Побочный эффект

Перед рассветом

Полная луна вальяжно вывалилась из-за тучи, осветив изгиб железной дороги, проходящей по насыпи. Рельсы заблестели в холодном свете. Там, где железнодорожная круча обрывалась покатыми боками в болото, начинался лес. Он зеленел пышными кронами, тихо переговаривающимся о чем-то своем на июльском ветру. За лесом была деревня, дальше - поле с полуразрушенной церковью, за ним - старый погост. Теплыми летними ночами на рельсах, недалеко от железнодорожного моста через местную речушку, любили собираться подростки. Шумно галдя, они откупоривали пробки с пары бутылок непонятно как приобретенного дешевого вина, и запах спирта с красителями смешивался с со сладковатым запахом цветущих лип и гнилостным воздухом с болот. Тогда Леня снимал со спины гитару, и вся дружная компания горланила те три песни, которые он худо-бедно научился бренчать. Девчонки хихикали и отпихивали наглые руки пацанов, луна заговорщически скрывалась в облаках, дабы не нарушить столь хрупкое, уже не детское, но еще не взрослое. Так продолжалось до первых лучей солнца, когда оно, еще не появившись на светлеющем небосклоне, окрашивало мир в сиренево-алые тона. Тогда ребята вздыхали, и расходились по домам - нужно было успеть пролезть через окна в постели, пока бдительные бабушки и дедушки, обычно встающие с рассветом на дойку коров и покос сена, не натрепали уши.

Но пока рассвет не наступал - это было время первых несмелых объятий и громких песен, разносящихся над ночными болотами. Иногда, когда ребятам надоедало сидеть на хранящих дневное тепло рельсах, они терялись в высокой траве поля за деревней. Они добредали до центра поля, где на взгорке темнели развалины старой церкви. Самые отчаянные залазили на колокольню, деревянная лестница к которой давно сгнила и ее остатки валялись в часовне, черные, мертвые. Еще раньше внутри была каменная витая лестница, но она рухнула вместе с частью стены то ли в войну от немецкого снаряда, то ли еще раньше, когда большевики взрывали церкви по всей стране. Попасть на верхнюю площадку колокольни можно было только по отвесной внешней стене, цепляясь за выщербленные кирпичи, на что отваживались только самые отчаянные, хвастаясь смелостью перед девчонками. Выше была только покатая крыша с отваливающейся черепицей и покосившийся крест на шпиле.

Сейчас же церковь была пуста. Пусто было и поле. Не разносилось эхо песен и смущенных смешков над железной дорогой. Только ночной ветер пригибал высокую траву, словно искал что-то в ее зарослях. Дурная слава болот прокатилась по округе в последние годы.

Несмотря на то, что лето было в разгаре, стылые туманы уже тянулись из-за края болот. Осенью гнилая вода подернется первым льдом; кроны дубов и лип стремительно пожелтеют, а порывы северного ветра сорвут подсушенные августовским солнцем листья и унесут прочь. В мире постепенно станет пусто. Но даже сейчас, в середине лета, это место выглядело покинутым, мертвым.

По железнодорожной насыпи, слегка пошатываясь, шел человек. Сложно было сказать, что понадобилось ему здесь в такой поздний час. Скорее всего, запоздалый гуляка давно и прочно пропустил последнюю электричку, возвращаясь с сельской дискотеки, и теперь добирался пешком до соседней станции. Мимо изредка проносились поезда, идущие куда-то на юг, к теплому и далекому морю. Тогда человек, что-то бубня под нос, спускался с насыпи вниз, шумя гравием, пропуская тяжелые вагоны, сверкающие проносящимися мимо окнами. В мелькающем свете начинали бегать изогнутые тени фонарных столбов, а силуэты деревьев превращались в ночных монстров, тянущих крючковатые лапы к одинокому путнику. Но когда поезд проезжал, все возвращалось на свои места. Тени успокаивались, и человек вновь продолжал свой одинокий путь.

Так было после каждого поезда. Но только не в этот раз. Как только последний вагон промчался мимо, от сплошной темной стены леса отделилась тень. Она неслышно скользила внизу насыпи, двигаясь параллельно ничего не подозревающему путнику, прикрываемая тьмой. Внимательный наблюдатель заметил бы ее еще раньше. Она появилась с полчаса назад, еще когда путник только отходил от теперь далекой станции, мерцающей вдали единственным фонарем. Тень внимательно наблюдала за человеком, скрывшись за густой кроной вяза, и можно было решить, что это действительно просто тень, если бы не ее глаза, горящие нетерпеливым голодом.

Когда до железнодорожного моста через реку осталось шагов сто, очередной поезд оглушительным гудком известил о своем появлении, хотя его и было слышно еще задолго до станции. Путник вновь соскочил вниз по насыпи, скользя ботинками по гравию. Он привычно скатывался во мрак, уходя от смерти в виде поезда, туда, где его поджидала смерть еще более страшная. Когда поезд достиг того места, где с полминуты назад был путник, тень прыгнула. Вагоны с грохотом помчались мимо, поэтому не было слышно ни предсмертного крика, ни алчного, голодного рева. Мечущиеся, словно в агонии, тени деревьев и фонарных столбов не дали бы рассмотреть ту жуткую сцену, которая происходила у подножия железнодорожной насыпи, вблизи мертвых болот, не доходя сотню шагов до моста. Впрочем, и смотреть было некому. Места эти были пустые - кому захочется ночью бродить по болотам?

В пролетающем мимо поезде “Москва-Геленджик” все спали, да и что можно рассмотреть в ночи из несущегося вдоль болот поезда? Лишь в одном из плацкартных купе семилетний пацан, едущий с родителями на море, никак не мог заснуть, и, подложив под голову неудобную плацкартную подушку, смотрел на мечущиеся за окном тени. В какой-то момент, на подъезде к мосту, малышу показалось, что одна тень вдруг накинулась на другую, подозрительно похожую на человеческую. Но эта картина промелькнула настолько мгновенно, что парень не успел сообразить: было ли это на самом деле или же разыгралось его шальное воображение, взбудораженное так долго ожидаемой поездкой? В любом случае, вскоре он заснул, а наутро поезд мчался уже в Воронежской области, пейзажи сменились, и парень вскоре забыл о странных тенях. Еще бы, ведь впереди его ждало море и еще пол-лета каникул! Так что очень быстро он совсем перестал думать о той странной картине.

Рассвет

Валерий Луканов вышел из теплой электрички в сырое утро и поежился. Болотово встречало его не гостеприимно. Если еще вчера был по-летнему теплый денек, то сегодня словно осень обняло мир своими холодными руками, сыпля с неба мелкой моросью.

Электричка загудела, зашипела, и двери с шумом захлопнулись. Медленно набирая скорость, гигантская сороконожка отползала от серой платформы, оставляя Луканова наедине с новым для него миром. Миром, в который он так не хотел попасть.

Валерий обернулся на электричку, словно это была его мать, решившая бросить свое дитя, будучи не в состоянии его прокормить. А может, дите слишком расшалилось и его пришлось бросить? Но не вот так же, выплюнув на безлюдную платформу среди окутанного туманом ничто!

После большого города пустота пугала. Она окутывала пеленой тумана, приглушающего звуки. И даже электричка, что уже скрывалась в его дымке, звучала словно из другого мира. Валерий стоял, не двигаясь, словно боясь нарушить границы нового пространства, боясь признать самому себе что он все-таки оказался в Болотове.

Несмотря на то, что туман скрадывал звуки, в пустой тишине гул удаляющейся электрички был слышен еще долго. Словно ловя прощальный привет из внешнего мира, Валерий вслушивался в этот звук, цепляясь за него сознанием. Но вот гул смолк в туманной дали, и Луканов понял: назад пути нет. Он остался один.

Валерий судорожно сжал увесистый кожаный портфель в руке. В другой у него была ручка чемодана для путешественников. От этого судорожного движения откуда-то изнутри вдруг накатила волна страха, и в груди глухо бухнуло не в такт.

“Только не сейчас!” - пронеслось в голове Луканова. Он замер, прислушиваясь к ритму в груди, готовый в любой момент запустить руку под теплое пальто, туда, где во внутреннем кармане притаилась блистерная упаковка с пилюлями. Он даже почувствовал тактильное ощущение в ладони от мысленного прикосновения к шершавой фольге и каким-то внутренним слухом услышал звук переламывающейся упаковки таблеток. Но сердце решило поберечь Валерия, и вновь вернулось в нормальный режим.

“Плохо, - подумал Луканов. - Очень плохо.”

Нельзя было сказать, что он не предвидел подобное развитие событий. Увольнение, стресс, переезд - и все за пару дней. Даже странно, что приступ еще не накрыл его. В этом случае медлить было ни в коем случае нельзя, особенно учитывая то, что он был на платформе в одиночестве - при реальной угрозе приступа таблетки нужно было принять незамедлительно. Но пугало не это. Пугала частота, с которой он тянулся к пилюлям. И побочные действия при их частом употреблении.

Осознав, что кризис миновал, Луканов сделал глубокий вдох. Прохладный осенний воздух влился в его легкие, принося покой и умиротворение. Валерий пригладил волосы, растрепанные ветром и разгладил свежепоявившуюся складку на пальто. Что бы ни произошло в его жизни - внешне все должно выглядеть достойно.

Сельский воздух пойдет тебе на пользу, вспомнил он слова бывшего заведующего клиникой Соловьева. В груди моментально разлилась тяжелая злость вперемешку с обидой. Впрочем, злиться и обижаться тут можно было только на себя, и Валерий отлично это понимал.

Платформа, утопающая в клочьях тумана, была девственна пуста. “Где же встречающий?” - с раздражение подумал Луканов. Он таки запустил успевшую озябнуть руку под теплое пальто, впустив туда стужу, и достал телефон. Но, посмотрев на экран, понял, что пытаться звонить бесполезно - связи не было. На экране высвечивалась надпись “только экстренные вызовы”.

Стоять было холодно, и Валерий, подхватив чемодан, двинулся в сторону местами прогнившей деревянной лестницы, ведущей с платформы. Колесики чемодана выбивали неровный ритм на выбоине старой платформы, оглашая окрестности таким чужеродным здесь шумом.

Валерий двигался сквозь обрывки не густого тумана. На платформе не было не то что турникетов, но даже будки для продажи билетов. “Да уж, занесло так занесло…” Впрочем, выбирать не приходилось. Прямо от лестницы, утопающей в клочьях тумана, вдаль тянулась мощеная камнем дорога. Не асфальт, не даже бетонные плиты, как бывало на старых военных дорогах, а мостовая! Словно в прошлое попал. Камни разного размера и степени обработки были вкопаны в землю, по-видимому, много десятилетий назад, и сейчас дорога предстала перед Лукановым не в лучшем виде. Мало того, что камни словно разъехались в сторону, обнажив плотно утрамбованную землю, так сама дорога была выпуклая, словно арочный мост, понижаясь от середины к обочинам. Наверное, так строили дороги раньше, когда еще не придумали дренажные каналы, чтобы вода не скапливалась, а может и по какой-то другой причине, которой Валерий не знал, но идти по такой мостовой с чемоданом на маленьких колесиках, предназначенным для идеально ровных городских тротуаров, было невозможно. Первые же метры убедили Луканова в этом - чемодан постоянно заваливался на бок, цеплялся за торчащие из земли камни, грозясь оставить на подступах к Болотову все четыре крошечных колесика. Валерий ругнулся, дотащил чемодан до обочины, и огляделся.

Дорогу окружал сплошной лес. Раскидистые липы и дубы утопали в тумане, по обочинам торчал низкий подлесок. Никаких автобусных остановок или (еще чего удумал) стоянок такси в Болотове не было и в помине. У Луканова снова тоскливо засосало под ложечкой. Захотелось бросить неудобный чемодан на этой идиотской дороге, где сам черт ногу сломит, и броситься по железной дороге к городу с криками “заберите меня отсюда!”, пасть в ноги заведующему и слезно просить взять даже не медбратом, а хотя бы уборщиком. А еще больше захотелось проснуться и осознать, что все это лишь кошмарный сон. И на самом деле он не Луканов Валерий Петрович, доктор Первой Городской Клиники имени Бутенко, а маленький Валера. И за окном не унылое болото, а их деревенский лес. Он вспомнил детство, горячий июль, словно брошенный на сковородку лета. Время часов десять утра, и бабушка уже спозаранку напекла блинов (от дурманящего запаха, заполнившего деревенский дом, урчит в животе). Можно неспешно встать, умыться из колодца родниковой ледяной водой, пройдя по траве босыми ногами, окунуть сонное лицо в отражение, фыркнуть и обдать брызгами лениво развалившуюся на солнце дворнягу. А потом сесть за стол и смотреть, как большие бабушкины руки огромным кухонным ножом режут стопку блинов размером с пизанскую башню. Таких блинов Валерий не ел больше никогда в жизни. Только бабушка владела секретом их приготовления, и огромной чугунной сковородкой, на которой блины получались такого размера, что их приходилось резать на четыре части. Жирные, промасленные, необычайно вкусные! А об ногу уже терлась рыжая кошка, утробно мурча. Маленький Валера подтягивал поближе розетку с тягучим медом, наматывал его на ложку, и смотрел, как он плавно стекает на горячий блин, тая и смешиваясь с домашним сливочным маслом. И время тогда было тоже словно мед - тягучее, сладкое, бесконечное.

Утро

Блистерная упаковка “Лирики” привычно щелкнула под давлением пальцев. Таблетки прорвали оболочку и выкатилась на дрожащую ладонь Луканова. Он судорожным движением закинул их в рот, запил водой и приготовился ждать. Он знал, что сейчас происходит в его организме.

Желатиновая капсула, покрытая тончайшей оболочкой для лучшего скольжения по гортани уже достигла пищевода и начала растворяться в кислой среде желудка. Словно батискаф с бесстрашными спасателями, облаченными в защитный скафандр, проникающий в глубины организма, призванный избавить от боли. И сейчас эти спасатели стремительно выбирались из своей брони. Промедление могло стоить дорого. Приступ эпилепсии мог спровоцировать богатую симптоматику от потливости и головокружения до судорог, галлюцинаций и потери сознания. Поэтому активные вещества вырывались из капсулы, которая уже практически без следа растворилась в желудочном соке, и мгновенно разносились по телу.

Луканов представил, как молекулы прегабалина вместе с кровью разносятся по сосудам. Вот они достигают гипоталамуса и контактируют с опиоидными рецепторами, вызывая обезболивающий эффект. По телу прошла легкая истома, Луканов почувствовал, как расслабляются одеревеневшие было мышцы и вздохнул с облегчением - приступ отпустил. Спасатели успели.

Таблетка "Лирики" была рычагом, перекрывающим канал боли. Что бы ни говорили, доктор знал: волшебная таблетка существует. И даже не одна. И сейчас они у него в кармане, запаянные в блистерную упаковку.

Список побочек был богат: нарушение координации, амнезия, агрессивное поведение, психозы, головокружение, атаксия. А также деперсонализация, бессонница и суицидальные мысли. Среди них была и эйфория, которая наступала, если переборщить. Именно поэтому препарата не было в свободной продаже - уж больно любили "Лирику" наркоманы.

Мир вокруг начал светлеть, словно маленькое невидимое солнце взошло в серой комнате доктора Луканова. Оно залило мягким золотистым светом обшарпанные стены комнаты флигеля, старинное кресло, в котором, наверняка, сидел еще сам помещик, резной стол в центре комнаты, пустой камин, часы на стене в виде деревянного домика с кукушкой, выскакивающей в двенадцать часов (интересно, работают?). Луканов знал, что это его собственное, личное солнце, и оно невидимо для других. Он с упоением откинулся в кресле, чувствуя, как что-то приятное растекается по телу.

Пожалуй, это был самый приятный из всех побочных эффектов, которые он знал - легкая эйфория. Только это сейчас и могло скрасить его жизнь, внезапно ставшую такой же серой, как комната в древнем флигеле на краю земли. Две таблетки “Лирики” - и жизнь снова обретала смысл, потерянный где-то там, в коридорах Первой Городской, а мир распускался свежими красками. Главное было не переборщить. Одна таблетка – для профилактики, две снимали приступ и дарили легкую эйфорию. Что будет если принять три - Луканов знал только по учебникам. Дальше он не шел - незачем было пересекать эту хрупкую грань, отделяющую лечение от наркомании, как делали охотники до “Лирики”, любыми путями жаждущие достать запрещенный препарат.

- Ведь я же не наркоман, - сказал Луканов вслух. - Это же просто лечение.

Слова в пустой комнате прозвучали слабо и неуверенно. Из глубины часов на него смотрели нарисованные глаза деревянной кукушки.

Аддиктивный потенциал препарата был достаточно низкий, так как прегабалин, в отличие от препаратов, вызывающих зависимость, не вызывал изменений в структурах системы награды мозга. Внутри сразу же проснулся тот другой Луканов, который не умел врать, и попытался взять слово, но Луканов быстро запихнул его поглубже. Еще не хватало лишать себя последнего удовольствия в жизни, которое и не удовольствие вовсе - спасительный плот в океане эпилептического приступа.

***

Погода окончательно наладилась, как будто кто-то там, наверху, тоже принял пилюлю “Лирики”. Луканов вскрыл одну из досок пола и спрятал туда запаса таблеток - от глаз подальше. Затем он вышел на улицу, поднял голову вверх и зажмурился. Ветер разогнал облака и огненные лучи солнца прожарили землю, испарив туман. Вокруг флигеля зеленели дубы и липы, в их кронах заливались птицы. “Соловьи?” - подумал Луканов и вдруг поймал себя на мысли, что в городе никогда не задумывался о том, как называются птицы. “Наверное, потому, что в городе их не слышно” - решил Луканов. А ведь в детстве, которое он провел в деревне, он не слух умел различать птиц.

Отсутствие тумана впервые позволило Луканову оглядеться. Усадьба располагалась на большой территории в несколько гектар. Главное здание усадьбы, четыре флигеля по сторонам света, да еще несколько небольших строений - остальное занимали дубовые и липовые рощи, поросшие кустарником, да заросли вьюна и диких роз, среди которых вились тропинки, вымощенные камнем. Почти вся территория густо заросла, и было ощущение что бродишь скорее по лесу, нежели по территории работающей клиники. Тропинки явно с трудом отвоевывали пространство у кустарника и высокой травы и облагораживали их как могли - по бокам тут и там из травы торчали деревянные столбы фонарей, кое-где были расставлены вросшие в землю лавочки. Впрочем, это и не город, напомнил себе Луканов. Некому, некогда и незачем, а главное – не для кого разбивать здесь клумбы и делать из леса парк. Деревня на то и деревня - других дел хватает.

Среди зарослей алеющих пунцовых роз выделялись белоснежные бутоны с оттенками шампанского и сливочной ванили. На удивление на стеблях отсутствовали шипы, и Луканов невольно засмотрелся. Белоснежные распахнутые бутоны напомнили ему о мелькающей среди зарослей белом, словно свадебном, платье. Такую нежность и беззащитную открытость он видел только раз в жизни - в детском лице, покоящемся под водами холодной реки.

Ярко-желтая пчела в черную полоску с мерным жужжанием кружила над цветком. Сделав пару кругов, она нырнула внутрь цветка, и почти сразу оттуда послышался отчаянное жужжание. Луканов присмотрелся - пчела умудрилась с разгона застрять меж двух лепестков. Ей оставалось только отчаянно молотить воздух невесомыми крыльями.