо этого я взяла стопку вчерашних жалоб (я успела разобрать их до обеда, и, кажется, даже правильно, потому что папки не кричали) и принялась за новые.

Около десяти утра в кабинете что-то зашевелилось. Я подняла голову и увидела, что дверь в дальнем конце комнаты, которую я до этого принимала за стенной шкаф, медленно открывается.

Из двери вышли… нет, не вышли. Вытекли.

Я не нашла бы лучшего слова. Из проёма показалась фигура, которая двигалась с такой медлительностью, что казалось, будто время вокруг неё течёт иначе. Это был мужчина. Высокий, очень высокий, с длинными светлыми волосами, собранными в низкий хвост, и глазами цвета утреннего неба — такими бледно-голубыми, что они казались почти прозрачными. На нём была простая серая мантия, запылённая и местами порванная, а на поясе висела связка ключей, которые позвякивали при каждом шаге.

Но самое примечательное в нём были не волосы и не глаза, а выражение лица. Он выглядел так, будто только что проснулся после тысячелетнего сна и ещё не понял, в каком веке очутился. Веки тяжёлые, взгляд рассеянный, движения плавные, но какие-то… неуверенные.

— А, Линвэль, — сказал Фредрик, не поднимая головы. — Живой.

— Пока да, — ответил архивариус голосом, который звучал, как далёкий колокольный звон. — Хотя после вчерашней инвентаризации я не уверен.

Он перевёл взгляд на меня. Медленно. Очень медленно. Я успела трижды моргнуть, пока его глаза сфокусировались на моём лице.

— Новая секретарша, — констатировал он. — Линда уехала?

— Сбежала с караванщиками, — уточнил Фредрик.

— Жаль, — Линвэль вздохнул. — Она неплохо разбиралась в классификации портальных отчётов. Для человека. — Он посмотрел на меня. — А вы кто?

— Екатерина, — представилась я. — Из другого мира. Земля. Я… временно.

— Все мы здесь временно, — философски заметил эльф. — Вопрос в том, насколько временно. Некоторые задерживаются на пару десятилетий, некоторые — на пару тысячелетий. Я, например, здесь уже… — он задумался, — …давно.

Он подошёл к моему столу, взял верхнюю жалобу, посмотрел на неё, положил обратно. Потом взял другую. И третью.

— Капуста в волосах, — сказал он вдруг.

Я машинально провела рукой по голове. Точно. Опять. Откуда она там берётся?!

— Это не капуста, — пробормотала я, вытряхивая из косы маленький белый листок. — Это… э-э-э…

— Остатки портального проводника, — сказал Линвэль с видом профессора, который ставит диагноз. — Обычное дело для недавних мигрантов. Пройдёт через пару недель. Или не пройдёт. Зависит от того, насколько сильно вы были привязаны к своему миру.

— А как это проверить? — спросила я.

— Если через месяц у вас из ушей не пойдут ростки пшеницы — всё в порядке, — серьёзно ответил эльф.

Я уставилась на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Его лицо не выражало ровным счётом ничего. Абсолютная, пугающая пустота. Как у статуи.

— Он шутит, — сказал Фредрик, не поднимая головы. — Кажется.

— Я никогда не шучу, — возразил Линвэль. — Я просто сообщаю факты, которые могут быть интерпретированы как шутки из-за недостатка контекста у слушателя.

— Линвэль, — Фредрик наконец поднял глаза. — У нас есть работа.

— Всегда есть работа, — согласился эльф. — Вопрос в том, стоит ли её делать сегодня или можно отложить на завтра. А завтра — на послезавтра. А послезавтра…

— Линвэль.

— …наступает вечность, а с вечностью, как известно, спорить бесполезно.

Он улыбнулся. Улыбка у него была странная — не широкая, не радостная, а какая-то внутренняя, будто он знает секрет, который делает всё происходящее одновременно важным и совершенно неважным.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду в архив. Буду систематизировать. Или не буду. Посмотрим.

Он развернулся и так же медленно, как пришёл, потек обратно к двери. Перед тем как скрыться в проёме, он обернулся и посмотрел на меня.

— Екатерина, — сказал он. — Если понадобится что-то узнать — спрашивайте. Я знаю всё. Или почти всё. Или ничего. Зависит от того, что именно вы спросите.

— А если я спрошу, как вернуться домой? — вырвалось у меня.

Линвэль замер. На мгновение его сонные глаза стали острыми, как лезвие, и я увидела в них что-то такое, от чего по спине пробежал холодок. Но длилось это не дольше секунды. Потом он снова стал сонным эльфом, который вот-вот уснёт стоя.

Глава 3

Третий день в другом мире начался с того, что я проснулась от звука, похожего на перекличку в пионерском лагере. Где-то над зданием Управления раздавался мощный, раскатистый голос, который, казалось, сотрясал стены до самого фундамента:

— Эй! Есть кто живой?! Я требую к себе внимания! Немедленно!

Я села на кровати, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то в район пяток. Стена тревожно загудела, лампа над головой замигала белым светом.

— Что это? — спросила я, хотя понимала, что стена вряд ли ответит.

Она ответила. Лампа мигнула красным, и в моей голове вдруг возник образ… дракона. Огромного, чешуйчатого, с горящими глазами. Или, вернее, человека, который очень хотел быть драконом. Или дракона, который очень плохо умел быть человеком.

Я натянула джинсы, схватила ту самую футболку, которая была велика на три размера (чистую, стена позаботилась), и выбежала в коридор.

Грета уже была там. Она стояла у окна, в полном боевом облачении — кожаном фартуке с металлическими вставками, с дубинкой на поясе и с выражением лица человека, который собирается надрать чью-то чешуйчатую задницу.

— А, проснулась, — сказала она, увидев меня. — Хорошо. Идём. У нас гость.

— Я слышала, — я попыталась пригладить волосы, но они, кажется, снова были полны капусты. — Кто это?

— Дракон, — Грета сплюнула в сторону с такой силой, что я невольно отшатнулась. — Должник. Злостный. Второй месяц не платит штраф за несанкционированные превращения. А теперь ещё и орет под окнами, мешая работать. Фредрик в бешенстве.

— А почему он сам не…

— Фредрик? — Грета усмехнулась. — Фредрик с драконами не работает. После того случая… — она замолчала, и я поняла, что она тоже знает о прошлом начальника. — Короче, это наша забота. И твоя тоже.

— Моя?

— Ты же секретарь. Секретарь всегда ходит с курьером на вызовы. Для ознакомления с процедурой. Фредрик сказал: «Екатерина должна учиться». Ну, вот и будешь учиться.

Она схватила меня за руку и потащила к лестнице. Мы спустились на первый этаж, прошли через главный холл (круглый, с высоким куполом, на котором был изображён какой-то сложный астрологический — или, скорее, портальный — атлас) и вышли на крыльцо.

Я ожидала увидеть дракона. Настоящего. Огромного, с крыльями и хвостом, как в фильмах. Но на площади перед зданием стоял мужчина.

Ну, не совсем мужчина. Скорее, мужчина с большими проблемами с самоидентификацией.

Он был огромным — под два метра ростом, с широкими плечами и руками, которые, казалось, были созданы для того, чтобы ломать стены, а не подписывать документы. Одет он был в дорогой, но ужасно мятый костюм — пиджак трещал по швам на спине (видимо, там, где обычно располагаются крылья), брюки были слишком короткими, а ботинки… ботинки были разного цвета. Левый — чёрный, правый — коричневый. И на обоих не хватало шнурков.

Лицо у него было… ну, человеческое. Но с очень выразительными деталями. Глаза — вертикальные зрачки, золотистые, как расплавленный металл. Скулы — острые, словно точеные. И волосы — коротко стриженные, тёмные, но с медным отливом, который поблёскивал на солнце.

Когда мы вышли, он перестал орать и уставился на нас. Вернее, на Грету. На меня он даже не посмотрел.

— Наконец-то! — прогремел он голосом, от которого у меня заложило уши. — Я требую! Я настаиваю! Я…

— Ты требуешь, Дориан? — Грета скрестила руки на груди. — Ты, который уже два месяца должен Управлению три тысячи альдов? Ты, который превращался в дракона в центре города, напугал караван с детьми и раздавил три торговые палатки? Ты требуешь?

Дракон — судя по имени, его звали Дориан — слегка сдулся. Его плечи опустились, и он вдруг стал похож на огромного, но очень обиженного ребёнка.

— Я не специально, — проворчал он. — Это всё стресс. Когда я нервничаю, я превращаюсь. Это физиология. Я не могу это контролировать.

— Можешь, — отрезала Грета. — Тебе выдали抑制剂. Ты их не принимаешь.

— Они горькие.

— Тысяча альдов штрафа за первое превращение. Ещё тысяча — за второе. И третья — за то, что ты устроил драку в портальном зале. Итого — три тысячи. Плюс пени. Плюс моральный ущерб пострадавшим. Плюс…

— Ладно, ладно! — Дориан замахал руками. — Я знаю, сколько я должен. Я пришёл не спорить. Я пришёл… — он замялся, — …попросить отсрочку.

— Отсрочку? — Грета рассмеялась. Это был не весёлый смех. Это был смех человека, который слышит одну и ту же шутку в сотый раз и уже не находит её смешной. — Ты уже просил отсрочку. Три раза. Ты обещал заплатить после торгового сезона. Торговый сезон прошёл. Где деньги?

— Деньги… — Дориан потупился. — Деньги закончились.

— Как это — закончились?

— Ну, я… вложил их в одно дело. Перспективное. Торговля артефактами с Нижними мирами. Очень выгодно! Но партнёр… ну, короче, партнёр оказался хаотитом. Исчез с деньгами. А я остался…

— С пустым кошельком и долгами, — закончила Грета. — Классика.

Она вздохнула и посмотрела на меня.

— Вот, Екатерина. Знакомься. Дориан Золотой Хвост. Дракон-оборотень. Владелец трёх лавок в Торговом квартале. И, судя по всему, скоро бывший владелец, потому что за неуплату долга Управление имеет право конфисковать имущество.

— Конфисковать?! — Дориан побледнел. Вернее, его золотистая кожа стала сероватой. — Но это мои лавки! Это моё наследство! Моя мать…

— Твоя мать, между прочим, была образцовой налогоплательщицей, — сухо сказала Грета. — И она точно не одобрила бы того, что ты превращаешься в дракона посреди города и давишь палатки с сувенирами.

Дориан открыл рот, закрыл, открыл снова. Его глаза — эти вертикальные золотые зрачки — наполнились чем-то, очень похожим на панику.

— Вы не можете! — выкрикнул он. — Это несправедливо! Я… я всё верну! Дайте мне ещё время! Ещё одну декаду! Я найду деньги!

— Ты уже говорил это в прошлый раз, — Грета покачала головой. — Знаешь что, Дориан? Иди домой. Я подготовлю документы на конфискацию. Через три дня придут судебные исполнители. Будешь жаловаться им.

Глава 4

Четвёртый день в другом мире начался с того, что я проснулась с ощущением, будто меня переехал поезд. И не один, а целый состав, причём дважды.

Тело ломило, голова гудела, а в глазах всё двоилось. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась вспомнить, что случилось вчера. Дракон. Долги. Бухгалтерия. Фредрик сказал «продолжайте». Вроде бы всё было нормально. Но почему я чувствую себя так, будто бегала марафон?

Я приподнялась на локтях и посмотрела на кувшин. Вода была тёплой, но пахла странно — какими-то травами. Я сделала глоток и поморщилась. Горько. Но через минуту головная боль отступила, и тело перестало ныть.

— Спасибо, стена, — сказала я, хотя не была уверена, что это была её заслуга.

Стена одобрительно хмыкнула. Или это трубы.

В кабинет я пришла за десять минут до восьми. Фредрик уже сидел на своём месте, но кофе ещё не было. Я поставила перед ним чашку (чёрный, без сахара, как всегда), и он кивнул, даже не поднимая головы.

— Сегодня у вас будет необычное задание, — сказал он, когда я уселась за свой стол. — Линвэль попросил помочь с инвентаризацией портальных отчётов.

— Инвентаризацией? — переспросила я. — Но я же ничего не понимаю в вашей магии.

— Именно, — Фредрик поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла определить. — Поэтому вы и нужны. Линвэль считает, что ваш взгляд — взгляд человека, не обученного магии — может помочь увидеть то, что мы пропускаем.

— То есть вы хотите, чтобы я посмотрела на магические отчёты и сказала, вижу ли я в них что-то странное?

— Примерно.

Я хотела спросить, зачем это нужно, но передумала. В конце концов, это была возможность понять, как работает местная магия. А я, если честно, уже начала чувствовать себя ущербной в этом мире, где все вокруг могли колдовать. Даже крыса умела открывать ящики стола без помощи лап.

— Хорошо, — сказала я. — Я попробую.

Линвэль ждал меня в архиве. Сегодня он выглядел почти бодрым — по крайней мере, его глаза были открыты, и он не шатался, как тростинка на ветру.

— Екатерина, — сказал он, когда я вошла. — Проходите. Я приготовил для вас кое-что интересное.

Он подвёл меня к столу, который вчера был завален папками, а сегодня превратился в рабочую поверхность. На нём лежали несколько свитков, исписанных мельчайшими символами, и какой-то странный прибор, похожий на лупу, но со множеством линз.

— Это портальные отчёты за прошлый месяц, — объяснил эльф. — Каждый отчёт содержит расчёты координат, времени и энергозатрат. Маги видят эти расчёты как потоки энергии. Но вы… вы их увидите иначе.

— Как?

— А вы попробуйте, — он протянул мне лупу. — Посмотрите на первый свиток.

Я взяла прибор, поднесла к свитку и…

Мир вокруг меня изменился.

Символы на свитке, которые раньше казались просто закорючками, вдруг сложились в структуру. Это было похоже на математическую формулу. Сложную, многомерную, с десятками переменных, но… понятную. Я видела, как одна часть формулы перетекает в другую, как переменные взаимодействуют друг с другом, как энергия распределяется по координатам.

— Это… — я замерла, поражённая. — Это же уравнение!

— Уравнение? — Линвэль подошёл ближе. — Вы видите цифры?

— Не цифры, — я попыталась сформулировать. — Я вижу… зависимости. Вот здесь, — я указала на часть свитка, — заданы координаты входа. Вот здесь — выхода. А вот здесь — коэффициент стабильности портала. Но если посмотреть на зависимость между координатами и стабильностью…

Я замолчала, потому что увидела несоответствие.

— Здесь ошибка, — сказала я. — Коэффициент стабильности рассчитан неправильно. Он должен быть на 0,3 выше, иначе портал не откроется в нужной точке. Он откроется на три метра левее и на пять — выше.

Линвэль взял свиток, посмотрел на него, потом на меня. Его сонные глаза стали острыми, как лезвия.

— Вы уверены?

— Да, — я перепроверила. — Смотрите, вот зависимость. Если подставить координаты выхода в формулу стабильности, получается невязка. Нужно скорректировать либо координаты, либо коэффициент. Но координаты, судя по всему, заданы внешними условиями, их нельзя менять. Значит, нужно менять коэффициент.

Эльф молчал. Потом он взял со стола чистый лист, быстро написал на нём что-то и поднёс к свитку. Символы на свитке засветились, и я увидела, как формула… перестроилась. Коэффициент изменился, и невязка исчезла.

— Невероятно, — прошептал Линвэль. — Вы увидели то, что не заметили три мага-аналитика.

— Три? — я удивилась.

— Этот отчёт проверяли трижды, — кивнул эльф. — Никто не нашёл ошибку. А вы — за три секунды. — Он посмотрел на меня с новым, незнакомым выражением. — Екатерина, вы знаете, что это значит?

— Что я случайно угадала?

— Нет, — он покачал головой. — Это значит, что вы — нуль-носитель.

— Нуль-носитель? — я нахмурилась. — Фредрик говорил что-то такое. Это плохо?

— Ни хорошо, ни плохо, — ответил Линвэль. — Это просто… особенность. Нуль-носители не могут колдовать сами. У них нет собственного магического поля. Но зато они видят магию иначе. Как вы — как математические структуры. Для обычных магов магия — это поток, энергия, чувство. Для вас — это формулы, уравнения, зависимости.

— И это полезно?

— Для отчётов — бесценно, — улыбнулся эльф. — Маги часто полагаются на интуицию. Они чувствуют, что формула правильная, но не могут объяснить, почему. Вы же видите ошибки там, где они их пропускают. Вы — идеальный корректор.

Он взял следующий свиток.

— Давайте проверим ещё.

---

Следующие два часа я провела в архиве, разглядывая портальные отчёты через странную лупу. Оказалось, что ошибки в них встречались на удивление часто. В каждом третьем свитке были неточности — то координаты не сходились, то коэффициент стабильности был занижен, то временные метки не соответствовали энергозатратам.

— Это ужасно, — сказала я, откладывая очередной свиток. — Как вы вообще открываете порталы, если все расчёты такие неточные?

Глава 5

Пятый день в другом мире начался с того, что я пришла в кабинет и почувствовала: что-то не так.

Воздух был странным. Не тем, который сопротивлялся, когда я только попала сюда, а другим — каким-то тяжёлым, напряжённым, будто перед грозой. Папки на стеллажах тихо, тревожно шуршали, а Штифт, вместо того чтобы деловито сновать между столами, сидела в своём убежище и нервно постукивала хвостом.

— Что случилось? — спросила я, садясь на своё место.

— Ничего, — ответил Фредрик, не поднимая головы. Но голос его был каким-то… натянутым. Как струна, которую вот-вот перережут.

Я хотела спросить ещё, но в этот момент в кабинет влетела Грета. Она была бледнее обычного, и её рыжая борода, кажется, слегка дымилась.

— Фредрик, — сказала она тихо. Это было так непохоже на её обычный громогласный тон, что я напряглась. — У нас проблема.

— Какая? — Фредрик поднял голову.

— Эмоциональный фон. Он… зашкаливает. Уже третья папка загорелась в архиве. Линвэль еле потушил.

— Что значит «загорелась»? — я вскочила.

Грета посмотрела на меня.

— В нашем отделе хранятся документы, пропитанные эмоциями, — объяснила она. — Обычно они просто шуршат или шепчут. Но если эмоциональный фон сотрудников становится слишком интенсивным, бумаги могут… загореться.

— Самовозгорание, — кивнул Фредрик. — Бывает. Особенно когда все нервничают.

— А почему все нервничают? — спросила я.

Грета и Фредрик переглянулись. В этом взгляде было что-то, что я не поняла.

— Причины есть, — уклончиво сказал Фредрик. — Но сейчас важнее другое. Если эмоциональный фон продолжит расти, сгорят не только папки, но и архив. А там документы, которые не восстановить.

— Что нужно делать? — спросила я.

— Успокоиться, — ответил Фредрик. — Всем. Но это легче сказать, чем сделать.

Он встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Я смотрела на него и чувствовала, как напряжение, которое исходило от него, передаётся мне. Воздух становился всё тяжелее, и я вдруг поняла, что тоже начинаю нервничать.

— Екатерина, — сказал Фредрик, останавливаясь у окна. — Вы сегодня будете работать с Линвэлем?

— Да, — ответила я. — Он просил проверить отчёты за прошлый квартал.

— Не сегодня, — Фредрик покачал головой. — Сегодня вы остаётесь здесь. Мне нужна помощь.

— Какая?

— Нужно перенести особо ценные папки из архива в хранилище. Оно защищено от огня. Если мы не успеем, документы сгорят.

— Я помогу, — сказала я, хотя понятия не имела, как выглядит хранилище и где оно находится.

— Грета, — Фредрик повернулся к гномке. — Ты с нами?

— Нет, — Грета покачала головой. — Я должна проверить порталы в Торговом квартале. После вчерашнего там всё ещё нестабильно. Если я не пойду, может случиться новый прорыв.

— Тогда иди, — кивнул Фредрик. — Мы справимся сами.

Грета посмотрела на меня, на Фредрика, потом снова на меня.

— Будьте осторожны, — сказала она. — Хранилище — место надёжное, но если вы окажетесь там, когда начнётся пожар…

— Мы не окажемся, — перебил Фредрик. — Иди.

Грета ушла. Мы остались вдвоём.

— Идём, — сказал Фредрик, направляясь к двери архива. — Времени мало.

---

Архив встретил нас запахом гари.

Он был слабым, едва уловимым, но я сразу его почувствовала. Папки на стеллажах шуршали громче обычного, некоторые из них светились красноватым светом — тревожным, пульсирующим.

Линвэль стоял посреди прохода с большим ведром воды в руках. Увидев нас, он облегчённо выдохнул.

— Хорошо, что вы пришли, — сказал он. — Ещё немного, и я не справлюсь.

— Что горит? — спросил Фредрик.

— Пока ничего серьёзного, — ответил эльф. — Но эмоциональный фон растёт. Папки за прошлый год уже начали дымиться. Я переложил их в огнеупорные контейнеры, но старые документы… — он покачал головой. — Они слишком чувствительные.

— Мы перенесём их в хранилище, — сказал Фредрик. — Екатерина, вы будете подавать папки. Линвэль, вы — открываете хранилище. Я — ношу.

Мы принялись за работу.

Линвэль провёл нас в дальнюю часть архива, где за стеллажом с пыльными свитками обнаружилась массивная металлическая дверь. Он приложил к ней ладонь, прошептал что-то на своём языке, и дверь медленно, со скрежетом открылась.

За ней была небольшая комната без окон, с каменными стенами и полом. В центре стояли пустые стеллажи, готовые принять документы.

— Сюда, — сказал Фредрик. — Екатерина, вы берёте папки со второго стеллажа. Там самые ценные. Я буду носить. Линвэль, вы следите, чтобы ничего не загорелось по пути.

Я кивнула и побежала к стеллажу.

Папки были старыми, с выцветшими корешками, и когда я брала их в руки, они вздрагивали, как живые. Некоторые тихо стонали, другие — светились тревожным красным. Я старалась работать быстро, но аккуратно, передавая папки Фредрику, который складывал их в хранилище.

Мы работали молча, и это молчание было тяжёлым. Я чувствовала напряжение, которое исходило от Фредрика, и оно передавалось мне. Папки в моих руках начинали нагреваться, и я боялась, что они загорятся прямо у меня в руках.

— Спокойнее, — сказал Линвэль, заметив моё состояние. — Вы нервничаете, и бумаги это чувствуют.

— Я не могу не нервничать, — ответила я. — Они же горят!

— Именно поэтому не нужно нервничать, — терпеливо объяснил эльф. — Чем спокойнее вы будете, тем меньше риск.

Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Получалось плохо.

— Представьте что-нибудь приятное, — посоветовал Линвэль. — Место, где вам было хорошо. Или человека, с которым вы чувствуете себя в безопасности.

Я закрыла глаза и попыталась представить. Дом? Общагу? Библиотеку, где я готовилась к экзаменам? Не работало. Всё это было слишком далеко, слишком чужое теперь.

— Не могу, — призналась я.

— Тогда представьте кота, — неожиданно сказал Фредрик.

Я открыла глаза и уставилась на него. Он стоял у стеллажа с папкой в руках и смотрел на меня.