По ту сторону Стикса

Глава 1. Речные боги

Ночи становятся все прохладнее. Наверно, скоро пойдет снег. Но лежать на покатой стене канала, нагретой от проходящей под ней теплотрассы, все равно приятно.

По ту сторону помигивает своими не спящими окнами город, висящие на них шторы, придают свету разные оттенки. Где-то на подоконнике стоит ночная лампа или игрушка — плюшевый медведь, цветы в горшках, ровные стопки книг — или чайный сервиз, — мое острое ночное зрение позволяет видеть все это до мельчайших деталей.

В резервации редко встретишь такие окна. По эту сторону взгляд чаще упирается в решетки, выбитое стекло, плотно закрытые не пропускающие свет портьеры или просто замурованный проем. Теплые окна есть разве что в корейском переулке, да и то появились там они совсем недавно.

Как любит говорить Джэджун — один мой знакомый — «Окно — это стих о хозяине дома». Мой стих был кратким — жалюзи, которыми я пытался отгородиться от внешнего мира. На окне самого Джэджуна висели бумажные фонарики и гирлянды из разноцветных прозрачных бус… за противоударным стеклом.

Я мысленно улыбнулся — все мы тут со своими секретами.

В резервации, в отличие от остального города, жестокий естественный отбор, и просто так здесь никто не выживает. Оттого-то тут каждый человек как отдельная невероятная история, оттого-то мне так и невыносимо здесь находиться. Резервация — не место даже для самого слабого эмпата.

Оглядываясь назад, остается только удивляться, как я выжил. По всем законам особой зоны мне было суждено, если уж не стать жертвой какого-нибудь головореза, то непременно сойти с ума. Но этого не произошло… Возможно, только благодаря выработавшимся с годами цинизму и равнодушию — своего рода защитным рефлексам. Но поначалу было очень непросто решать, за кого ты беспокоишься, а на кого тебе плевать, научиться воспринимать людей не более как рассказы: интересные, не очень, грустные, страшные, глупые… Веселых и легких здесь не было.

Я вздохнул и, потянувшись, сел на стенке канала. Рука сама нащупала камешек на бетонной плите — размахнулся и зашвырнул его в воду. Что-то булькнуло и зашипело — видимо, туда опять спустили какую-то дрянь.

— Эй, слышь, ты, тащи свою задницу сюда, побазарим! — Голос откуда-то сверху разом оборвал мои размышления.

Что ж, я поднимусь, хотя бы за тем, чтобы посмотреть в наглую рожу. Уже очень давно никто не осмеливается зазря перебегать мне дорогу — это стоило мне большой крови, но оно того стоило.

Я лениво поднялся, отряхнулся, по привычке сунул руки в карманы куртки и пошел наверх — туда, где за железной оградой маячили две фигуры. По пути попытался прислушаться к своим ощущениям, но этих двоих будто бы обволокло фиолетовой ватой, которая глушила все. Ясно: молодчики под какой-то дурью. В трезвом рассудке им бы вряд ли пришло в голову цепляться ко мне.

Я подошел к ограде, перемахнул ее одним движением и встал напротив этих двоих. Мужики были перекачанными и чистенькими — видно, совсем недавно в резервации или вовсе не отсюда: комендантский час еще не начался. Постоянные обитатели зоны скорее поджарые и жилистые, им не до тренажерных залов и зарядки, единственная оправданная тренировка — боевая, но там точно бицепс не нарастишь. И кожа... кожа у местных вся в шрамах. У меня тоже. Разве что в меньшей степени, чем у остальных.

Эти двое с их бычьими выбеленными дурью глазами выделялись на фоне привычного пейзажа.

— Что надо? — брезгливо бросил я.

Один вытащил из-за пазухи увесистый пакет.

— Вот, пронесешь завтра на материк через пост.

Удивительная наглость! И в то же время странно: как правило, даже под воздействием наркотиков у людей остаются хоть какие-то эмоции. Эти же словно белые листы. Ничего. Будто мои органы чувств отключили, даже не отличить одного качка от другого. Когда у людей нет эмоционального флера, они становятся как близнецы.

— Тебе надо, ты и проноси. Вы вообще, кто такие? — Я вынул руку из кармана, и стал небрежно поигрывать двойной цепью, прицепленной сбоку к моим джинсам.

— Ты пронесешь это завтра в город, — с нажимом повторил мужик, будто в его программу была вбита только эта фраза.

— С чего вдруг? — улыбнулся я. Зачем вообще тратить время на этих двоих?

— Подумай еще раз, — предложил второй и достал нож.

Мне надоело. Заученным за много лет движением я отстегнул цепочку от кармана. Цепь с шипением развернулась в полную длину: на конце был тяжелый заостренный набалдашник.

Возможно, для двух обдолбанных идиотов это будет слишком, но я давно не практиковался.

Хватило нескольких движений кистью, чтобы выбить у одного из рук нож, а у другого пакет. Оба мужика возмущенно заругались и отскочили, потирая ушибленные кисти.

Под наркотиками так не двигаются — машинально отметил я. Нужно взять хотя бы одного, чтобы понять, кто такие. Цепь с мерным свистом раскручивалась в воздухе — это почти не требовало усилий, но вместе с тем смотрелось угрожающе. Я согнул, а затем слегка расслабил кисть — тяжелый набалдашник полетел одному из качков прямо в висок. Тот не успел среагировать и тяжелым кулем повалился на землю.

Второй, наконец, понял что к чему и бросился бежать. Несколько шагов вперед, еще одно движение рукой — и цепь обвила ноги убегавшего. Последовал сильный рывок, который едва не вывихнул мне плечо, и амбал оказался на земле.

Глава 2. Переправа

Иногда мне кажется, что судьба — это старая сварливая тетка, которая невзлюбила меня с самого рождения. А ведь я даже не помню своих родителей. Кто они были? Что за жизнь вели? За что эта брюзгливая баба так отыгрывается на мне?

Первые свои воспоминания я приобрел уже в детском доме, в котором и прожил до четырнадцати лет. История, явившаяся причиной моего сиротского существования, стала известна мне уже в достаточно сознательном возрасте по сплетням воспитателей и из старых газетных вырезок.

Случилось так, что где-то через месяц после моего рождения в городе произошло землетрясение — происшествие совершенно из ряда вон выходящее, потому что до того в нашей местности не наблюдалось сейсмической активности. Тем не менее, это землетрясение в пять баллов разрушило часть старых зданий, включая и дом, в котором жили мои родители.

Завалы разбирали около недели — неподготовленность спасательных служб к такого рода катаклизмам многим стоила жизни. Мою мать нашли только на четвертый день, полуживую, но все еще старающуюся защитить своего младенца. Молоко у нее пропало сразу, и поэтому, не зная, чем поддержать мою едва теплившуюся жизнь, она резала себе пальцы и кормила меня кровью.

Представляю выражение отвращения на ваших лицах. Что ж, оно имеет право быть, потому что вы сидите в своих теплых безопасных конурках, и разве что немногим из вас удалось побывать в чрезвычайных ситуациях, когда понятия человеческой морали мало что значат. А я до сих пор верю, что только стараниями моей самоотверженной матери мы были еще живы, когда спасатели подняли бетонную плиту, едва не ставшую нам гробницей.

Мать умерла на следующий день в больнице, а докторам оставалось только удивляться, как ей удалось продержаться так долго с многочисленными переломами и внутренними разрывами. Тело отца нашли через неделю после землетрясения. Таким образом я остался круглым сиротой. Врачам удалось меня выходить, и после того, как в больнице уверились, что моему здоровью ничто не угрожает, меня определили в Дом малютки, где я и пробыл до четырех лет.

Никаких светлых воспоминаний о детдоме у меня нет. Может, у других воспитанников есть. Не знаю. Уже в самом раннем детстве я понял, что отличаюсь от других, причем отличаюсь не в лучшую сторону. Воспитатели всегда относились ко мне более или менее ровно, как того требовала их работа. Но вот дети…

Дети меня сторонились, обходили как можно дальше, то ли как прокаженного, то ли как агрессивного. Я все никак не мог понять причины такого отношения. Я не ввязывался в драки, не был навязчивым или раздражительным, слишком глупым или слишком умным, но при этом все равно отличался, будто бы другой уже по самой своей природе. Поэтому главным моим спутником и другом стало одиночество. Я находился в окружении людей и все же оставался один.

Иногда проходили недели полного молчания, прежде чем мне по тем или иным причинам приходилось с кем-нибудь заговорить. В таком случае слова ложились на язык тяжело, срывались с губ коряво, будто бы я так и не научился толком их произносить. Вспоминая те годы моего детства, я уже не знаю, действительно ли излишняя молчаливость была в моем характере изначально, или же это только приобретенная черта.

Практически все свое свободное время я проводил у окна, разглядывая скудный пейзаж снаружи, уделяя внимание каждой отдельной черточке в течение долгих часов. Я бы, наверное, вконец одичал или стал существом, более похожим на растение, нежели на человека, если бы в возрасте семи лет все детдомовцы, согласно программе Министерства образования, не должны были начать своё школьное обучение. Не скажу, что я очень уж тяготел к знаниям, но одно преимущество у школы все же было — меня научили читать и дни стали чуть более наполненными, чем прежде.

Только годам к десяти я начал понимать, в чем же конкретно состояло мое отличие от других людей. Происходило это постепенно, знание складывалось из мельчайших ситуаций и событий, но поворотной точкой стал день, который я до сих пор помню с поразительной четкостью. Это был день «смотрин», как называлась встреча потенциальных усыновителей с воспитанниками детского дома.

Мамочки и папочки приходили по очереди, а иногда и группами в нашу игровую комнату и придирчиво разглядывали детей, словно товар на прилавке магазина. У этого нос картошкой, а у того все лицо в веснушках, тот слишком активен и будет доставлять много хлопот, а этот слишком тихий и ничего не сможет добиться в жизни. У этой девочки слишком короткие пальцы, она не будет хорошо играть на пианино, а тот карапуз слишком толстощек — не годится для спорта.

Некоторые побуждения и мотивы высказывались вслух, большинство замалчивалось, хотя я почему-то чувствовал все. Слово «слишком» то и дело пробивалось сквозь их эмоции, чтобы показаться во всей своей капризной красе. Мне было непонятно, зачем остальные дети так стараются выделиться, понравиться этим надменным взрослым. Неужели они не понимают, как те к ним относятся?

Как относились ко мне? Чаще всего на меня вовсе не обращали внимания, лишь иногда бросая брезгливые взгляды. Я не умел нравиться людям, может быть, потому что уже тогда знал о них больше, чем они хотели бы показать. Хотя вполне вероятно, что причина была гораздо проще: моя внешность никак не вязалась с представлением о милом здоровом ребенке.

Очень худой, слишком бледный, с мышино-серыми волосами и довольно странным неприятным оттенком желто-карих глаз — я не мог даже надеяться на их внимание.

Сейчас моя внешность изменилась, но не могу сказать, что к лучшему. Глаза стали совсем желтыми, будто выцвели, да и волосы побелели так, что я до сих пор теряюсь в догадках, не седина ли это. Худоба никуда не делась, лишь угловатость немного скрыли мышцы, которых не приобретешь ни в одном спортзале. О да, теперь моя внешность привлекает внимание, но совсем не то, которого я бы хотел.

Глава 3. Разожженный костер

Пламя большого костра поднималось в ночное небо, лизало оранжевыми языками воздух и щелкало на ветру. Мы стояли молча, разглядывая отсветы огня, размышляя каждый о своем. Это была минута затишья, последний островок спокойствия. Никому не хотелось думать о том, что будет дальше.

Не ради всякого зажигали костры на берегу, но сегодня огонь горел для Монаха, в его память, пусть память у резервации и короткая. Крематорий около западного моста работал исправно и каждый день извергал в канал порцию пепла. Никому не было дела, что это за пепел: вчерашний сосед, который работал рядом с тобой на одном конвейере, ободранный парень, что вечно предлагал на углу антрацит, или какой-нибудь безвестный бомж с материка — все они отправлялись в последнее плавание по ядовитым водам Стикса. Монах — один из тех немногих, чей пепел было кому забрать, и было кому зажечь костер в его память.

С той стороны сцена, наверно, казалась жуткой: банды отщепенцев жгут костры на берегах. Трепещи обыватель! Ибо кто поручится, что завтра такой же костер они не разожгут из твоей теплой уютной постели? Некоторые радикальные политические партии с руками бы оторвали у меня идею этого пропагандистского ролика.

Когда потушили пожар, от «Будды» уже практически ничего не осталось. Тело Монаха опознали только по вплавившемуся в плоть кулону, с которым тот не расставался. Никогда бы не подумал, что Аарон кончит именно так, а вместе с ним и вся западная группировка.

Ничего еще не произнесено вслух, но вопрос уже повис в воздухе, он подогревается пламенем костра, и скоро раскалится так, что взяться за него можно будет разве что железными руками.

Две крупные группировки практически делили резервацию: во главе западной стоял Монах, во главе восточной — Фрэй. Существовали еще китайские триады, но западная группировка постепенно втягивала их членов в свои ряды, и практически переварила азиатов. Баланс был хрупким и в то же время таким надежным, пока главы стояли у руля. То есть до вчерашнего дня.

Я прямо нутром чувствовал, как Фрэй перебирает идеи одну за другой, словно речную гальку, меняет и перестраивает планы. Мне было страшно, потому что, возможно, скоро я увижу его прежнее лицо — чудовище, которое некоторое время дремало внутри него.

Решится ли он напасть сейчас? За несколько лет люди успели отвыкнуть от кровопролития, и никто не хотел возвращаться назад, к отправной точке.

По ту сторону костра в первых рядах стоял Дэвон. Всякий раз, когда я ловил его фигуру боковым зрением, мне казалось, что по обеим бокам от него колышутся звериные тени, но стоило посмотреть прямо — и рядом никого не оказывалось. Он был правой рукой Монаха и теперь первым станет претендовать на власть над оставшейся без головы бандой.

Но Дэвону чего-то не хватает. Он, как и я, всегда следовал за кем-то, оставаясь в тени. Он не умеет вести за собой — для этого надо контролировать свой страх, а сейчас страха в нем слишком много.

Дэвон случайно встретился со мной взглядом, но тут же отвел глаза — он боялся что-то раскрыть мне, боялся, что я что-то узнаю. Несколько шагов назад — и его страх затерялся в толпе вместе с ним, оставив тяжелый терпкий след.

Стоящий рядом Фрэй дернул щекой, отчего старый грубо-собранный шрам на ней задвигался как нечто живое. Хрустальные глаза, наполненные отражением огня, смотрели на меня холодно, не мигая:

— Что он затевает?

— Не знаю. Он боится.

— Чего?

Я покачал головой. Все, кто пришел из западной группировки к костру, сейчас стояли по другую его сторону, и каждый из них боялся. Мы были для них чем-то вроде зверя, приготовившегося к прыжку, жаждущего плоти и крови.

— Что собираешься делать? — мне не терпелось задать этот вопрос. Фрэй был слишком спокоен и слишком непроницаем — это начинало пугать.

— Ждать.

— Я думал…

— Сначала, пока они дерутся за власть между собой, самые дальновидные перебегут на мою сторону. Потом они будут слишком слабы, возможно, обойдется даже без кровопролития. Почти…

— И это все?

— Нет, не все. Опасно действовать, пока мы не узнаем, кто убил Аарона. Версия властей о взрыве баллона с газом неубедительна. В резервации действует третья сила, и я не хочу играть ей на руку, пока не разберусь, что она из себя представляет.

Зверь действительно просыпался, но за годы спячки он стал значительно мудрее. Никаких лишних движений перед прыжком.

На береговой линии, что была ближе всего к дамбе и восточным воротам резервации, вовсю бесновалась неонка. Огни мелькали, зазывая в бары, клубы, какие-то забегаловки и притоны. Фрэй называл эту часть набережной «золотым прииском» — местом, с которого все начнется. На мои уточнения, что именно начнется, он многозначительно говорил «все» и больше ничего не добавлял.

Именно с его легкой руки здесь стали сдаваться помещения под увеселительные заведения, именно он договорился с одним из писателей-фантастов о книге про резервацию. Пришлось по очереди пасти этого плюшевого очкастого недотепу, пока он ползал по всем подвалам, помойкам и аварийным зданиям, приставая к тем обитателям района, к которым даже я не рискнул бы обращаться.

Зато книга получилась бестселлером, нет, не шедевром, конечно, — никто из нас не осилил и первых двадцати страниц — но материковым подросткам нравилось. Романтика отверженности, желание быть не таким как все, жить с надрывом. И эти благополучные детки мотыльками слетались в резервацию.

Глава 4. На чужих берегах

Свой первый день в резервации я помню плохо, а то, что помню, даже сейчас похоже на дурной сон. Сон, от которого до сих пор не могу очнуться.

Тусклый свет пробивался сквозь веки, и уже от одного этого слабого сияния резко и остро резало где-то в черепной коробке. Все пространство вокруг казалось забитым серой удушливой ватой, которая позволяла сделать вдох ровно настолько, чтобы находиться в призрачном сознании. Я уже собирался снова нырнуть в забытье, как рядом послышались голоса.

— Если он умрет — не придется с ним жить. Он так стонал сегодня, что я не мог заснуть.

— Если умрет этот, приведут другого. Пусть лежит, пока никому не мешает.

— Может ему помочь как? Воды дать?

— Захлебнется — так не жалко.

К моим губам прикоснулся влажный край железной кружки, по подбородку потекли холодные струйки. Я и рад был бы глотнуть воды, но будто бы опухшие губы не желали двигаться.

— Они сказали, хоть, как его зовут?

— Дык, какое им дело? Код вшили и готов — как звали потом никто не вспомнит.

Голоса были молодыми, почти мальчишескими. Один слегка картавил или просто слишком усиленно напирал на букву "р", его слово "умрет" звучало раскатисто и приглашающе. Да, именно так мне и стоит поступить. Умереть. Проще всего.

— У него на одежде бирка. — Голос снова вытолкнул меня на поверхность реальности.

— ИНК? Это имя?

— Наверно.

Это было не имя, а обозначение группы в детдоме. Имя было написано на бирке, пришитой к внутреннему шву, но ее они видеть не могли.

— Небось, маменькин сынок, раз одежда подписана.

— Мне мама никогда не подписывала одежду. Только в школе.

— Только в шкооолее... — противно передразнил голос картавого, и на этом моменте я снова отключился.

В следующий раз я пришел в себя от холода: откуда-то сбоку сквозило, задувало прямо за воротник, отчего кожа на затылке покрывалась противными мурашками. Мне удалось открыть глаза. Помещение было маленьким и узким, голые бетонные стены носили остатки какой-то бешеной краски, света тусклой лампочки как раз хватало, чтобы заметить темные влажные потеки на этих стенах и следы бурой плесени.

Было странное ощущение, что онемело не только мое тело, но и чувства. Никаких посторонних эмоций не просачивалось, мир вокруг казался мертвым и бездушным. Я приподнялся на локте, чтобы получше оглядеть помещение, в котором находился. Из темноты двухъярусной койки, стоявшей вдоль противоположной стены, на меня, не мигая, смотрели два светлых глаза, словно бы выточенных из хрусталя, угольно-черная окантовка радужки делала их похожими на глаза животного. Тело непроизвольно замерло и напряглось, ожидая нападения. Я не ощущал чужих эмоций, и поэтому существо напротив казалось мне нечеловеком.

Существо подалось вперед, и под тусклый свет лампы попало тонкое и настолько красивое лицо, что сразу сложно было определить девушка передо мной или парень. Длинные русые волосы только добавляли замешательства. Затем из тени вынырнули широкие костлявые плечи — парень.

— Есть хочешь? — спросил голос, в котором не было и намека на женственность.

Я все еще смотрел на него, не отрываясь. Ощущение было такое, будто со мной заговорила стена или пол. Без эмоционального флера я просто не мог воспринимать человека человеком. Странное онемение не проходило, словно наплыв эмоций там, на дамбе, выжег невидимые нервы моих способностей.

— Тогда, может быть, пить?

Я кивнул.

Длинноволосый взял кружку с ветхого перекошенного трехногого столика и наполнил ее в раковине, которая висела на стене прямо перед входом в помещение.

Я принял кружку, стараясь не касаться его пальцев. Вода была ледяная, с металлическим привкусом и каким-то ужасным химическим запахом, но это не помешало осушить все одним залпом. На последнем глотке я закашлялся, а затем скрючился от внезапной боли в правом плече.

— Болит?

Я не знал, что болит. Потрогал плечо левой рукой: кожа горела и местами даже припухла.

— Ничего, скоро пройдет. — Он сдвинул рукав футболки и показал мне свое плечо, на котором черными полосками виднелась прямоугольная татуировка, отдаленно напоминавшая штрих-код.

— Что это? — сипло спросил я.

— Откуда ты свалился, такой недотепа? Тебе вшили чип с кодом, теперь они будут знать, если ты выйдешь из резервации, и всегда смогут найти. Но тебе повезло, хотя бы можешь выходить до комендантского часа. Я тут заперт насовсем. — Видимо, чтобы скрыть горечь, он размашисто плюхнулся на свою койку.

Мне было не просто понять, о чем он говорит. Я обхватил руками голову, и стал мерно покачиваться, словно какой-то болванчик.

— Э-э-э, парень, да ты совсем плох, — протянул обладатель красивого лица. Он собирался добавить что-то, но в этот момент дверь в комнату распахнулась, вошли еще двое подростков.

— Очухался, крысенок! — Раскатистая «р» стриженного коротким ежиком парня покатилась по помещению. Его покрытые вязью татуировок руки бесцеремонно похлопали меня по плечу. — Мы уж думали окочуришься.

Глава 5. Миражи на воде

Проводив забавных сестриц до пропускного пункта, я отправился в корейский переулок. Приготовленная незваными гостьями "паста из топора" разожгла во мне аппетит, который сейчас настойчиво требовал продолжения банкета.

Корейский переулок, можно сказать, тоже был детищем Фрэя. Это он предложил фирме по производству мобильных телефонов, искавшей для своего завода место поближе к рынку сбыта, выкупить за гроши здание в резервации. Дешевая рабочая сила делала себестоимость продукции едва ли не меньше, чем выходило бы в Корее или в Китае. Доставка до потребителя практически не требовалась. Единственной и самой существенной проблемой была безопасность, но ее Фрэй гарантировал. За определенную плату, конечно…

Корейцы согласились. И уже через несколько недель, к ужасу военных, сквозь пропускной пункт потекли грузовики с оборудованием. Каждый был тщательно досмотрен и не менее тщательно проклят. Завод запустили в считанные месяцы. Резервация получила дополнительные рабочие места и, казалось, вздохнула немного свободнее, отгоняя от себя самую древнюю и самую страшную угрозу — голод.

Рядом с заводом и выросло то поселение, которое все сейчас называют корейским переулком. Здесь обосновались менеджеры и техники, приехавшие, чтобы запустить производство — все, как на подбор, крепкие парни, владевшие какими-нибудь боевыми искусствами, а иногда и не одним. За год, проведенный в резервации, владельцы завода платили столько, сколько им никогда было не заработать в Корее. Этот квартал сильно отличался от остальных: кое-где можно было увидеть надписи на хангыле, купить в мелкой лавке на углу кимчи, соджу, а также еще с десяток неизвестных мне блюд и напитков — потому что за менеджерами и техниками сюда потянулись семьи, а иногда и совершенно посторонний странный народ.

Я был частым гостем в корейском переулке. Как-то так получилось, что Фрэю некогда было заниматься нуждами этих людей, и он сплавил все общение с ними на меня, хоть я и не самая подходящая кандидатура для переговоров. Но корейцы мне нравились: несмотря на то, что многие находились в резервации не один год, они сильно отличались от местных обитателей. Это невозможно объяснить словами, но уже достаточно того, что я проводил тут гораздо больше времени, чем где-либо.

В маленькой забегаловке, которую местные называли чем-то вроде квакающего слова «саг-ва» — что, судя по рисунку на вывеске, переводилось как «яблоко» — меня встретило круглое улыбающееся лицо Ён А.

— Здравствуй, Инк. Ты сегодня рано. — Она говорила с сильным акцентом, речь звучала мягко, темные глаза смотрели приветливо. Ей за тридцать, но, как и многие кореянки, она выглядела значительно моложе.

— Доброе утро, нуна.

— Джэджун еще не ушел на завод, сейчас спустится. — Ни о чем не спрашивая, она по привычке начала выставлять передо мной тарелки и пиалы, наполненные корейскими закусками или, иногда как дань уважения, чем-то более европейским.

Ён А приехала в резервацию вслед за братом. На родине осталась большая семья, которую они должны были кормить. Особая зона сама по себе небезопасна, а для женщины она небезопасна вдвойне, но кореянку, казалось, это нисколько не беспокоило. Каждому здесь она стала матерью, дочерью, сестрой, и каждый был готов за нее перегрызть глотку. Да что там…если, не дай бог, что-то случится с Ён А, я первый возьмусь за оружие.

— Давно тебя не было видно. — Это спустился Джэджун.

В отличие от сестры, он говорил практически без акцента, только иногда вставляя в речь корейские слова. Но это скорее от желания их услышать, чем из-за того, что не может подобрать аналог на чужом языке. Кореец уселся напротив меня, лицо его на секунду заострилось и приобрело хищное выражение.

— Что у вас там происходит? — Его голос был обманчиво мягок и обволакивающ.

— Монаха убили. Я пришел сказать, чтобы вы были наготове.

— У Монаха был запад, мы же находимся на территории Фрэя. Чего нам опасаться?

— То, что сдерживал Монах, без него может хлынуть к нам.

Глаза Джэджуна стали похожи на две щели, заполненные тьмой. И он, и я знали, что, в первую очередь, речь идет о китайцах.

— У нас с Фрэем договоренность…

— Я знаю, поэтому и говорю: будьте настороже, не пропустите момент, чтобы мы успели вам вовремя помочь.

— Арассо. — Слово было очень похоже на «хорошо» и, судя по всему, в данном случае несло то же смысловое значение. — Кумао.

— О чем вы тут шепчетесь? — Ён А поставила передо мной дымящуюся кружку с кофе. — Что-то случилось?

— А-ни, кэнчана. Инк слишком сильно переживает за нас, нуним, — кореец развалился на стуле с видом полнейшей беспечности.

— Инк всегда слишком много переживает, поэтому так рано седеет. — Она потрепала меня по давно не стриженым волосам, а затем снова повернулась к брату. — Я тебе уже говорила, не носить эти шмотки, они пугают людей. Ты похож на военного!

Джэджун осмотрел свою милитаристскую одежду цвета хаки, снабженную множеством металлических заклепок и кожаных ремешков.

— Аджума, вы ничего не понимаете в молодежной моде. — Ухмылка была дерзкой.

— Какая я тебе аджума! — Ён А подхватила полотенце со спинки стула и с размаху опустила его на насмешника. — Где ты тут увидел аджуму?!!

Глава 6. Ловля мальков

После того случая с коробкой Фрэй если и предлагал мне что-то доставить, то это было нечто невинное, вроде определенной марки сигарет, не продававшейся в резервации, и столь же малооплачиваемое.

Я потихоньку начинал узнавать своих соседей по общежитию и товарищей по несчастью. Поначалу они меня не очень интересовали, и я скорее стремился закрыться от них и их эмоций, но все равно довольно быстро обрывки информации сложились в целую картину. Что-то они рассказывали сами, а то, чего не хотели рассказывать, я видел во внезапных вспышках видений. Чаще всего это были эмоционально-яркие, но очень негативные события.

Жаба был евреем по национальности, впрочем, его внешность с самого начала не оставляла в этом сомнений. На самом деле его звали Иосиф. Очень застенчивый, очень робкий, он постоянно пытался спрятаться от всего за нашими спинами. Даже за моей, хоть я тоже не бог весть какой смельчак и доставал ему в ту пору едва ли до плеча. Вопреки убеждению, что родственники быстро забывают оказавшихся в особой зоне, каждую неделю на пропускном пункте появлялась полная женщина с корзиной еды — мать Иосифа. Она всегда плакала, но никогда не заходила в саму резервацию: некоторые стереотипы так легко не разбивались. Именно из-за ее корзин Жаба получил свое прозвище. Не то чтобы он не делился каждый раз с нами, но, по мнению Го, делился недостаточно охотно.

Спросите, за что попал в резервации тихий еврейский мальчик? Пожалуй, пока что этот рассказ я оставлю при себе, тем более что ответ на этот вопрос я тоже узнал далеко не сразу. Зато эффектно — с этим не поспоришь.

Взамен лучше расскажу, за что в резервацию попал Го. У него был довольно редкий дар, можно сказать, идущий в ногу со временем. Ему подчинялась техника. Я не знал, как он это делает, да и он сам толком не понимал. Он мог починить часы одним прикосновением или точно так же завести машину без ключа, заставить автомат выдать банку газировки без денег. К несчастью (или к счастью) в резервации практически не было машин, не говоря уж о торговых автоматах. При должном обучении Го мог бы стать страшным оружием, и господа из Комиссии по угрожающим здоровью нации отклонениям, ни за что не упекли бы его в резервацию, если бы не одно но… При первой же встрече Го набил морду инспектору.

Я каждый раз невольно улыбаюсь, представляя эту картину — улыбка получается нехорошая. Может, мне тоже стоило подраться с Николаем? Хоть боевого духа во мне нет ни капли, но, да, это принесло бы мне огромное моральное удовлетворение.

В общем, комиссия просто побоялась связываться с Го — малолетний правонарушитель, в свои шестнадцать уже покрытый татуировками с ног до головы, главарь подростковой мотоциклетной банды, вспыльчивый и агрессивный — он мог создать больше проблем, чем принести пользы. Весы качнулись не в ту сторону.

Из родственников на материке у Го остался только пьяница-отец. Однажды я видел его на пропускном пункте. Он едва держался на ногах, и, судя по всему, язык у него заплетался точно также, как и конечности. Он не замечал, что сын, к которому он пришел по пьяному угару, стоит напротив бледный, как мел, и едва себя сдерживает. В тот единственный раз Го сунул старику в карман свои последние деньги и чить ли не силой вытолкнул его с территории.

Может быть, никто не замечал этого за его привычкой материться как сапожник, задевать и подначивать каждого, чуть что, кидаться на людей с кулаками, но он стыдился, стыдился самого себя. Потому что очень отчетливо понимал, как сильно отличается от нас — детей, выросших в тепличных условиях. Даже я, детдомовец, не представлял себе, что такое улица, даже я получил хоть какое-то образование, что уж говорить о Жабе, и тем более о Фрэе — золотом мальчике.

Отец Фрэя был видным политиком, главой партии, несколько раз участвовал в президентских выборах, но все как-то не срасталось. Мать — светская львица с какими-то аристократическими корнями, которые уходили так глубоко, что к ней постоянно обращались исторические музеи с просьбой выкупить что-нибудь из семейных реликвий. И Фрэй, предпочитающий урокам игры на рояле ударную установку, вставивший несколько серег в ухо и, бог весть, куда еще, не вылезающий из тяжелых армейских ботинок, вместо того чтобы носить дизайнерскую обувь. Обычная необычная семья.

Ничего странного во Фрэе не было, разве что чуть более развитая реакция, да гипнотизирующие глаза, так завораживающе преломляющие свет, что, казалось, светятся изнутри, как хрусталь под лампой. Не было ничего странного до тех пор, пока папаша Фрэя не перешел дорогу не в том месте и не тому человеку. Его припугнули — он не поверил. И тогда на подростка обратили внимание: внешне никаких отклонений выявить не удалось, но глаза, как косвенный признак «сбоя в цепочке», говорили о том, что есть что искать. Кровь Фрэя отправили на анализ ДНК, который дал положительные результат — латентные способности. Они могли никогда не проявиться, могли быть совершенно безобидными, но они существовали. Силы, раскручивавшие государственную машину, не пожелали ее остановить — им нужно было вывести из игры нежелательную фигуру.

Фрэя определили в резервацию на самый строгий режим, хотя в данной ситуации он вполне мог получить право выходить на материк точно также, как и я. Отца Фрэя сначала вежливо и ненавязчиво оттеснили с поста главы партии, а потом и вовсе «попросили» выйти из нее: человек, сын которого находится в резервации, не должен портить лицо всему движению.

Мать Фрэя сначала навещала его, потом стала появляться все реже, пока не пропала. Фрэй говорил, что это наверняка произошло под влиянием отца, что они не хотят иметь ничего общего с ним.

Глава 7. Тихая заводь

Пузик сидел в кресле, подобрав под себя ноги, и с аппетитом уплетал пирожки — только за ушами трещало.

— Вкусно! — Отсалютовал он куском оставшейся корочки в сторону Додо, бродившей вдоль стен и разглядывавшей развешанное на них оружие.

— Может, заберете его с собой? — предложил Фрэй из-за барабанной установки, беспечно постукивая палочками по альтам, за что удостоился мрачного взгляда от Рыбы.

— А что, я согласен — с такой кормежкой! — Мальчишка взял второй пирог и с каким-то детским обожанием посмотрел на Додо.

— Когда нам можно будет вернуться обратно? — прервала идиллию Рыба.

— Вам настолько не нравится гостеприимство резервации? — Фрэй выбил торжественную дробь.

— Да пошла ваша резервация… — девушка разразилась замысловатой многоэтажной бранью.

Мы втроем присвистнули.

— Да, господа, по сравнению с этим мы — члены кружка любителей поэзии серебряного века, — резюмировал Фрэй и несколько раз нажал на педаль, имитируя хай-хэтом аплодисменты. — Никто вас не держит — идите хоть сейчас. Пузик, проводи дам до пропускного пункта.

Девчонки вышли, настороженно оглядываясь. Мальчишка залихватски подмигнул.

Как только дверь закрылась, улыбка сползла с лица Фрэя, будто ее там никогда и не было. Шрам на лице налился кровью и превратился в безобразный рубец, пульсирующий, словно отдельное живое существо.

— Что ты знаешь об этих девицах? — Спросил он, откладывая палочки и выбираясь из-за установки.

— Ничего. Но это не они, поверь мне. Просто случайность.

— Случайность… Слишком много случайностей в последнее время. Ты мог погибнуть, — Он взял пульт и включил телевизор, висевший на стене.

— Очевидно.

— И кому ты так мешаешь? — Вопрос был обращен в пространство и явно не требовал ответа.

— Судя по всему, тем же, кому мешал Монах.

— Почему тогда не я?

— Что, гордость задело?

Прозрачные глаза Фрэя остались холодны — он не был настроен шутить.

— Просто картинка не складывается.

Звук телевизора стал громче. Выпуск вечерних новостей в самом разгаре. Не понимаю, зачем Фрэй смотрит их каждый раз. Никто не говорит ни слова о том, что происходит в резервации. Они не делают вид, будто нас нет: вроде как мы существуем, но упоминать о нас неприлично.

— …партия уже опубликовала свою предвыборную программу. Одним из главных пунктов по-прежнему является упразднение особой зоны, что не может не эпатировать консервативно настроенную общественность. Лидер ДзСР назвал само существование резервации уродливой гримасой демократии...

На экране подтянутый человек лет пятидесяти давал репортеру интервью. Волосы политика были тщательно уложены. Точно от такого же русо-пепельного оттенка уже несколько лет пытался избавиться Фрэй, настойчиво выкрашиваясь в огненно-красный.

— Идиоты, — простонал он, не отводя пристального взгляда от экрана, — еще рано. Слишком рано.

— Ты сам говорил, что в резервации никогда и ничему нет подходящего времени, — заметил я, отворачиваясь от телевизора, чтобы осмотреть коллекцию Фрэя — с тех пор, как я последний раз был в этой комнате, она значительно пополнилась.

Вот керамбит с серповидным лезвием — его название я знаю только потому, что Фрэй долго хвастался. Это, кажется, скин ду. Неужели он собирается купить себе шотландские гольфы, чтобы носить клинок за подвязкой? Вот этот я не знаю, но явно старый, что-то из антиквариата.

— Ты не понимаешь.

— Ну так объясни. — Больше всего меня раздражало, что он никогда не рассказывал о мотивах своих поступков, не раскрывал смысла своих странных фраз. И если с другими я мог почерпнуть информацию из эмоций, то Фрэй был для меня загадкой. Иногда я ненавидел его за это — впрочем, даже без всяких недоговоренностей мне всегда было, за что его ненавидеть.

Вот и сейчас он махнул рукой, словно бы показывая, что бесполезно.

— Нет уж, объясни, — раздраженно продолжал я, — почему мне нельзя жить как нормальному человеку?

— Дело не в тебе, а во всех нас. Граница резервации сейчас как дамба — напор по разные стороны слишком отличается. Если они откроют затворы, вода хлынет, затапливая город.

— И что же, по-твоему, надо делать?

— Уменьшать разницу. Сейчас мы в состоянии только брать. Но…

— Но?

— Но с нашим потенциалом мы могли бы дать гораздо больше, чем они представляют. Нужно только время.

— Время и все?

— Время и труд.

— Фрэй, ты утопист. — Я погладил острый край одного из сякэнов, которые были в фигурном порядке прикреплены на стене. Сюрикэн напоминал цветок. — Утопист и сказочник.

Он не ответил, снова уткнувшись в экран.

Я строю из себя циника, но, пожалуй, сам не верю в то, что говорю. Он не сказочник. Если какая-то идея приходит ему в голову, он развивает ее до конца. Если он принимает какое-то решение, то исполняет его с маниакальной настойчивостью. Временами это страшно, словно рядом с тобой не человек. Иногда же наоборот, чувствуешь себя недочеловеком по сравнению с ним.

Глава 8. Порог летучей рыбы

Курильщика в светлом костюме звали Кербер — его банде платила дань большая часть резервации, он торговал наркотиками, укрывал контрабанду, держал притоны и крышевал проституток. Можно считать везением, что нас тогда не пришили на пристани: в ящиках было оружие, закупленное китайской триадой для противостояния псам — банде Кербера. Мастер хотел отвлечь внимание от этой контрабанды, устроив встречу между группировками, но, видимо, у псов были свои птички в узкоглазом курятнике.

Наше же везение оказалось крайне специфическим, ибо дальнейшие события мало чем отличались от ада. Кобальт, к которому приказал отправить нас Кербер, стал главным демоном этого пекла. Большой Ко, как иногда еще его звали, был действительно большим иссиня-черным негром, с непомерно длинными руками и ногами и еще более непомерной страстью к садизму. У него проходили посвящение и обучение все члены банды. Это напоминало тренировочный лагерь, в самом извращенном его варианте. Одних он отпускал через месяц-два, другие оставались здесь годами, чтобы потом превратиться в силовиков Кербера, а третьи исчезали бесследно, пополнив собой список выловленных в Стиксе безымянных трупов.

Никто не спрашивал нашего согласия, никто не предоставлял выбора, потому что выбор был невелик: либо ты делаешь, что велено, либо никто не даст и цента за твою жизнь. Это было настолько ясно, что не требовало озвучивания. К тому же Большой Ко действительно умел ломать людей.

Нас забрали с завода, лишив таким образом самостоятельного заработка — все свое время мы должны были проводить на специально оборудованном складе, тренируясь под присмотром Кобальта и его помощников, либо исполняя поручения остальных членов банды. За это нас кормили и одевали, впрочем, никогда не давая наличных денег. Проступки и неповиновение карались нещадно, чаще всего смертью. Поэтому в голове даже не возникало мысли пойти против.

Поначалу Большого Ко мы не видели совсем, нас гонял его помощник по прозвищу Спарта. Казалось, он скручен из одних только мышц и его тело никогда не ведало о том, что такое жир. Правая рука его была полностью поглощена странной татуировкой под леопардовую шкуру, да и двигался тренер как большая кошка. Вот только под татуировкой не просматривалось на плече прямых черных линий кода.

Когда Монах при помощи Канцлера и чернокожего парня с косичками втолкнул нас на склад, Спарта был первым человеком, которого мы увидели. Хотя в тот момент сложно было назвать его человеком: какая-то тень металась в полутемном помещении, взбегала по отвесным стенам, перелетала с одного контейнера на другой, цеплялась за невидимые выступы и тут же отскакивала, несколько раз переворачиваясь в полете, чтобы схватиться за цепи, в непомерном количестве свисавшие со стен и потолка.

— Эй, Спарта, принимай пополнение! — крикнул Канцлер, и эхо невнятно повторило его слова.

Тень мягко спрыгнула на землю и двинулась к нам, по пути приобретая человеческие очертания. Я тогда был слишком напуган, чтобы разглядеть, а тем более прочувствовать его, поэтому смотрел только на леопардовую татуировку на руке, опасаясь поднять глаза.

— С каждым разом все хуже. Вчера один сломал шею на крыше, второму порвал селезенку Большой Ко. Эти тоже долго не протянут. — Спарта молча прошел мимо Фрэя и Го, меня больно схватил за плечо, видимо, прощупывая мышцы, около Жабы презрительно фыркнул. — Последних двоих можешь забирать обратно.

— Приказ Кербера, — сухо сказал Монах, предусмотрительно державший пальцы на шеях Го и Фрэя. — Делай, что хочешь, но ими должен заняться Кобальт.

— Уж он займется. — Я уловил в голосе Спарты хорошо скрытое отвращение. Он приподнял мое лицо, заставив заглянуть в свои простые, ничем не примечательные глаза. — Завтра чтоб были здесь в десять. Если не придете — придут за вами.

— Давай, давай! Пошевеливайся! Кто поставит ноги на пол, пока я не разрешу, завтра не сможет ходить! — Спарта прогуливался вдоль нашей шеренги, мерно постукивая длинной деревянной палкой по полу. — Жаба!!

Свист палки, звук удара и вопль Иосифа. Он всегда не выдерживал первым, так что на его фоне даже я смотрелся атлетом. Несмотря на свои грозные заявления, Спарта никогда не бил так, чтобы серьезно навредить. Другое дело, если в неподходящий момент на складе оказывался Большой Ко — тот не привык церемониться. Его кнут с жадным удовольствием впивался в чужую плоть, рассекая кожу и добывая кровь. В такие дни даже Жаба старался держаться до последнего, хотя обычно ему проще было сдаться и получить положенный удар палкой. К ударам он был вынослив, и если на моей коже они тут же оставляли багровеющие отметины, то шкуре Иосифа, казалось, все было нипочем, будто где-то в роду у него затесались бегемоты.

Вопреки ожиданиям, поначалу никто не учил нас драться, не стравливал друг с другом и уж, конечно, не давал в руки оружия страшнее палки. Спарта гонял молодняк на пределе возможностей: кроссы, подтягивания, отжимания, растяжка, упражнения на равновесие, прыжки — словно спортивную сборную. Иногда, когда я добирался до койки, у меня не было сил даже раздеться. Я так и засыпал поперек матраса, не снимая кроссовок. Если же мы падали от усталости еще на складе, тренер довольно ворчал: «Ничего, я еще превращу вас из мешков с костями в людей».

Так вышло, что в тот момент кроме нашей четверки у Спарты на постоянных тренировках никого не было. Все остальные либо уже ушли далеко вперед, либо были списаны со счетов. Поэтому мы оказались несколько обособленны от других будущих членов банды.

Глава 9. Порванные сети

«Бездна» открылась сравнительно недавно, и мне не нравился этот новый клуб — слишком крикливый, слишком модный и слишком порочный. Я был против такого названия, но Фрэй ничего не желал слышать, настаивая, что это имя будет лучше продаваться. Зачем ему понадобилось, чтобы я пришел сегодня в «Бездну» — не знаю. Но, похоже, здесь собрались многие.

Электронная музыка била по ушам так же, как и шевелящаяся в ритм толпа, подогретая алкоголем, била по моим нервам — слишком много возбуждения и энергии. К концу ночи многие обессилят настолько, что не смогут самостоятельно стоять на ногах. Фрэю тоже не нравилась электронная музыка, но он без стеснения заявлял, что прибыль от его клуба уже едва ли не вдвое-втрое превышает прибыль моего «Плутоника».

На специальных постаментах извивались полуголые go-go girls: телесные бикини держались только на честном слове, а разноцветный прожектор периодически выхватывал из темноты соблазнительные формы. Я засмотрелся… потом неожиданно вздрогнул и оглянулся на Медяка, стоявшего позади. Парень кивнул и, показав двумя пальцами букву «V», скрылся в толпе. Во мне поднялось внезапное раздражение: черт побери, у эмпатов даже чужое желание проецируется быстрее своего собственного. Я снова взглянул на танцовщиц, но настроение было подпорчено.

Женщины. Еще недавно в резервации их практически не было, а те, что были, заканчивали печально в борделях Золотого Лотоса. Сейчас же они стали стекаться сюда в поисках развлечений, на заработки, но местные до сих пор не привыкли к их присутствию, глазами голодных волков провожая каждую женскую фигуру.

Фрэй вольготно развалился за столиком на втором этаже. Его облепили две длинноногие блондинки в откровенных платьях, похожие друг на друга, как сестры. Девушки всегда вились вокруг, словно мотыльки, но ни одна не задерживалась в его постели дольше, чем на ночь. Друг усмехался, гладил себя по уродливому шраму на лице и заявлял: «Не люблю быть красивее своей женщины».

Зило сидел за соседним столиком и, зажав зубами сигарету, довольно ловко сдавал своим соседям карты — этот всем порокам предпочитает курево и азартные игры. Долго он так не протянет: уйдет в расход, как и многие до него.

Гемма отплясывал с какой-то девицей, и никого не беспокоило, насколько дико здесь смотрятся его шипованные браслеты и черный ирокез. Вито выговаривал что-то официанту — с тех пор, как я видел его в последний раз, он отрастил небольшой животик, и шелковый костюм теперь сидел на нем как на немного вороватом бизнесмене средней руки. Этот вид заставлял сомневаться, что он еще способен держать в руках оружие, разве что огнестрельное. На месте Фрэя я бы заставил членов группировки оставаться в форме, а то по сравнению с западом мы растекаемся, становимся мягкими, как желе, и такими же уязвимыми. Но друг с головой ушел в свои новые проекты, постепенно забывая, в каком месте приходится эти проекты реализовывать.

Что-то очень много здесь наших. Их также, как и меня, позвал Фрэй? Что-то затевается?

На глаза попались несколько человек из западной группировки, но эти просто оттягиваются в клубе — видимо, появились лишние бабки. Нехорошее предчувствие не отпускало. Что бы ни задумал наш босс, лучше бы ему было поделиться со мной своими мыслями.

К бару подошел Джэджун. Он изменил своему милитари и надел…надел…

— Хён, что на тебе такое надето? Тебя не узнать.

— Привет, Инк, — Кореец пожал плечами. — Черт его знает. Девушкам нравится. Не правда ли, я милашка?

— Сложно сказать — я не по этой части.

Джэджун рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— У вас сложный язык.

Чувство стиля у корейцев странное. Сложно представить, чем руководствовался Джэджун, влезая в этот распущенный свитере, а его друг Сон Джэ Бин, выкрашивая волосы странный желтый цвет.

— Инк, ты тоже здесь? — голос Пузика отвлек меня. Я обернулся и потерял дар речи…

— Хаюшки, — подняла руку в приветствии Додо. Рыба просто молча кивнула.

— Какого черта?

— Я их позвал, — объяснил мальчишка.

Ну ладно Пузик: ему семнадцать, и порой он напоминает жизнерадостного спаниеля. Но эти девицы о чем думали, когда соглашались? Им мало взрыва в моей квартире? Или такие происшествия будничное дело для материка?

— Да он у вас парень «подай патроны». — Додо толкнула Пузика в бок, отчего тот расплылся в широчайшей улыбке.

Следующие полчаса я убил, праздно разглядывая толпу Да, веселье не мой конек — особенно, если приходится выставлять непробиваемые барьеры от чужих эмоций. Собственный внутренний образ в такие моменты напоминал мне тяжело вооруженного рыцаря-крестоносца: латы фиг пробьешь, зато уж если сверзнешься с коня — пиши пропало.

Что я здесь делаю? Фрэй сначала обжимался со всеми девицами подряд, теперь завис на телефоне. Надо уходить. Я поднялся с дивана. Друг жестом остановил меня.

— Никак не могу дозвониться до «Ультрамарина»: стационарный никто не поднимает. Управляющий отключил трубу. Может, сходишь проверишь, раз тебе здесь так не нравится?

«Ультрамарин» — еще одно заведение, принадлежащее Фрэю. Кальянный бар, что находится на соседней с набережной улице. Строить его на первой линии побоялись, потому что иногда в кальяны насыпались не совсем легальные вещи. Нет, Фрэй не занимался наркотиками и всячески вытравливал этот бизнес со своей территории, но некоторое баловство позволял. Если оно приносило пользу бизнесу, разумеется.

Глава 10. Электрический скат

Именно на Гудвине держались все тренировки на складе. Даже Большой Ко изредка отступал перед его мнением. Мастер по оружию не казался бесшабашным, как в Спарта, наоборот: был дотошен, серьезен и преподавал искусство боя так, будто бы это математика, химия или физика — любая из других наук. Гудвин обладал пытливостью ученого, стремившегося сделать открытие, икрой педагога, знавшего, как раскрыть ученика, и при этом оставался одним из узников резервации. Он попал сюда, когда ему было двадцать три — с тех пор минул почти десяток лет. В нем вы никогда не заподозрили бы ничего необычного. Человек с самой заурядной внешностью: с щетиной, наполовину разбавленной сединой, с темными кругами под глазами, которые день ото дня то появлялись, то исчезали на его лице — он больше напоминал неудачника, вытолкнутого на обочину жизни, чем матерого бойца.

Все детство и юность Гудвин провел в секциях и клубах, перепробовал различные виды боевых искусств, различные техники, но спортивной карьеры не случилось. Слишком трудно ему было держаться в рамках и играть по установленным правилам, слишком картонными и далекими от реальности казались все поединки. Он поступил в военное училище, просто не представляя, куда еще можно пойти. Медкомиссию прошел легко — никаких отклонений, никого даже не насторожил его изумрудно-зеленый цвет глаз. Бывают и такие радужки в природе.

Попался только на каком-то из внутренних экзаменов. Дерзко положив ладонь на книгу преподавателя, Гудвин сыпал точными цитатами и без запинки выдавал целые параграфы. Его даром было то, что раньше в народе называли «слепым чтением», вот только прочитать он мог не только книгу, но и любую вещь, или даже человека. Кончики пальцев рассказывали ему, сколько вам лет, чем вы болеете и, возможно даже, хороший вы или плохой. Тот экзамен прошел как обычно, но при следующем медицинском осмотре его анализы пометили особым грифом.

С тех пор он стал значительно умнее, но было уже поздно…

— Удар ногой, — скомандовал Гудвин. Фрэй ударил. Тренер блокировал. — Еще раз. Плохо. Чем раньше занимался?

— Каратэ.

— Я так и подумал. Какой пояс?

— Зеленый, — Фрэй почему-то смутился. — Это было давно.

Гудвин задумчиво обошел его по кругу.

— Видел когда-нибудь тайский бокс?

— Нет.

— Сейчас покажу. Держи блок.

Гудвин перешел в боевую стойку, и Фрэй инстинктивно сделал полшага назад. Удар ногой. Блок. Парень пошатнулся, затем улыбнулся, немного бравируя.

— Это каратэ, — сказал тренер. — Противник — цель удара. А сейчас тайский бокс.

Гудвин немного подпрыгнул и за этим последовал удар такой силы, что застигнутый врасплох Фрэй повалился на пол.

— В тайском боксе надо не просто ударить противника, а ударить так, будто хочешь, чтобы твоя рука или нога прошла сквозь него. Рассекла на две части. Чувствуешь разницу?

Фрэй чувствовал, и еще как. И я чувствовал вместе с ним.

Гудвин мог рассуждать о видах боевых искусств до бесконечности, показывать, сравнивать. В его устах поединок становился поэзией, удары — строфами. На деле же он демонстрировал смертоносную смесь техник, которая с поэзией ничего общего иметь не могла. Разве что кто-нибудь сложит панегирик по его врагу.

Он довольно быстро сошелся с Фрэем — оба были в какой-то мере помешаны на искусстве боя, и учитель нашел своего ученика. Ну, а стоило только Гудвину достать несколько избранных ножей — и Фрэй был весь его с потрохами.

На мне дело застопорилось. Если, почувствовав на своей шкуре радость «пробежки по крышам» от Спарты, я начал делать успехи в физической подготовке, то бой, желание нанести увечья своему противнику оставались мне непонятны. И в чью бы шкуру я ни влезал, лучше не становилось. Если я был вынужден кого-то ударить, то чувствовал его боль как свою собственную — оказалось, очень непросто одновременно держать и физическую оборону, и ментальную. У меня никак не получалось закрыться. Оружие и вовсе валилось из рук, что бы не предлагал Гудвин, от палки до травмоопасных нунчаков. В конце концов, он отступил и оставил до лучших времен попытки угадать, что же мне в действительности было нужно. Тренер учил меня приемам самообороны, некоторым трюкам из самбо и не совсем честным вещам, которые, тем не менее, впоследствии частенько меня выручали.

С Го была лишь одна проблема — его агрессивность и неконтролируемые припадки ярости. Я заметил, что за байкером постоянно следили не только Гудвин и Спарта, но временами даже Большой Ко. Парень не расставался с бейсбольной битой и на каждый, даже самый безобидный выпад в свою сторону у него был один ответ — дубинкой по зубам.

Оставался Иосиф. Никто не знал, что с ним делать. Вернее Большой Ко знал, но меня каждый раз передергивало, если я ловил даже край его эмоций.

Когда дело дошло до спаррингов, с беспокойством на Жабу смотрели все. Если он оказывался твоим противником, то можно было смягчать удары — и без того парень быстро сдавался, падая на спину в чисто животной позе подчинения. Го презрительно кривил губы, но тоже не переступал с Иосифом какой-то невидимой черты, которую мы все по молчаливому согласию провели для себя.

Если же Жаба оказывался в паре с кем-то другим, его частенько избивали, над ним издевались. Презрение, которое лишь слегка выказывал Го, в остальных отражалось гораздо сильнее. Я видел его мутное болотно-зеленое марево, кружившее над людьми. Даже над Гудвином нет-нет, да стелилась эта ядовитая пелена. Но в то же время тренер всегда останавливал вышедшие из-под контроля спарринги. Он брал за шиворот очередного переусердствовавшего бойца, оттаскивал его от Жабы и, не поворачивая головы, говорил Иосифу:

Глава 11. Живые и мертвые

Немного позже на барную улицу прибыл Ром — вальяжно, в сопровождении двух телохранителей — за ним Вито в костюме бизнесмена средней руки. При их виде Фрэй скривил губы: похоже, ему в голову пришла та же мысль, что и мне недавно: мы расползаемся. Восточная группировка становится дряблой и тучной, отъевшейся на харчах Прииска. Хотя сейчас не самое время, чтобы растекаться. Шрам на лице Фрэя стал багровым, друг сверкнул глазами на прибывших и излишне резко стал отдавать приказы: позаботиться о теле Маноса, отправить раненого Гемму к Чень Шеню и, на всякий случай, еще раз прочесать квартал. Рома приказы раздражали, а Вито смотрел на босса по-птичьи, склонив голову на бок. Из смешанного клубка его эмоций я вытащил понимание того, почему Фрэй так раздражен. Вито был с ним согласен, но не собирался ничего делать для исправления положения.

В полном молчании мы втроем возвращались в «Бездну»: я, Фрэй и Зило. Боевик не выдержал первым:

— Кто это были такие? Что им от нас нужно?

Фрэй скосил на него прозрачные глаза, затем посмотрел на меня. Я думал, что он оставит вопрос без внимания, но …

— Скоро выборы.

Кожа на лбу Зило собралась в складки — он не понял, но других объяснений так и не дождался.

Что толку? Мы станем чьим-то промороликом, пунктом в агитационной листовке или строкой в новостях. Никто не сможет этого изменить, ведь, даже стоя на вершине горы, невозможно остановить снег. Наоборот: самый пик завалит так, что не разгребешь.

Я снова встретился взглядом с Фрэем и почувствовал, как слегка приподнимается его ментальный заслон. Он хотел поговорить, но не здесь, не сейчас и не при Зило.

Чем ближе становилась «Бездна», тем сильнее слышался гул. Но буквально через несколько шагов стало ясно, что это не шум веселья. Это были крики паники. Не сговариваясь, мы побежали вперед.

Толпа вываливалась из раскрытых дверей клуба: посетители, официанты, полуголые go-go girls вылетали на улицу, спотыкаясь, что-то крича и глядя на всех совершенно безумными глазами. Они перебегали через дорогу и тесными кучками становились около ограждения над Стиксом. Было холодно, но многие этого не замечали, продолжая что-то возбужденно говорить или молча таращиться на клуб.

Фрэй, работая локтями, стал протискиваться внутрь здания. Наших там осталось совсем немного, первый же вышибала, который растерянно мялся около входа, не решаясь ни вернуться в помещение, ни присоединиться к толпе, увидев Фрэя, буквально потерял дар речи от ужаса.

— Что происходит? — Друг схватил его за локоть и с силой развернул к себе.

Лицо охранника приняло идиотское выражение, а в голове щедро приправленные страхом с бешеной скоростью мелькали яркие образы. Один из них повторялся чаще всего. Ребристая поверхность. Темно-зеленый цвет. Сцена. Ребристая поверхность. Так легко ложится в руку. Блестящее кольцо…

— Кто-то пронес в клуб гранату!! — выкрикнул я свою догадку на ухо Фрэю.

Тот резко отшвырнул вышибалу. С ним он разберется позже. Досмотр в «Бездне» был одним из самых строгих, поэтому новый клуб считался безопасным местом на набережной. То, что граната (если это действительно граната) попала внутрь — целиком и полностью вина охраны.

В клубе стояла тишина, только из главного зала в фойе изредка пробивались цветные мигающие огни. Без грохота музыки они казались зловещими отблесками. Потом из-за полуоткрытых дверей полетел взвинченный до предела голос:

— Ну и где же ваш за…ный босс а, шавки? Спрятался где-то, поджав хвост? Ждет, когда я вас всех взорву к чертовой матери?

Вместе с голосом пришла ненависть, жажда мести и еще не успевшая притупиться боль.

Фрэй обернулся:

— За мной не ходить, — а сам открыл створки и прошел внутрь зала.

— Явился! — Голос стал болезненно радостен. Он предвкушал кровавый финал. Ему было наплевать, что случится дальше. И договориться с ним никому не удастся. — А я уж думал, ты бросишь их тут подыхать, господин «я подомну под себя всю резервацию».

Я начал бесшумно подниматься по лестнице на второй уровень и кивнул растерявшемуся Зило на другую лестницу, ведущую туда же.

— Что тебе надо? — Вопрос Фрэя не выдавал эмоций, даже если они у него и были.

Наверху я прошел немного вперед между наспех отодвинутыми стульями и раскиданными столами, так чтобы оказаться позади круглой сцены, а потом осторожно выглянул из-за перил. В зале остались только те, кто имел хоть какое-то отношение к восточной группировке, причем остались они там явно не по своей воле и не из геройских соображений. Вацлав, Хрящ, Булат, Амир, Пузик (материковым сестренкам, наверно, и на этот раз повезло — их отпустили), двое охранников, менеджер, бармен, даже Джэджун, еще несколько человек были вне поля моего зрения — остальным новоявленный террорист приказал убираться.

— Мне нужна твоя голова, Фрэй. Я хочу отмщения, чтобы твоя мерзкая душонка горела в аду. — На сцене, держа в руках по гранате, стоял хорошо знакомый боевик из западной группировки. Что-то не припомню, чтобы Бор был хоть когда-то замечен в чем-то экстремистском. Да, в свое время он с братом примкнул к Монаху, а не к нам, но это скорее недоработка Фрэя, чем какая-то явная неприязнь. То, что подобный терроризм ему в новинку, доказывали так и не снятые чеки с гранат — он лишь просунул туда большие пальцы рук. Я не фанат оружия, но даже мне известно, что выдернуть чеку не так-то просто. Не распрямив усики, ее не вытащишь не то что зубами, даже рукой. А если он их распрямил? В мигающем освещении полутемного клуба сверху этого не было видно.

Глава 12. Мостик над пропастью

Шли дни, а Жаба так и не объявлялся. В какой-то момент исчезли его вещи из нашей комнаты в общежитии. Как он и что с ним, не мог сказать никто. Иногда его видели мельком, но он не откликался, если его звали.

Атмосфера стала нехорошей. Го все чаще пропадал где-то на улице, связавшись с другой компанией, и нередко возвращался в общежитие среди ночи обкуренным и пьяным. Фрэй погрузился в тренировки целиком, без остатка — казалось, он хочет вылепить из своего тела совершенную машину со стальными мышцами и автоматической реакцией на внешнюю угрозу. Теперь Спарте и Гудвину приходилось не подгонять его, а останавливать, чтобы он не навредил себе. Я же ушел в какой-то ступор, где время текло мимо, ничего не менялось, а окружающие виделись лишь серыми невнятными тенями.

В следующий раз, когда Кербер зашел на склад, Фрэй встрепенулся так, будто только и ждал его прихода. Он тут же отошел от груши, которую до этого колотил с таким упоением, словно собирался проверить, что крепче: его кулаки или плотно сшитый дерматин.

— Не надо. — Я ухватил друга за плечо. Его эмоции, обычно ровные во время тренировок, неожиданно скакнули, выдавая все опасные намерения с головой. Он хотел подойти к Керберу и поговорить с ним. Ничего такого. Но у меня было нехорошее предчувствие, а с недавних пор я доверял своим предчувствиям безоговорочно.

Фрэй только стряхнул мою руку и ровным шагом направился к боссу.

Главарь банды курил и, прищурившись, глядел в нашу сторону, будто бы зная, что парень сейчас подойдет, будто бы сам подталкивал его. На этот раз рядом с ним был не Монах, а остролицый, поросший с ног до головы черными волосами араб — Бей.

— Что ты сделал с Жабой? Я хочу его увидеть, — резко начал Фрэй, как будто не понимая, чем ему может грозить разговор в таком тоне.

— Ай, красавица, — не к месту произнес и причмокнул араб, но никто, казалось, не обратил на него никакого внимания.

Кербер долго смотрел на отчаянного выскочку, изучая с ног до головы, и неспешно докуривал сигарету. Фрэй не отводил взгляда, словно собирался потягаться с ним в гляделки.

Наконец, курильщик разразился отрывистым лающим смехом:

— Тогда тебе придется прийти ко мне в дом. Напрашиваешься в гости?

— Если так нужно.

— Тебе может не понравиться у меня в гостях. — Главарь выпустил густую струю дыма прямо в лицо Фрэю.

Бей противно захихикал. Бордовый цвет его эмоций был отвратителен и вызывал у меня какую-то незнакомую гадливость. Но я никак не мог определить, что это за эмоции, как будто прежде еще ни у кого таких не встречал.

— Не важно.

Позже я снова вцепился в руку своего друга и практически умолял:

— Не ходи туда. Не надо.

Но я не мог его остановить, на это у меня не хватило бы сил. А Го, как назло, снова шлялся где-то на улице.

Я долго ждал, когда вернется Фрэй. Сердце переворачивалось от предчувствия надвигающейся беды. Но не дождался: усталость после тренировки взяла свое — так и заснул, не раздеваясь, полусидя на кровати.

Разбудило меня настойчивое ощущение, что кто-то находится в комнате. Я открыл глаза и с трудом поднял голову — настолько затекла шея в неудобном положении. В темноте, прореженной лишь светом электронных часов на столе, стоял Фрэй. Он повернулся ко мне спиной и, судя по всему, разглядывал свое отражение в осколке зеркала, прибитого к стене.

Неожиданно сильно резануло в груди, потом еще раз и еще, до горячих искр, словно бы высекаемых металлом о метал. Я сначала свернулся в клубок, затем, не удержавшись, сполз с кровати на пол.

Боль все не прекращалась, наоборот усиливалась, становясь изощренней, будто дергая за нервы, оттягивая их, каждый в отдельности, все вместе, выжигая, вытравливая. Я застонал и начал кататься по полу, скребя ногтями по груди, готовый раскрыть грудную клетку и выскрести все содержимое начисто. Чтобы ничего не осталось, чтобы нечему было больше болеть.

Не знаю, сколько времени прошло, но внезапно боль кончилась, словно ее отрезали раз и навсегда. Из моего горла вырвался вздох такой глубокий и громкий, что звук заполнил всю комнату. Так вдыхают воздух люди, только что выбравшиеся из-под воды или сбросившие удавку с горла. Широко раскрытыми глазами я некоторое время смотрел в потолок, не понимая, что произошло. Затем перевел взгляд на Фрэя — уж слишком тихо было в комнате.

Он смотрел на меня полуобернувшись, холодными глазами, которые были словно подсвечены изнутри. Абсолютно стеклянными глазами. Затем у него в руке сверкнул нож — та самая «Вишня», с которой он никогда не расставался.

Словно во сне я наблюдал, как он поднимает лезвие, снова поворачивается к зеркалу и одним долгим сильным движением проводит ножом по своему лицу — от скулы до подбородка.

Плоть раскрылась как в замедленной съемке, кровь ползла лениво, хотя на самом деле такого быть просто не могло. Кое-где, как мне показалось, я увидел белую блестящую кость.

От ужаса я не мог закричать, крик застрял в горле. Фрэй даже не дрогнул, он смотрел в зеркало и улыбался неповрежденной стороной лица. Эту улыбку я не забуду до конца своей жизни. Так могла бы улыбаться смерть, глядя в зеркало.